Творческий театр и театральный конструктивизм спб., 1995. 255 с



жүктеу 3.86 Mb.
бет1/21
Дата14.06.2016
өлшемі3.86 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
Титова Г.В.

Творческий театр и театральный конструктивизм


СПб., 1995. 255 с.
Введение 3

Глава первая.


Творческий театр (Театрально-эстетическая концепция Пролеткульта и театр эпохи «военного коммунизма») 13

I. Триада А. А. Богданова и философско-эстетическая платформа Пролеткульта. 13

II. «Творческий театр» П. М. Керженцева 35

1. Критика буржуазного театра 37

2. Искусство или творчество? 43

III. Творческий театр и профессиональная сцена 58

Глава вторая.
Театральный конструктивизм: идеи и метод 89

I. Образы будущего: предыстория и социально-эстетические аспекты конструктивизма 93

II. Конструктивизм и театр

1. Три точки зрения 110

2. Еще о празднествах: декор зрелища 116

3. Искания новой сцены: МХТ 122

4. Вариант Таирова 131

5. Мейерхольд: становление конструктивистской методологии 150

6. Конструктивизм и биомеханика 193

7. Конструктивизм или экспрессионизм? 212

Заключение 229

Цитируемая литература 233


{3} Введение


Современное театроведение добилось немалых успехов в изучении раннего послереволюционного театра. Очевидно, однако, что большинство монографий, документальных изданий появилось во второй половине 1960–х — первой половине 1970–х годов — затем их число резко падает. 1920–е годы попадают в издательскую «опалу», мотивируемую тем, что в этом периоде уже все и хорошо исследовано. Между тем любому профессиональному историку театра ясно, что многое исследовано не так уж хорошо, а многое не исследовано вовсе. Негласный запрет на сколько-нибудь серьезное изучение 1920–х годов (не только в области театра), несомненно, был связан с эпохой застоя, пережитого советским обществом: застойные процессы современности ищут в истории периоды зеркальных отражений; им нужны исторические подобия, а не революционные антиподы.

Наибольшие препятствия воздвигались перед трудами эстетического, теоретического профиля, если, разумеется, они касались 1920–х годов с их, характерной для послереволюционной эпохи драматической, конфликтной, содержательной борьбой художественных идей — об эстетике 1930–х годов можно было писать сколько угодно, увеличивая полки пухлых книг о социалистическом реализме.

Сегодня бесперспективно изучать историю театра в отрыве от его теории. Это понимают многие. «В наше время, — справедливо говорилось в редакционной статье журнала “Театр” еще в 1982 году, — как никогда прежде, возникает необходимость теоретически осмыслить своеобразие театрального искусства, его специфические средства познания человека и мира, его принципиальные отличия от других искусств, его собственные “содержательные возможности” в сопоставлении с возможностями других искусств и литературы; нужно комплексное исследование театра»1.

Трудно представить себе более подходящий материал для решения этой задачи, чем ранний послереволюционный театр. Все {4} перечисленные проблемы «комплексно» наличествовали в живом театральном процессе. Задача исследователя, на первый взгляд, проста — выявить эти тенденции. По существу же анализ диалектической связи эстетических концепций революционной сцены с исторически развивающимся театральным процессом весьма сложен, прежде всего, в силу неизученности самих этих концепций.

Данное обстоятельство определило методологию настоящего исследования. Анализ концепций «творческого театра» и театрального конструктивизма неизбежно требовал от автора историко-генетического подхода, изучения материалов периодики и архивов. Но задача исследования не ограничена историческим освещением отдельных концепций: автор стремится к раскрытию их общекультурных истоков, к показу их движения (не только исторического, но и типологического) — от одной к другой, к анализу диалектики их связи с театральным процессом.

И, наконец, главное. В процитированном призыве редколлегии журнала «Театр» обернуться лицом к теории сказано также, что у нас до сих пор «нет работ по общей теории и методологии советского театра как принципиально нового явления в мировой культуре»2. Это неверно. Таких работ как раз сколько угодно (как и во всех других сферах советского искусствознания), хотя понятно, что редколлегия имела в виду нечто более серьезное, чем брошюры с названиями типа «Наш советский театр». Но и любое основательное исследование конкретных явлений советского театра обычно начиналось по крайней мере с указания на эту проблему, с априорного заявления о его новаторстве. В гуманитарных науках, изучающих историю советской литературы и искусства, сложился неписаный канон, согласно которому Октябрь видится пограничной полосой, отделяющей дореволюционную традицию от революционного новаторства.

В книге предлагается другой подход к проблеме традиций и новаторства. Спору нет, социальная императивность несомой революцией классовой установки сказывалась даже на самых традиционных формах любого вида искусства. И все-таки на первых порах революция могла лишь обострить диалектику борьбы традиций и новаторства, характерную для предреволюционного искусства; ей было не под силу сразу провести между ними водораздел. Мысль о традициях дореволюционного театра, которые должны были быть использованы в строительстве театра советского, представляется верной лишь в том смысле, что революция не отменяла протекающий театральный процесс, пусть и стократ стимулированный грандиозным социальным катаклизмом. Иными словами, эта мысль содержательна только при целокупном понимании {5} предреволюционной традиции, естественно включающей в себя как собственно традиционное искусство, так — и в гораздо большей степени — искусство новаторское. При другом понимании проблемы нередко возникает такая «диалектика»: объявленному изначально новаторским советскому театру как бы предписывается задача усвоить опыт именно традиционной сцены (чаще всего XIX века), с которой он к 1930–м годам блестяще справляется.

Сегодня такая позиция кажется неприемлемой. Собственно новаторские достижения советского театра 1920–х годов возникли, разумеется, не на пустом месте и попросту непонятны вне исторической эволюции художественных идей, обуревающих искусство XX века. Знаменитые 1920–е годы начались не в 1921 году, а на сломе веков. К тому же двадцатые годы не только начинают советский театр, но и завершают определенный цикл развития, протекавшего в предоктябрьские десятилетия. Период 1898 – 1923 годов — цельный период русской сцены, обладающий общим комплексом художественных идей. Хронология, впервые выдвинутая П. А. Марковым3, но потом — либо забытая театроведами, либо намеренно исключенная из памяти науки, представляется принципиальной.

Вот почему в книге часто возникают возвраты «назад» — по существу они есть следствие авторского стремления восстановить единство и логику театрального процесса.

Кстати, в самое последнее время об этом всерьез заговорили литературоведы — историки советской литературы. В дискуссии, развернувшейся на страницах журнала «Вопросы литературы», проблема единства русской литературы XX века названа «проблемой проблем», требующей особой «историко-литературной сосредоточенности»4. В ИМЛИ создается новое — «приоритетное — направление: русская литература XX века»5. «Имея в виду создание “Истории русской литературы XX века”, — считает В. Ковский, — необходимо в полной мере выявить не только линии социальной дифференциации между дореволюционной и послереволюционной литературой (этим мы успешно занимаемся вот уже семьдесят лет), но и художественно-интеграционные моменты литературного развития, те “мосты”, которые национальное художественное сознание перекидывало между XIX и началом XX века, между 900–ми и 20–ми годами, между первыми десятилетиями советской литературы и ее сегодняшними художественными исканиями»6. Такой подход кажется нам и наиболее историческим, и наиболее теоретическим.



{6} Спор о «старом» и «новом» в искусстве, характерный, впрочем, для любого этапа его развития, «возник задолго до революции и окрасил собой» 1920–е годы; «дореволюционный “модернизм” перекликался с послереволюционным “авангардизмом”, на всем пространстве XX века звучат вечные, но постоянно меняющие окраску вопросы о взаимоотношениях культуры и цивилизации, разума и инстинкта, природы и техники, города и деревни»7.

Сказанное вызывает стремление автора сопрягать историко-генетический анализ с комплексно-типологическим. Полагая, что сегодняшней театроведческой науке особенно важны исследования собственно театральных идей в контексте широкого социокультурного, эстетического, искусствоведческого окружения; понимая и учитывая каузальную зависимость явлений искусства от своего времени, автор стремится выявить и другую зависимость — конкретного явления от типологической сущности его ряда, найти генетические точки отсчета в развитии самого театра, его исторически складывающихся структур.

Первая глава работы — «Творческий театр» — посвящена театрально-эстетической концепции Пролеткульта в контексте ее исторических корней, связанных с философией позитивизма, эстетикой празднества, а также в соотнесенности с театральным процессом (самодеятельным и профессиональным) эпохи военного коммунизма.

Собственно история Пролеткульта, а также критика его идеологии и теоретической платформы сегодня достаточно полно представлены специальной литературой8. Усилиями современных философов, социологов, историков, эстетиков и литературоведов «исключительно негативный подход к деятельности Пролеткульта», господствовавший до конца 1950–х годов, был преодолен «конкретным и разносторонним анализом материалов и дифференцированным подходом к пролеткультовскому творчеству»9.

Характерно, однако, что среди многочисленных исследований, упомянутых в обзоре В. В. Горбунова (1974), нет ни одной театроведческой работы. Современное представление о деятельности Пролеткульта, сложившееся к середине 1970–х годов, было поэтому заведомо неполным. Ведь театр как самое массовое и самое действенное искусство первых лет Октября привлекал исключительное внимание идеологов Пролеткульта. Попытка «создать новую — пролетарскую, коллективистическую — эстетическую систему», противопоставленную «эстетике буржуазной, индивидуалистической»10, наиболее наглядно проявилась как раз в области театра. Театр, в свою очередь, раньше и яснее других искусств и литературы обнаружил иллюзорность такой попытки.

{7} Нельзя сказать, что театроведение рубежа 1960 – 70–х годов совсем обходило проблему Пролеткульта. Общие сведения о его театральной теории и практике содержатся в первом томе «Истории советского театра»11. Немало новых материалов о деятельности Пролеткульта было введено в научный обиход усилиями составителей «Документов и материалов»12. Эстетические аспекты деятельности Пролеткульта затронуты также в трудах А. З. Юфита13.

Первым специальным исследованием темы является раздел «Театральные студии Пролеткульта» в книге Д. И. Золотницкого «Зори театрального Октября». Глубокий, всесторонний, критически острый анализ театральной практики Пролеткульта вполне отвечает задаче, поставленной себе автором — «освободить историю от легенд и апокрифов», обеспечить надежность «указываемых имен, фактов, дат»14. Для исследования Д. И. Золотницкого характерен отказ от «общих рассуждений», выражающий наиболее плодотворную тенденцию современной литературы о Пролеткульте. В то же время Д. И. Золотницкий в силу специфических задач своей книги уделяет театральной теории Пролеткульта небольшое место, предпосылая разговору о практике театральных студий содержательное, но неизбежно краткое введение.

Между тем театральная концепция Пролеткульта заслуживает самого пристального внимания не только как малоизученная, но важнейшая сторона его деятельности, но и в более широком идейно-эстетическом аспекте. Название известного трактата П. М. Керженцева — «Творческий театр» — представляется автору эстетической формулой русской сцены эпохи «военного коммунизма», а программа театрализации жизни — выходящей далеко за пределы Пролеткульта.

Вторая глава посвящена проблеме театрального конструктивизма. Эта проблема также почти не изучена. Бытующий взгляд на конструктивизм как очередное направление изобразительного искусства, достаточно случайно прижившееся на театре, представляется сегодня ограниченным. Конструктивизм явился самостоятельной эстетической программой, затронувшей все стороны театральной структуры. Его метод оказал мощное воздействие на театр первой половины 1920–х годов. Преодолевая «литературный», иллюстративный подход к назначению театра, конструктивизм, несмотря на ряд отрицательных издержек его платформы, способствовал осознанию театром своей действенной природы, сущностной содержательности. Анализ новых принципов организации сценического действия, нового подхода к природе актерского творчества позволяет объяснить методологическую ценность конструктивизма.



{8} Конструктивизм как метод неотрывен от социалистического движения, бурно убыстрявшего темпы своего развития после победы Октября. Социалистические идеалы создали невиданную прежде общность художников разных стран, отличную от прежних «общностей» «национальных художественных школ или международных стилевых течений»15. Революционный авангард «порывает с былой герметичностью искусства и устремляет свои поиски в сферу социального действия», для него характерно мощно выраженное созидательное, конструктивное начало. «Связанное в советской художественной культуре с пафосом преображения старой России», оно «охватило многие стороны творческой деятельности от градостроительства до стилистики кинематографа и сценографии»16.

Сценический дебют конструктивизма состоялся в 1922 году на площадке театра Мейерхольда. Установка Л. С. Поповой к «Великодушному рогоносцу» определила программность этого спектакля для творческого пути режиссера и открыла новый этап в развитии сценографии. Революционизирующий смысл нового подхода к оформлению был отмечен многими современниками. Немало соображений о новаторстве «Великодушного рогоносца» высказано и современными исследователями. Однако искусствоведы редко рассматривают спектакль в театральном контексте времени, предлагая тем самым сцене (чаще всего невольно) прикладную функцию. Авторов многих современных работ по сценографии прошлого можно упрекнуть в нехватке историзма. И дело здесь даже не в том, что им подчас недостает проникновения в эстетический климат ушедшей театральной эпохи, а в слишком прямолинейном привлечении истории к решению современных теоретических проблем, в прагматическом приспособлении ее к нуждам современной сценографии. Взгляд на историю из современности естествен и закономерен — но история не должна при этом утрачивать своей самостоятельной субстанциальности. Типологический анализ истории искусства, ныне очень популярный и имеющий реальные достижения, нередко обнаруживает, на наш взгляд, очевидную негибкость своей методологии. Подчинение одной проблеме, скажем феномену «места действия» в советской сценографии 1920 – 30–х годов — обширнейшего, разнопланового, разностилевого материала неизбежно ведет к концептуальным натяжкам. Недостаточно учитывается также историческая модификация самих эстетических категорий искусства.

Театроведы, занимающиеся сценографией, также нередко опускают ее соотнесенность с собственно театральной методологией. В попытке избежать нежелательных крайностей этих подходов автор {9} настоящей работы стремится следовать методологии А. А. Гвоздева, т. е. анализировать сценографию только с позиций театра. Глава ленинградской школы театроведения не случайно связывал формирование науки о театре с принципами конструктивизма. «Моя концепция, — говорил он, — вырастала из практики театрального конструктивизма революционного времени»17.

В главе о конструктивизме большое место уделено предыстории метода — формированию конструктивистских позиций в изобразительном искусстве (В. Е. Татлин), поэзии (В. В. Хлебников), а также «исканиям новой сцены», предопределившим методологию театрального конструктивизма.

«Искания новой техники сцены и ее назначение направлялись силами, гораздо более значительными и серьезными, чем простое стремление режиссера эпатировать зрителей или ответить на капризы преходящей эстетической моды. Театральная сцена перестраивалась в преддверии тех небывалых задач, которые готовила для искусства новая историческая эпоха, надвигающаяся эра еще невиданных социальных переворотов, долженствующих преобразовать жизнь во всех ее областях, в том числе и в искусстве»18.

Процитированный отрывок из недавно опубликованной статьи Б. В. Алперса, написанной еще в 1960–е годы, подтверждает значение опережающей свое театральное время театроведческой мысли, не столь уж частое в нашей науке. В 60–е годы проблемами театральной техники, будь то техника сцены или технология актерского мастерства, практически не занимался никто; все были озабочены исключительно «жизнью человеческого духа». Постепенно прояснилось, однако, что пренебрежение важнейшими аспектами собственно театральной сущности способно превратить и эту известную формулу К. С. Станиславского, имевшую у него конкретный технологический смысл, в некое заклинание общегуманитарного свойства для поощрения одних и острастки других. Появись статья «Искания новой сцены» тогда, когда она была написана, ее вряд ли оценили бы по достоинству. Сегодня она кажется в высшей степени актуальной, так как отвечает нашему стремлению теоретически осознать феномен театральности, отстояв тем самым театру в сложной социокультурной ситуации его исторически сложившиеся суверенные права.

«В театре, — писал Алперс, — большую роль играет то, что мы называем материальной культурой, которая всегда несет на себе отчетливую печать определенного исторического времени. Она непосредственно участвует в создании спектакля, в значительной степени определяет его художественный стиль, включая и актерское исполнение. Поэтому в поворотные моменты в истории человеческого {10} общества такое большое значение в развитии театра приобретают вопросы сцены, ее устройства, ее соотношения со зрительным залом. Это — не чистая техника, а, если хотите, — общественная психология, воплощенная в архитектурные формы театрального помещения, в холст, дерево и краски его внешнего устройства»19.

Сходные идеи в 1976 году выдвинул П. П. Громов. По его мысли, «уничтожение границы между зрительным залом и сценой» («соборный театр» Вяч. Иванова) трактовалось Мейерхольдом с точки зрения идеологии и поэтики «новой драмы», чеховской, прежде всего, где героем является «группа лиц», воспринимаемых «комплексно». «Современные люди, изображаемые на сцене, — писал он, — находятся в иных отношениях между собой, чем в прежнем репертуаре, и у них, естественно, иные отношения с залом. <…> Сценическая коробка новоевропейского типа не соответствует раскрытию новой структуры человеческих взаимоотношений, и поэтому ее следует преодолевать, трансформировать»20. Эти глубокие соображения проливают, как нам кажется, должный свет на содержательную конструктивность методологии Мейерхольда. Подчеркивая революционный смысл конструктивистских постановок Мейерхольда 1920–х годов, Алперс не случайно обращается к их истокам, к тому времени, когда у едва сформировавшегося режиссера возникло «ощущение ненужности старой сцены»21.

Теория и практика Мейерхольда в свете интересующей нас проблемы, естественно, занимают значительное место в обеих главах работы. Конечно, Мейерхольд был «центральной фигурой новаторского театра» (А. В. Луначарский), и не только после Октября (в связи с социально-активной направленностью своего творчества), но и в дооктябрьский период. В творчестве Мейерхольда наиболее глубоко преломились идейно-эстетические тенденции времени. Не случайно его искусство оказалось впрямую сопряженным как с концепцией творческого театра, так и с методологией конструктивизма.

Проблема — Мейерхольд и художники — неизбежно возникающая в связи с изучением конструктивизма, недостаточно освещена современным театроведением, хотя в определенных аспектах ее, естественно, затрагивали как биографы В. Э. Мейерхольда, так и биографы художников, с которыми он работал. В книге предпринимается попытка рассмотреть отношения Мейерхольда с художниками как целостную методологическую систему, историческое формирование которой неуклонно вело режиссера к осознанию действенной функциональности всех слагаемых драматического спектакля. В работе предполагается объяснить, как и почему {11} именно сценографические решения, определявшиеся с самого начала режиссерской работы Мейерхольда им самим, стали источником его нового театрального миросозерцания; как и насколько глубоко сумел Мейерхольд преломить новейшие открытия изобразительного искусства и архитектуры в собственно театральной методологии; в какой диалектической зависимости оказались сценографические концепции режиссера от главных факторов театрального спектакля — актера и зрителя; на каких дорогах и каким образом реформировалось не только сценическое пространство действия, но и вся театральная структура, стимулировавшая становление советской драматургии, открыв тем самым новый этап развития русского театра, зафиксированный лозунгом А. В. Луначарского «Назад к Островскому!».

К анализу указанной проблематики привлечены узловые моменты до- и послереволюционного пути Мейерхольда, выбраны те факты его творческой биографии, которые позволяют, на наш взгляд, дать по возможности исчерпывающие представления как об основоположных началах, так и об эволюции творческого метода режиссера, определившего своим целеустремленным поиском магистраль «исканий новой сцены».

Оформившись на раннем этапе русской послеоктябрьской сцены, обе концепции имели не только дальнюю предысторию, но и далеко шагнувшие последствия. По существу это две главные концепции мировой сцены XX века, ибо программа «театрализации жизни», составляющая зерно «творческого» — соборного театра, стирающего профессиональную грань между сценой и зрителем, формировалась одновременно с искусством режиссуры, одержимой волей к профессиональному учету сценических законов, к конструктивной соподчиненности всех слагаемых синтетической театральной структуры.

В советском театре непрекращавшиеся с начала века взаимодействие и борьба названных концепций были к 1923 году, во многом искусственно, завершены. Но сегодня у нас, как и на мировой сцене в целом, борьба продолжается. Тяга к разрушению традиционного института театра столь же сильна, как и усилия отстоять его исторически сложившиеся суверенные права.

Обе концепции имеют отношение к социальному утопизму. Попытка использовать театр как модель гармонического общественного устройства столь же мифологична, как и утопические идеи производственников 1920–х годов, воспользовавшихся сценой для демонстрации на ней образов будущего механизированного «рая». Но в утопизме обеих концепций не было ничего зловредного; {12} их ложный социальный пафос был вполне бескорыстен; театру же они открывали новые перспективы.

В России дооктябрьской поры и первых революционных лет противоборство названных концепций было особенно острым и своеобразным. Различие во взглядах на назначение искусства не ставило художников по разные стороны баррикад, хотя сами они часто и с резкой запальчивостью такие баррикады выстраивали. Великий мастер слова Л. Н. Толстой упорно твердил о безнравственности профессионального мастерства. Почти по-марксистски он утопически пророчествовал будущее, где исчезнут профессиональные художники, получающие вознаграждение за свой бесполезный труд, а искусство будет твориться «всеми людьми из народа» по мере «потребности в такой деятельности»22. «Русскому художнику, — вторил Толстому Блок, — нельзя и не надо быть “специалистом”»23.

Мейерхольд, как никто другой из русских режиссеров, одержимый аналитическим поиском «корня театральности», говорил тем не менее в знаменитых «Глоссах Доктора Дапертутто»: «Театр — искусство, — и в то же время, быть может, что-то большее, чем искусство»24.

Такой взгляд на назначение театра органичен национальной сценической традиции — вот почему две альтернативные тенденции развития мирового театра XX века на русской почве постоянно перекрещивались, а поиски театральной специфичности — поэтики сценического искусства — неизбежно отсвечивали задачей, по-толстовски сформулированной К. С. Станиславским, — «сближать людей между собой <…> служить любви и природе, красоте и богу»25. Не случайно Борис Пастернак называл конструктивистские искания Мейерхольда «футуризмом с родословной»26. Но пример Мейерхольда демонстрирует и альтернативность концепций, объективную неизбежность на данном историческом витке отхода от программы, предполагавшей вернуть театр к его этимологической дефиниции — зрелища — к собственно театру. От действа, самотворимого всенародного праздника, где исполнитель и зритель, стихийно меняясь местами, образуют синкретический феномен театрализованной жизни, — к осознанию собственно театральной материи и ее структурообразующих начал — параллельно тем аналитическим поискам, которые шли на протяжении первой четверти XX века во всех областях новейшего искусства.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет