Другое Слово о полку Игореве. В. П. Тимофеев предисловие два столетия прошло со времени опубликования «Слова о полку Игореве»



жүктеу 6.43 Mb.
бет1/34
Дата14.07.2016
өлшемі6.43 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34


Другое Слово о полку Игореве.
В.П. Тимофеев
ПРЕДИСЛОВИЕ
Два столетия прошло со времени опубликования «Слова о полку Игореве», и двести лет не прекращается полемика вокруг этого произведения. И. Шкляревский отметил «странную силу притяжения», породившую тысячи исследований и переводов, профессиональных и любительских. Однако можно ли считать странным то, что ускользающий смысл произведения требует все новых и новых объяснений?

Подобно тому как поэтический восторг Пушкина разбился в свое время об ученые аргументы М. Каченовского, считавшего «Слово» подделкой, так восхи­щение ясными образами меркнет, смешиваясь со смутной неудовлетвореннос­тью от натянуто-фальшивой «образности» «темных мест». В тексте «Слова» их насчитывают с полтора десятка, на самом же деле непонятых фрагментов куда больше. И ладно бы речь шла о второстепенных эпизодах, допускающих сво­бодные разночтения...

Зачин в общепринятых толкованиях погружает нас в языческую старину, где вещий сказитель то ли растекается мыслью по древу, то ли скачет белкой, а раненая лебедь воспевает славу Ярославу. Не странны ли такие образы и не отсюда ли черпает вдохновение «натужное мифотворчество» толкователей (А.К. Югов)? В преддверии кульминации, «Злата слова Святослава», князь излагает боярам не сон, но тяжелый горячечный бред — с разверзающимися до самого синего моря оврагами или несущимися к нему дебрями. И это — вопреки всем литературным канонам, где сон непременно предвещает явь. Наконец, в финале мы узнаем об авторах Бояне и Ходыне — любимцах, а точ­нее — желанных, возлюбленных («хотях») князя Олега.

Такие толкования — не просто плод недоразумения. Это итог двухсотлет­ней истории изучения «Слова». Итог неутешительный, поскольку образный строй памятника полностью ими разрушен. И сколь бы плодотворным ни было уточнение деталей, исторических либо литературных, они так и не сложились в общую картину.

В 1840 году Осип-Юлиан Сенковский язвительно заявил: «Что хотите го­ворите, никак нельзя принять «Слово» за действительный и достоверный памятник! Одно только трудно придумать, кто мог решиться на подделку и напи­сать такую нелепицу!» На скептиков обрушивались волны негодования, одна­ко, откатываясь, они обнажали те же камни преткновения, что служили краеу­гольными для нигилистических конструкций.

«Слово» — позднейшая подделка! В двадцатом веке на этом настаивали Андре Мазон и Александр Зимин, Михаил Успенский и Фаина Гримберг; недав­но ряды скептиков пополнил Эдвард JI. Кинан, приписавший авторство «Сло­ва» чешскому лингвисту Йозефу Добровскому.

В 1887 году Е.В. Барсов отметил, что «всякая отрицательная школа имеет свое значение в науке, но наши скептики по отношению к «Слову о полку Иго- реве» показали такое историческое и литературное бессилие, что в настоящее время не заслуживают серьезного опровержения». Мы можем констатировать, что все еще живем в том самом «настоящем времени»: единственным доказа­тельством подлинности может быть только адекватное прочтение памятника, а не частные споры с его критиками.

Речь идет о постижении смысла «Слова».

В «Сказаниях русского народа» (1841) И.П. Сахаров вопрошал, по-види­мому, риторически: «Могут ли быть верными все изменения, когда критик не понимает главной мысли, той основной идеи, о чем он говорит? Можно ли было ожидать чего-либо дельного, когда все изменения начинаются и окан­чиваются неведением?» Неожиданный ответ ему был дан в следующем столе­тии Д.С. Лихачевым, умиротворяюще заметившим: «Мне кажется, что красо­ту «Слова» подчеркивают даже те «загадочные» места, которые явились есте­ственным следствием его переписки. Если бы в «Слове» не было испорченных переписками (а может быть, и первыми издателями) мест, оно частично по­теряло бы свою привлекательность для современного читателя».

Не все, однако, находили привлекательными явные бессмыслицы и словес­ные ухищрения, принятые научным сообществом из уважения к высоким ав­торитетам. Бурный расцвет любительского «слововедения» стал естественной и, в общем-то, здоровой реакцией на невразумительные «официальные» вер­сии. И по сей день мы находим в переводах энтузиастов точные наблюдения и догадки — увы, также не составившие цельной картины.

Бессилие перед трудночитаемыми отрывками породило устойчивое мнение, будто текст искажен переписками, местами безнадежно. В 1877 году Орест Миллер полагал, что «до невероятности испорченные места... могут быть объяс­нены разве что в случае открытия новых списков памятника (на что, разумеет­ся, плохая надежда)». Это предоставляло своеобразный карт-бланш на весьма вольное обращение с источником. Ныне общеприняты не только отдельные буквенные конъектуры, но и перестановки целых строк. Насколько они обоснованы?

A.C. Пушкин был первым, кто восстал против них: «Толкователи напере­рыв затмевали неясные выражения своевольными поправками и догадками, ни на чем не основанными». А. В. Лонгинов в 1911 году отмечал, что «прибегавшие беспрерывно к прихотливым и легкомысленным поправкам ученые... затемни­ли текст неподлежащим, а иногда и нелепым чтением».

В начале 50-х годов прошлого века к более аккуратному и бережному отно­шению к тексту призывал академик М.П. Алексеев: «В ранних исследованиях о «Слове» кое-что угадано было вернее, чем в более сложных, надуманных, сугубо книжных построениях последующих исследовательских работ об этом памятни­ке». Ему вторил JI.A. Булаховский: «Догадки, допускавшие большие искажения в «Ироической песни о походе», едва ли не в подавляющем их большинстве сейчас должны быть сняты, как не оправдавшие себя; наоборот, именно этот текст, ко­торый дошел до нас в виде первого печатного издания Ф.И. Мусина-Пушкина, дает, при надлежащем его истолковании, наиболее правдоподобные чтения». Увы, Д.С. Лихачев авторитетом своим дезавуировал предостережения коллег...

Другой способ объяснить загадки «Слова» избрали ориенталисты, подход которых вполне исчерпывается универсальным приемом: любое незнакомое слово — «тюркского происхождения, хотя оно... неизвестно в самих тюркских языках». Читатель, по-видимому, получит немалое удовольствие от наблюде­ний за словесной эквилибристикой в восточном стиле, которую мастерски пре­парировал В.П. Тимофеев. Угроза памятнику с этой стороны нешуточна, по­скольку добрая половина исследований вышла из-под пера востоковедов. Есть все же что-то порочное и неуважительное к народу русскому в том, что в каж­дом непонятном слове спешат увидеть «заимствование». Да и политическая мода на «евразийство» гумилевского толка заставляет глубже задуматься о нашей национальной идентичности.

Вряд ли может удивить особое внимание к первому памятнику русской ли­тературы со стороны современных адептов славянского язычества: поиск его следов во многом опирается именно на материалы «Слова». Автор же признан толи полуязычником, толи двоеверцем в стиле Оруэлла; образ Всемирного Дре­ва, языческие божества Див, Жля и Карна, фантастические перевоплощения Бояна и его героев создают впечатление, которое точно определил Зориян-Дленга Ходаковский: будто «славянское младенчество окружено туманом грубо­го невежества и дикости». Любителям языческой архаики Боян представляется неким волхвом-вещуном, отсюда и снисходительное почтение к невнятному бормотанию старца, восхищение перед пугающими образами мифических су­ществ, которыми населили «Слово» комментаторы.

На этом фоне парадоксальной покажется та простая мысль, что выдающее­ся произведение создал образованнейший человек своего времени, человек знакомый с греческими и латинскими авторами, не говоря уже о христианской литературе. Испанский исследователь Хосе Фернандес обнаружил в «Слове» явственные «отголоски произведений, образующих... литературный фон эпо­хи. Это прежде всего Библия, «Хроника» Георгия Амартолы, «Иудейская вой­на» Иосифа Флавия. Автор «Слова» читал эти произведения на старославянс­ком языке». Благодаря исследованию В.П. Тимофеева читатель впервые смо­жет оценить, насколько глубоко пронизано оно библейскими аллюзиями и реминисценциями, насколько мощно повлияли они на образную систему произведения, насколько органично вошли в культуру Руси.

Недавняя критикесса «Слова» Фаина Гримберг под аплодисменты газетно-журнального бомонда доказывала, будто князья Рюриковичи были сплошь без­грамотны, что уж говорить о народе... Недоумение (если не раздражение) вы­зывают берестяные грамоты: откуда, если таковых не нашли в соседней Скан­динавии? Если у соседей есть, то можно допустить, так и быть, для русских, но уж никак не наоборот...

Комплекс национальной неполноценности старательно насаждается воп­реки фактам, очевидным и общеизвестным. Повторим некоторые: Владимир Красное Солнышко с 988 года «нача поимати у нарочитое чади дети и даяти нача на ученье книжное». В монахи постригли отпрысков знатнейших семейств, дабы интеллектуально подкрепить княжескую власть.

А библиотека Ярослава Мудрого? Для Святослава Ярославича был написан знаменитый «Изборник Святослава» 1076 года, да как написан! Еще в 1908 году А.И. Соболевский отмечал, что «простая грамотность не могла сколько-нибудь цениться... ценилось лишь то, что было написано «благохытростне». Изборник исполнен двумя писцами, каждый из которых представлял особую школу кал­лиграфии, графики, орфографии. В существовании разных направлений древ­нерусского письма Л.П. Жуковская справедливо нашла подтверждение «не толь­ко высокого, но и широкого уровня образования в Древней Руси». Изборник за­вершается фразой: «Коньчяшяся книгы сия рукою грешнаго Иоана избьрано из мъногь книгь княжихъ». Видимо, из многих книг еще и не выписывал Иона.

А стоит ли удивляться тому, что двоюродный брат Святослава говорил и читал на пяти языках?

Такова среда, в которой и для которой творил автор «Слова»: это общеевро­пейская культура, складывавшаяся при дворах государей, питающаяся собствен­ными традициями и обогащенная взаимовлияниями. Русский современник скальдов и миннезингеров, чей голос не мог быть одинок в свое время, оказал­ся единственным для нас свидетелем ее расцвета. Иных литературных памят­ников светская культура домонгольской Руси после себя, увы, не оставила. Ре­конструировать ее можно только по крупицам, многие из которых рассыпаны в «Слове о полку Игореве».

Если дальнейшее изложение убедит читателя, двуединая задача этой кни­ги — понять произведение через эпоху и эпоху через произведение — будет ре­шена. Из текста «Слова» исчезнут наконец темные места, с нашей историчес­кой карты — еще несколько белых пятен.

Осталось сказать несколько слов об авторе книги, Вячеславе Петровиче Тимофееве. Его исследовательская и творческая судьба оборвалась трагически рано. Первое научное сообщение, сделанное им на заседании Русского истори­ческого общества, вызвало сначала недоверие, потом удивление, а следом не­поддельный интерес специалистов. Столь основательной и глубокой критики норманизма не слышали уже давно1. Поражала огромная эрудиция, велико­лепная аналитическая точность. От человека в науке совершенно нового этого не ждали.

«Новый человек» пришел из разведки, где прослужил двадцать пять лет. Он владел почти двадцатью языками, в том числе древними. С равной убедитель­ностью он обращался к скандинавским, тюркским и общеславянским языко­вым корням. С дотошностью профессионального аналитика препарировал и сопоставлял источники, исторические реалии, старые и новые гипотезы.

Серия очерков, опубликованных в журнале «Мир истории» в 2001 —2003 го­дах, вызвала живой интерес специалистов и читателей. Теперь, когда наследие В.П. Тимофеева обработано, читатель может оценить его труд целиком.

В.П.Ильин, кандидат исторических наук

О БОЯНЕ И СТАРЫХ СЛОВАХ

Литературный памятник нельзя рассматривать вне его времени. Это — ак­сиома, но, читая многие труды по «Слову о полку Игореве», удивляешься про­извольности толкований и безосновательному отрыву произведения от эпохи Владимира — Игоря. К сожалению, выходящие переводы и комментарии не столько устраняют недоумение от прежних, сколько порождают новые вопросы — а их и так накопилось куда больше, чем вразумительных ответов.

Почему в «Слове» так много «темных мест» и непонятных слов? В «ошиб­ках» ли переписчиков дело? Многие исследователи справедливо отмечают на­меренное «затемнение» Автором стиха — прием, характерный для мировой ли­тературы того времени. Однако не следует подозревать мистификацию в каж­дой неясной фразе. Иногда полезнее просто внимательно вчитаться в текст.

«Не лепо ли ны бяшеть, братие, начати старыми словесы...» — сколько уже на­писано об этих «словесах»! Б.А. Рыбаков считал, что «никакого архаизма, ника­кого подделывания под старину в «Слове» нет». Г.Ф. Карпунин сводит к старым словесам «стиль исторического монументализма», свойственный летописям, житиям и т.п. A.IO. Чернов посчитал, что речь идет о старинной манере песенно­го исполнения, заключающейся в особенном мелодическом произношении твер­дого и мягкого знаков. У Д.С. Лихачева «старые словеса трудных повестий» — это обширный комплекс летописных повестей (а может быть, и былин).

Как-то трудно представить себе, что «старые слова» — это... старые слова, и только! Прислушаемся, однако, к авторитетному мнению А. Баха о герман­ской литературе конца XII — начала XIII века: «Модным словам, почерпну­тым прежде всего из французского языка, противостояла определенная груп­па устаревших слов. Используя их, стремились всерьез или в шутку придать языку архаическую окраску... Наибольшее число архаизмов встречается в ге­роическом эпосе». «Последние настолько стары, что они больше не употреб­ляются», — это из оценки немецких поэтов-миннезингеров Рудольфа фон Эмса, их младшего коллеги.

Введение в текст «старых словес» считалось едва ли не главным литера­турным приемом в период расцвета немецкой рыцарской поэзии (1180—1230).

И в тот же самый период русский поэт гордо заявляет, что ему «лепо бяшеть начата» свое повествование не какими-то, а настоящими «старыми словами». То что архаизмы придают благородную окраску поэтической речи — факт об­щеизвестный, и приемом этим во все времена пользовались выдающиеся по­эты, включая А.С. Пушкина, — вспомним уже при нем устаревшие «персты», «перси», «ланиты», «чело», «длань» и т.п.

Странно, что исследователи, в большинстве своем, не признали Авторско­го намерения всерьез. Некоторые и вовсе решили, что «старые слова» были при­сущи только Бояну, Автор же якобы сочинял «по былинам сего времени», то есть «новыми словами, на новый лад».

Г.О. Винокур — один из немногих, кто обратил внимание (1938), что в «Сло­ве» действительно «отразилась более архаичная стадия языка», указав на крат­кие прилагательные: «храбра и млада князя», «мутен сон», «в пламяне розе» и т.п. Дело обстоит именно так, но краткие прилагательные — лишь малая толи­ка архаизирующих приемов, которыми пользуется Автор. Он мастерски делает свое дело — «затемняя» стих, он уверенно играет на введении «старых словес», играет на разнице старых, утраченных и современных ему значений, играет на омонимах, играет на различных вариантах разбивки текста, — в том числе вкли­нивая вводные слова. Он изобретателен во всем этом, наш Автор, — как самые выдающиеся творцы изящной словесности, будь то исландские скальды или персидские поэты.

Тем самым он создает «двусмыслицы», ставит многочисленные «ловушки» своим читателям-слушателям, в которые мы, потомки, исправно и добросовест­но проваливаемся, после чего обрушиваем праведный гнев на переписчиков. Напрасно. Используемые Автором выражения подчас настолько стары, что бес­полезно искать их в современных «Слову», а тем паче более поздних произве­дениях. Именно в них, в этих «словесах», а не в надуманных «тюркизмах», со­стоит главное и бесспорное доказательство подлинности произведения. Не беда, что «старые словеса» устарели задолго до жизни самого Автора, — их можно все-таки вычислить, основываясь на логике нашего языка (а он у нас очень ло­гичен!), тем более, что сами слова не могли исчезнуть, не оставив следов, иног­да весьма отчетливых, в русском и в других славянских языках. Заметим при этом, что «очевидные» созвучия отнюдь не всегда могут служить подспорьем в нашем поиске.

Каков практический вывод из такого понимания «старых словес»? Мы имеем дело со словами и сочетаниями, относящимися ко времени, предшествовавше­му XII веку. Это осложняет наше положение, ибо древнейшие из имеющихся собственно русских текстов относятся к одиннадцатому столетию. А глубже нет. Однако крупицами-блестками рассыпаны те же слова и по текстам более по­здних веков. Нужно только не лениться, поглядывать под ноги. Но и этого конечно же недостаточно. Существуют словари славянских языков, русских, ук­раинских и белорусских говоров. Есть и ряд важных церковнославянских тек­стов, относящихся к X веку. К нашим услугам есть и самое главное, невероят­ное, по-настоящему сказочное богатство — Библия на церковнославянском языке! Симптоматично признание испанского переводчика, сделанное с три­буны на праздновании 800-летнего юбилея «Слова»: явственно слыша в поэме отголоски Библии, он завидует русским, ибо западные народы в XII веке чита­ли Библию только на латыни. Нам завидуют, но мы не читаем и знать не хотим собственного богатства! Ведь среди сотен публикаций по «Слову» не наберется и десятка тех, где добросовестно обработаны библейские тексты. Кто или что нам в этом мешает?

Всмотримся еще раз в первую фразу «Слова»: Не лепо ли ны бяшеть, братие, начати старыми словесы трудных повестий... Она имеет множество параллелей:


А лепо ны было, братье... поисками отьць своих и дед своих пути и своей чести!

Вам бе лепо первее глаголати слово Божие. А понеже отвергаете е... се обращаемся во языки.

Лепо же есть и то припсати от канон святаго Василья...

Не лепо есть нам, оставльше слово Божие, служити трьпезам...

Несть ми лепо судить епископу, ли игуменом, ли смердом!

Встани, неси умерл, несть бо лепо умрети, веровавшу в Христа...



Нам, чающим присещениа кадилнаго, не лепо с леностию стояти... на место свое шедше и стати ны лепо есть с всякою кротостию.

Не лепо есть мужу иудеанину прилеплятися или приходити ко ино­племеннику.

Его же (мщения) не бяше лепо створити, дабы Бог отместник был.


«Не пристало ли нам, братья, начать старыми словами печальные повес­ти...» — так звучит зачин в наиболее квалифицированном из имеющихся на се­годняшний день переводов. Принадлежит он Д.С.Лихачеву. Большинство дру­гих исследователей оказались зачарованными словом лепо в значении «краси­во, хорошо» (лепей — «красивей, лучше», лепота — «красота»). Как легко убедиться из вышеприведенных примеров, «лепо есть» и «нелепо есть» в соче­тании с инфинитивом глагола передают не понятие красоты и удобства, а идею долженствования. Из этого следует, что они соответственно переводятся: «нуж­но, должно —- нельзя», «необходимо — не должно», «следует — не следует», «тре­буется — недопустимо». Если же. вспомогательный глагол быти употреблен в прошедшем времени (бяшет, было, бе), то все сочетание становится модаль­ным — то есть передает оттенок «(было) бы».

Итак, Автор намерен начати свои повести. Казалось бы, что может быть проще для понимания и перевода? И все же есть некая тонкость, заставляю­щая на этом слове остановиться. Как «почин» обозначает не только начало, но и само начатое дело, так для певца начати означало спеть. Иллюстрацией мо­жет послужить фраза: «К спевающей не примешайся, да не како увязнеши в начинаниих ея» («Не оставайся долго с певицею, чтобы не плениться ее пением»; Сир. 9:4). Иными словами, не начало повести, а вся она будет исполнена «ста­рыми словесы»! Такое понимание позволяет снять недоумение некоторых ис­следователей, не обнаруживших в «начале» каких-либо особенных старинных слов или выражений — хотя мы их увидим и здесь.

Конечно же буквальная передача этой фразы «не следовало ли бы спеть» че­ресчур громоздка, а потому лепо есть переводить: «А не спеть ли нам».

Другое необходимое уточнение связано с «трудными повестями». Это не литературный жанр, а повествование «о трудехъ» — о ратных делах и походах. И применительно к рассказу о битвах совершенно не уместен перевод «горес­тные». Но Д.С. Лихачев, как мне кажется, просто возлюбил этот слезоточивый, чуждый «Слову» образ: трудные повести у него «печальные (горестные) повес­ти», с трудом смешено — «с горем смешано», тугою им тули затъче — «горем им колчаны заткнуло».

Иллюстрациями труда как ратного дела могут служить: «Начнем сказати безчисленыя рати и великыя труды и частыя войны»; «да яко доидоша на трудьника Хръстова Васоя...» («воин-подвижник», чеш. bojovnik); «Ярослав же показав труд свой и победу великую»; «Вы много труда показасте и врагов моих рязанцев одолеете»; «Княже, почто хо- щеши вой трудити?»; «утрудишася варязи, секуще Север»; «а градц- кис людие падоша от труда яко мертвы» (ср. словен. od boja truden — «утомленный в битве»),

В «Слове» есть еще одно подобное место (в «плаче Ярославны»): «на своею нетрудною крилцю» — «на своих нератных крылышках». Они выглядят как явственная антитеза соколиным крыльям ее мужа.

В целом фраза переводится: «А не спеть ли нам, братия, старыми словами сказанья ратные о походе Игоря, Игоря Святославича?»

Продолжим чтение Авторского зачина: «Начати же ся тъй пъсни по былинамь сего времени, а не по замышленiю Бояню».

(Начаться же той песни по былям сего времени, а не по замыслу Боянову. — Пер. Д. С. Лихачева).

Явственное противопоставление «былин сего времени» «замышлениям Бояновым» породило устойчивое мнение, будто Автор противопоставляет себя — вещему певцу. Вопреки совершенно ясному, недвусмысленному указанию ав­торства в финале: «Рекъ Боянъ Иходына, Святъславля песнотворця стараго вре­мени Ярославля, Ольгова коганя» — возникли многочисленные версии о двух сказителях (Боян и Ходына у Д.С. Лихачева), живших то ли одновременно, то ли с интервалом в целое столетие.

Как-то неловко одним махом перечеркивать все эти изыскания, однако воз­никли они из превратного понимания всего лишь нескольких строк. Путаницу легко преодолеть при правильном переводе замышлений. Одно из незаметных, на первый взгляд, «старых словес», означало отнюдь не замысел в современном смысле. Боян, постоянно говоря о себе в третьем лице, с самого начала просто предупреждает, что на сей раз начнет повесть с сегодняшних дел, а не с обыч­ных воспоминаний. Замыслити = заити мыслию, вспомнить, образовано подоб­но внушити = вняти в уши.

В Псалме 76:4 читаем: «Помянух Бога и возвеселихся», в более же древних вариантах было: «заiдъ мыслию Бога, поглумляхся». Помыш­лять в значении «вспоминать» имеется также и в «Каноннике»: «Уже рыдаю и содрогаюся страхом... помышляя моя содеянная».

О чем именно вспоминал обычно Боян, «соловей старого времени», мы выясним в следующей главе, а пока подведем первый итог исследования пере­водом:


Не лъпо ли ны бяшетъ, бpaтie, начати старыми словесы трудныхъ повестiй о пълку Игоревъ, Игоря Святъславича? Начати же ся тъй пъсни по былинамь сего времени, а не по замышленiю Бояню.

А не спеть ли нам, братия, старыми словами сказанья ратные о походе Игоря, Игоря Святославича? Начинается же эта песнь с былей сегодняшних, а не с воспоминанья Боянова.



ДРАМА НА ОХОТЕ





Боянъ бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мыслию по древу, серымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы. Помняшеть бо рече, първыхъ временъ усобице. Тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей; который дотечаше, та преди песнь пояше старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю предъ пълкы касожьскыми, красному Романови Святъславличю. Боянъ же, братие, не 10 соколовь на стадо лебедей пущаше, нъ своя вещиа пръсты на живая струны въскладаше; они же сами княземъ славу рокотаху.

Боян же вещий, если хотел кому песнь воспеть, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, си­зым орлом под облаками. Помнил он, говорят, прежних времен усобицы. Тогда пускал десять соколов на стаю лебедей, и какую лебедь настигали — та первой и пела песнь старому Яросла­ву, храброму Мстиславу, что зарезал Редедю пред полками касожскими, прекрасному Роману Святославичу. Боян же, братия, не десять соколов на стаю лебедей напускал, но свои вещие персты на живые струны воскладал, а они уж сами славу князьям рокотали2. (Пер. Д. С. Лихачева)




Выражение «песнь творити» переведено Д.С. Лихачевым точно — как «вос­петь», но не «сочинять» песнь. Другие переводчики не учли старославянских и древнерусских выражений: молитву творити — «молиться», съвет творити — «совещаться», плачь творити — «оплакивать», память творити — «поминать», обиду творити — «обижать» и т.п. Куплю створити тоже есть не «организовать, создать торговлю», а элементарное «торговать». Так что песнь творити есть про­сто «петь, воспевать», но вовсе не «сочинять».

Однако «аще кому хотяше песнь творити» — вовсе не означает, что «песнь-славу» князьям Ярославу, Мстиславу, Роману или кому-то еще Боян пропел лично, в их присутствии. Ведь мы и сегодня «поем славу (кому?) Александру Невскому», рассказывая нам о его деяниях. Так же Боян в с воих песнях обращался не к самим князьям, а ких памяти.

В «Задонщине» утверждается, что «гораздый гудец» пел песни князьям, жившим намного раньше перечисленных. Однако это отнюдь не говорит о том, что он был их современником – он также пел о них. Нечто подобное мы увидим и в отрывке, где речь идет о Всеславе Полоцком: «Тому вещей Боян и пръвое припевку, смысленыи, рече». Перевод в обоих случаях должен быть: «О нем», а не «Тому».

После этого небольшого, но важного уточнения мы подходим к одному из самых запутанных фрагментов «Слова».

Как же далеко мы ушли от изначального, так и оставшегося непонятным, значения, если не привычного, не задумываясь, говорим: «Растёкся мыслию по древу» - об излишне многословном ораторе, который не умеет собраться с мыслями! Это оттого, что саму «мысль» мы воспринимаем в произведении буквально. Можно, правда, по-другому. Опираясь на соседствующих в тексте волка и орла, в «мысли» пытались угадать еще одно живтоное, а именно «мышь» или6 что предлагают гораздо чаще, белку-летягу «мысь», замеченную когда-то в говоре Опочецкого уезда Псковской губернии. Из этого прочтения и родилось предположение о причастности «Слова о полку Игореве» к мифологии «вселенского древа», по стволу которого якобы носится белка, олицетворяющая связь между умершими предками (в корнях), действительностью (ствол) и богами (в ветвях). Предположение совсем не безобидное, поскольку сразу же, с первых строк, настраивает читателя на восприятие произведения как чисто языческого.

Если все же согласиться с мнимой опиской переписчика, то как соотнести белку-мысь с опять-таки «мысленым» (а не «мысиным») древом, по которому несколькими строками ниже скачет «соловей старого времени Боян»? Быть может, в обоих случаях речь все же о «мысли»? Но каким это образом она «течет по дереву»? И по какому именно?

По «дереву познания»? По «вселенскому»? По деревянным гуслям?

Неужели «мысли Бояна текли в вершину, как соки по древу», или он «расцветал мысленно кудрявым деревом», или «раскидывался в ветви мыслями», как объяснили это место в XIX веке А.Вельтман, С.Кораблев и Д.Минаев?

И, наконец, ключевой вопрос. Какова связь текущей мысли с упомянутыми здесь же представителями животного мира и, главное, с усобицами – явлением чересчур диссонирующим с неумеренно сказочной и внешне благополучной запевкой?

Но довольно пока вопросов. Попробуем поискать хотя бы некоторые ответы.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет