Вернер Штиллер «агент. Моя жизнь в трех разведках»



жүктеу 2.7 Mb.
бет1/13
Дата22.07.2016
өлшемі2.7 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
Вернер Штиллер
«АГЕНТ. МОЯ ЖИЗНЬ В ТРЕХ РАЗВЕДКАХ»
Оригинал: Werner Stiller. Der Agent. Mein Leben in drei Geheimdiensten, Ch. Links Verlag, Berlin, 2010
Сокращенный перевод с немецкого: Виталий Крюков, Киев, Украина, 2011 г.

Об авторе: Вернер Штиллер родился в советской оккупационной зоне Германии (будущей ГДР) в 1947 году, изучал физику в Лейпцигском университете, где был завербован Министерством госбезопасности ГДР (Штази) в качестве неофициального сотрудника (агента), а с 1972 года стал кадровым сотрудником Главного управления разведки МГБ ГДР, в 1976 г. получил звание старшего лейтенанта. С 1978 года – двойной агент для западногерманской Федеральной разведывательной службы (БНД). В январе 1979 года сбежал в Западную Германию, с 1981 года изучал экономику в университете города Сент-Луис (США). В 1983-1996 гг. банкир-инвестор в фирмах «Голдман Сакс» и «Леман Бразерс» в Нью-Йорке, Лондоне, Франкфурте-на-Майне. С 1996 года живет в Будапеште и занимается коммерческой и финансово-инвестиционной деятельностью.
О книге: Уход старшего лейтенанта Главного управления разведки (ГУР) МГБ ГДР («Штази») Вернера Штиллера в начале 1979 года был самым большим поражением восточногерманской госбезопасности. Офицер-оперативник из ведомства Маркуса Вольфа сбежал на Запад с целым чемоданом взрывоопасных тайн и разоблачил десятки агентов ГДР за рубежом. Эрих Мильке кипел от гнева и требовал найти Штиллера любой ценой. Его следовало обнаружить, вывезти в ГДР и судить военным судом, что означало только один приговор: смертную казнь. БНД охраняла свой источник круглые сутки, а затем передала Штиллера ЦРУ, так как в Европе оставаться ему было небезопасно. В США Штиллер превратился в «другого человека», учился и работал под фамилией Петера Фишера в банках Нью-Йорка, Лондона, Франкфурта-на-Майне и Будапешта. Он зарабатывал миллионы – и терял их.

Первые мемуары Штиллера «В центре шпионажа» вышли еще в 1986 году, но в значительной степени они были отредактированы БНД. В этой книге Штиллер впервые свободно рассказывает о своей жизни в мире секретных служб. Одновременно эта книга – психограмма человека, пробивавшего свою дорогу через препятствия противостоящих друг другу общественных систем, человека, для которого напряжение и авантюризм были важнейшим жизненным эликсиром.


Примечание автора: Для данной книги я использовал как мои личные заметки, так и обширные досье, касающиеся меня и моих коллег по МГБ (около дюжины папок) из архива Федерального уполномоченного по вопросам документации службы государственной безопасности бывшей ГДР. Затемненные в архивных досье места я обозначил в книге звездочками (***).

Так как эта книга является моими личными воспоминаниями, а отнюдь не научным трудом, я отказался от использования сносок. Большие цитаты и полностью использованные документы снабжены соответствующими архивными номерами.


Содержание
Предисловие

Путь в разведку

Первый рабочий опыт

Попытка контакта с другой стороной

Повседневная шизофрения

Сближение с задней мыслью

Новая попытка: «Диана»

Решающий контакт с Хельгой

Радиоконтакт и тайник

Контрразведка начинает поиск

Особый контроль за почтой на Запад

Передача материала по железной дороге

Последние дни «Шакала» в ГДР

Переход


Прибытие в новый мир

Федеральный прокурор приступает к работе

Эвакуация Хельги в последнюю минуту

Горькие потери для ГУР

Маркус Вольф приобретает лицо

«Разведчики» как герои дела социализма?

Охота на «Шакала»

Упущенный шанс

С ЦРУ к новой жизни

Вхождение в мир финансов

Назад в Германию

Осторожные шаги в ГДР

Новые встречи со старыми знакомыми

Последствия дела «Луконы»

Новый старт в Будапеште

Список сокращений



Литература

ПРЕДИСЛОВИЕ
На солнечной террасе моего дома в Сент-Луисе в американском штате Миссури летом 1982 года я начал писать мою первую книгу. За 39 долларов в соседнем супермаркете я купил механическую печатную машинку и начал в привычной манере - двумя пальцами - переносить на бумагу свои воспоминания о пережитом в ГДР. Речь шла о моем переходе в ФРГ в 1979 году и моей работе для Федеральной разведывательной службы в качестве агента в восточногерманском Министерстве государственной безопасности. Но так как БНД была очень озабочена тем, чтобы из моих мемуаров противник не мог сделать никаких выводов о методах ее работы, мою рукопись пришлось существенно переделать и в некоторых местах умышленно «напустить туману». В результате в 1986 году вышла книга «В центре шпионажа», наделавшая много шуму и выдержавшая несколько переизданий.
Сегодня, более тридцати лет спустя после этих драматических событий и через двадцать лет после окончания Холодной войны эти старые меры предосторожности потеряли свою актуальность. Я живу в Будапеште, работаю самостоятельным предпринимателем и могу назвать вещи своими именами, как я сам хочу. И, прежде всего, я могу теперь рассказать о том, о чем прежде говорить было невозможно: о том, что я пережил во время моего сотрудничества с другой стороной: с БНД, а позднее с ЦРУ, которое сделало для меня новые личные данные, ибо Штази охотилась за мной по всей Европе. Эрих Мильке привел в действие весь свой гигантский аппарат, чтобы обнаружить предателя и по возможности вернуть в ГДР, где меня, скорее всего, ожидал бы смертный приговор. Даже в 1981 году один мой коллега (Вернер Теске) был расстрелян за куда меньшие грехи.
Если в Сент-Луисе мне все пришлось писать по памяти, так как мюнхенские коллеги из БНД не дали мне даже взглянуть на вывезенные мною же на Запад из ГДР досье и документы, не говоря уже об информации о подоплеке их собственных действий, то в нынешнее время все оказалось намного лучше. Благодаря архивам немецкого Федерального уполномоченного по вопросам документации службы государственной безопасности бывшей ГДР, а также расследованиям сотрудников Музея Штази в Берлине мне удалось получить доступ к примерно 1800 страницам документов, которые основательно подтверждают значительную часть моей карьеры разведчика и двойного агента.
Из этих досье мне стали очевидны две вещи. Контрразведка МГБ шла буквально за мной по пятам. Если бы 18 января 1979 года мне не удалось через вокзал Фридрихштрассе сбежать в Западный Берлин, меня бы арестовали не позднее 20 января. Тогда я совсем не осознавал степени опасности.
И другой ставший мне очевидным момент: мой побег в истории МГБ стал своего рода рубежом. Как рассказывал мне позже один бывший коллега из Главного управления разведки, то есть, моего прежнего места службы, товарищи там постоянно говорили о добрых старых временах (до Штиллера) и нервозном новом времени (после Штиллера). Во всем аппарате поселился дух глубокой озабоченности: никто не знал, кому теперь можно доверять. Ведь моя карьера была образцовым примером, как из книги: выходец из рабочей семьи из Саксонии-Анхальт, выросший при социализме, средняя школа, изучение физики, член Социалистической единой партии Германии, сначала неофициальный сотрудник (агент) госбезопасности, потом кадровый «чекист», хорошие оценки, перспективный кадр, секретарь партячейки СЕПГ. И если такой проверенный товарищ ни с того, ни с сего предлагает свои услуги классовому врагу и прихватывает с собой на Запад столько материала, что позволяет разоблачить десятки агентов за рубежом, тогда неожиданно возникает вопрос: кто может оказаться следующим? И за первым вопросом мгновенно следуют другие: в чем причина? Можно ли как-то предвидеть такие события? Есть ли соучастники или возможные последователи? Микроб взаимного подозрения и постоянной слежки распространился по всему аппарату, и этот аппарат в последующее время был в большой степени занят самим собой.
В этой книге мне сначала хотелось бы рассказать о моем побеге и его мотивах, отобразив параллельно преследование меня и моей тогдашней помощницы, организованное госбезопасностью. При этом читателю станет понятней суть функционирования МГБ, его гигантские, почти безграничные усилия при поиске врагов и предателей. (Одновременно будут исправлены некоторые ошибки и неточности из прежних публикаций.) За этим последует описание охоты за «Шакалом» или «Пиратом», как меня тогда называли, и моей соратницы «Борсте» («Щетины»). Я расскажу о своем сотрудничестве с Федеральной разведывательной службой, о времени, проведенном в Мюнхене и об озабоченности БНД тем, что меня там могут найти и похитить. Наконец, меня отправили в Америку на три месяца, превратившиеся затем в три года. При этом у меня была возможность немного познакомиться с деятельностью ЦРУ, которая показалась мне значительно более профессиональной во многих аспектах в сравнении со слишком осторожными действиями пуллахских чиновников.
После жизни в трех разведках последовал еще один период, оказавшийся столь же напряженным и интересным: моя деятельность в качестве банкира и инвестора. Я одно время работал для двух крупных банков, которые между тем из-за их авантюрных финансовых спекуляций попали в серьезные передряги: «Голдман Сакс» и «Леман Бразерс». Я заработал миллионы – и потерял тоже миллионы. Мне не стоит объяснять, откуда взялся глобальный финансовый кризис. Я заранее предвидел его и сделал соответствующие выводы.
Вкратце, я расскажу здесь о динамичной жизни, в которую неоднократно вплетались пересекающиеся линии исторической судьбы.

ПУТЬ В РАЗВЕДКУ
Все начиналась классическим образом, как и у большинства молодых людей в ГДР. После поступления в школу в Вессмаре, район Мерзебург, в 1954 году, я стал активным пионером, а в начале шестидесятых годов еще и бойким членом Союза свободной немецкой молодежи. После ужасной войны, последствия которой еще повсюду были заметны в виде развалин и наполовину взорванных бомбоубежищ, и после преступлений фашистов, о которых много говорили в школе, не только наши родители, учителя и соседи искренне верили, что пришло время построить новый и более справедливый мир. ГДР многими рассматривалась как путь к лучшему будущему.
С другой стороны я уже очень рано распознал в себе четко выраженную коммерческую жилку, которая время от времени приводила к небольшим конфликтам. Я постоянно занимался какими-то обменами или перепродажами, что в школе, конечно, не одобрялось. Сначала это был обмен «товар на товар» - до самого конца существования ГДР такие «бартерные сделки» широко использовались и самим государством, а потом и разнообразные сделки «товар-деньги-товар». Хорошей добычей, к примеру, был денежный залог за пустые пивные бутылки, которые можно было собрать после обязательных первомайских демонстраций и последующих дружеских попоек трудящихся на так называемых «народных гуляниях». За сданную бутылку платили 30 пфеннигов, плановой экономике пустая тара требовалась немедленно, чтобы снова запустить ее в экономический оборот. Мой друг Йоахим и я спрашивали лежащих на майской траве людей, не оставят ли они нам пустые бутылки от алкоголя, и обычно слышали в ответ неразборчивое бормотание, что мы трактовали как согласие. Если бы это зависело от меня, то «День солидарности трудящихся» праздновался бы хоть каждую неделю.
В нашем районном центре Мерзебурге к западу от Лейпцига дислоцировался авиаполк непобедимой и легендарной Советской армии. А в соседнем городке Лойне, где, кстати, находился гигантский комплекс химической промышленности «Вальтер Ульбрихт», самое большое промышленное предприятие ГДР с 30 тысячами рабочих, рядом с домом, где мы тогда жили, располагалась довольно известная пекарня с паровым обогревом. Туда каждое утро, как раз ко времени, когда я отправлялся в школу, приезжал грузовик «ГАЗ» защитного цвета. Два советских солдата выносили корзины со свежевыпеченным хлебом и грузили их на платформу грузовика под брезентом. Я как можно чаще старался оказаться там к этому моменту и начинал свою раннюю торговлю. За две бутылки пива по 48 пфеннигов плюс 30 пфеннигов залога (для детишек в ГДР не представляло трудности купить в магазине пару бутылок пива для папы) я получал взамен пригоршню «мишек», этих вкусных наполненных похожей на шоколад смесью вафелек, завернутых в блестящую синюю бумажку с изображенным на ней медведем («мишкой»). Каждый «мишка» был настоящим сокровищем, ведь мои одноклассники с удовольствием отдавали за штуку 20 пфеннигов из своих карманных денег. Каждая такая сделка приносила прибыль как минимум в 100%. (Наверное, именно тут крылись корни моего будущего разочарования в «марксистском» централизованном плановом хозяйстве.) Когда я подрос, место «мишек» в обмене на пиво заняли пачки сигарет марки «Прибой». В каждой пачке было по 25 сигарет с настоящим табаком, а не с махоркой, которую курили обычные солдаты. (Эту смесь крепкого крестьянского табака с соломой и опилками не без причины называли «сталинской сечкой».) Моими торговыми партнерами, впрочем, были не обычные солдаты, которым не разрешалось покидать казармы в одиночку, а старшины и сержанты, а также повара, которым всегда удавалось чем-то поживиться в казарме. Из осторожности я никогда не продавал сигареты на школьном дворе, я передавал их моему шурину и другим заинтересованным взрослым, готовым хорошо заплатить за эти крепкие сигареты. Моя выгода уже всегда значительно превышала 100%.
Но можно было заработать еще больше. В ГДР был ежемесячный журнал под названием «Магацин», в котором кроме развлекательного чтива каждый номер печаталась как минимум одна фотография обнаженных девушек. Нет, ничего непристойного, просто голые женщины. Но я прекрасно понимал сексуальный голод живших по-монашески в казармах советских солдат, ведь не зря они меня частенько спрашивали: «Сестра трах? Трах?» Потому как только мой шурин откладывал прочитанный журнал в сторону, я аккуратно вырезал листок с изображением в стиле «ню» и предлагал его по самой высокой цене. Один солдат даже снял свои часы с руки ради этой картинки.
Мои экономические отношения с Советской властью развивались великолепно и продолжались даже некоторое время после окончания школы. С 1966 года я изучал физику в университете в Лейпциге. 30 километров от дома до университета я проезжал на мотороллере, которому требовалось около четырех литров бензина на 100 км. Литр бензина стоил в ГДР 1,50 марки. Маленькую карманную бутылку водки можно было купить за 3,50 марки. Как только мои советские друзья замечали у меня такую бутылочку, они тут же вытаскивали небольшой шланг и вставляли один его конец в бак своего грузовика (военные автомобили того времени работали в основном еще на бензине, а не на дизельном топливе). А другой конец – после того, как я отсасывал немного бензина ртом – попадал в мой бак. Вскоре мой десятилитровый бачок был полон до краев. А ужасный вкус бензина во рту пропадал после первого глотка водки.
Всё это должно было происходить тайно, потому что частная торговля такого рода была в ГДР, разумеется, запрещена, как, впрочем, высмеивалась и осуждалась любая «тяга к наживе». Я быстро научился быть внимательным, вовремя замечать что-то подозрительное и прятаться в случае опасности. При этом меня это все совсем не волновало, наоборот, я проворачивал такие дела очень спокойно и расслабленно, как нечто само собой разумеющееся. Я совершенно не испытывал паники. У меня было внутреннее спокойствие, которое и в будущем помогало мне сравнительно хладнокровно справляться с необычными ситуациями.
Во время первых четырех семестров в университете всем студентам приходилось пройти курс допризывной военной подготовки, состоявший в основном из маршировки. Но строевая подготовка, с ее хождением в ногу, поворотами, стойкой «смирно» по приказу какого-то придурка – всё это было мне совсем не по душе. Во время моего обучения нашим «отделением» из десяти человек командовала одна студентка, которую предварительно в лагере за несколько недель обучили на инструктора. Потому она свои первые занятия воспринимала очень серьезно. Она муштровала нас изо всех сил, и с таким громким рычанием, что ее лицо сильно краснело – а с этим ее свойством я был знаком по совсем другому поводу. Кроме того, у нее очень учащалось дыхание. Для меня это был знак, чтобы заметно уменьшить свое рвение и начать делать все в медленном темпе. Я все рассчитал правильно. Сначала последовала специальная муштра третьей степени, а потом уже очень специфические индивидуальные занятия. Ну, вот тогда я полностью переходил к делу. Ее лицо заметно краснело, дыхание учащалось. Вышла ли из нее в будущем хорошая преподавательница, этого я не знаю, мы больше никогда не встречались.
Я в принципе ничего не имел против военного дела, но преподавать его нужно было умно и интересно. Тупо, с отключенным мозгом, повиноваться другим – это было мне противно и противоречило моей сущности. После допризывной подготовки желание сделать военную карьеру исчезло у меня раз и навсегда. Совсем иначе относился я к разведывательной деятельности, тем более, что она открывала возможность время от времени открывать окно в широкий мир. На втором курсе я вступил в СЕПГ, так как это было обязательным для успешной карьеры, и потому я не удивился, когда незадолго до окончания учебы на меня вышло Министерство государственной безопасности. В 1970 году я стал его неофициальным сотрудником (агентом).
Оглядываясь назад, я думаю, что на это меня подвигла в первую очередь жажда приключений, и уж точно не идеологическая преданность. Мне прекрасно видны были противоречия между идеалами и действительностью реального социализма, недостатки в экономике были прямо у меня перед глазами, а отсутствие демократии можно было чуть ли не пощупать руками. Я сам на выборах в моем родном городке видел, как водили рукой нашей тяжелобольной соседки, которая была практически без сознания, чтобы добиться стопроцентной поддержки на голосовании спущенных свыше кандидатов от Национального фронта. На период формирования моего политического самосознания припала, к тому же, насильственная коллективизация сельского хозяйства, в ходе которой крестьян правдами и неправдами заставляли «добровольно» вступать в сельскохозяйственные производственные кооперативы. Не говоря уже о культе личности, сначала вокруг Сталина, а потом вокруг Вальтера Ульбрихта, именем которого уже при жизни называли фабрики и стадионы, и который глядел на нас с каждой почтовой марки.
Когда в 1961 году построили Берлинскую стену, альтернативы уже не оставалось. Так как от системы уже невозможно стало убежать, некоторые полностью раскрыли свою сущность. Например, мой учитель обществоведения в старших классах школы вдруг начал хвастаться, что раньше был тюремным надзирателем в «Красном Быке» в Галле. Тюремщик Шмидт, как мы его потом называли, был прекрасным примером ограниченного, глупого и самодовольного человека во власти. Даже другие учителя, некоторые из которых еще помнили гуманистические традиции старой немецкой гимназии, стали сторониться его, чувствуя отвращение.
Руководящая верхушка, которую мы видели в кинохронике и по телевизору, тоже не излучала интеллект и харизму. Что можно было ожидать от людей, не способных к свободной речи и совсем лишенных чувства юмора? Как они могли управлять современным государством и представлять нашу страну на международной арене?

Но что можно было сделать? Открытое сопротивление было точно не для меня, один в поле не воин. Это могло закончиться для меня только тюрьмой. Но молчать, приспосабливаться и послушно делать то же, что и другие – это тоже меня не устраивало. Лучше всего было бы найти какой-то индивидуальный путь, чтобы умом, хитростью и остроумием осуществить мои представления или даже действовать скрытно. Никто не должен был знать, что я думаю на самом деле. Если только представится возможность, я попробовал бы перепрыгнуть «на ту сторону», ведь, в конце концов, мир состоял не только из маленькой ГДР.


Как обстояло дело с моим настроением, Штази попыталась реконструировать после моего побега, и, как выяснилось, в своих выводах она была недалека от истины.

Изначально я хотел изучать медицину, хорошая память и сообразительность располагали к этому. Но мой классный руководитель заметил тогда, что мои шансы на поступление сравнительно невелики, тогда как поступление на факультет физики с моими способностями к математике и с высоким средним баллом, во всяком случае, увенчается успехом. Я последовал его совету. Меня действительно приняли, и я хорошо учился по специальности. Кроме того, мне нравилась студенческая жизнь в Лейпциге, где с середины шестидесятых годов активно выступали многие рок-группы. Однажды мой однокурсник рассказал, что среди лояльных студентов-физиков наверняка вынырнут некие господа в штатском. Он спрашивал, не подходили ли они уже ко мне. Но в то время мною еще совсем никто не интересовался.


Немного пробудился я от политической спячки в 1968 году, когда руководству ГДР во главе со старым Вальтером Ульбрихтом взбрело в голову сделать Лейпциг еще более социалистическим. В ходе выполнения программы по перестройке центров восточногерманских городов, где вместо старых церквей, определяющих облик города, должны были появиться новые здания, предполагалось снести руины старого здания университета в стиле неоклассицизма и совершенно целую университетскую церковь. В головах атеистов у власти новое высотное здание университета имени самого Карла Маркса никак не сочеталось с церковью. Но решение о сносе вызвало жесткую протестную реакцию. Дошло до демонстраций лейпцигских студентов и горожан. Полиция и госбезопасность всеми силами боролась с активными участниками протестов. Последовали многочисленные аресты и исключения из университета. Я тоже участвовал в майских демонстрациях, но держался с краю, а в университете предпочитал помалкивать, как и в дни вступления войск стран Варшавского договора в Чехословакию в августе того же года. В университете меня считали совершенно лояльным студентом.
В начале четвертого курса в одно прекрасное сентябрьское утро 1969 года меня пригласили в одно лейпцигское кафе. Там меня ждал некий человек, который при встрече широко раскинул руки, как будто встречая возвратившегося блудного сына. Я представлял себе конспиративную встречу совершенно иначе. Он представился как Лео Хауштайн и сразу предложил мне коньяк, под которым подразумевалось лучшее восточногерманское бренди. Я отказался, что дало господину Хауштайну повод заказать себе аж четыре рюмки. (На последующих встречах за столом тоже всегда присутствовал как минимум дух вина.) Это была свободная, непринужденная беседа, и организация, которую он представлял, никак не показалась мне опасной или неприступной. Казалось, это были самые обычные люди, как ты и я, с которыми вполне можно было иметь дело. И того, кому «высокий градус» нужен уже рано утром, кажется, легко было бы контролировать. Товарищ Хауштайн к тому же даже подвез меня на своем красном «Фольксвагене-жуке» прямо до института физики, причем его опьянение совершенно не было заметным. Там в машине он и приступил к разговору о деле. Я должен был стать его помощником, и это принесло бы мне пользу. Если бы я доказал свои способности, то, вероятно, мой последний семестр я провел бы в Риме или Лондоне. Что могло быть большим соблазном для запертого в ГДР молодого человека? Это была даже не лазейка под стеной, это просто сносило напрочь целые ворота сарая. Но хорошо обученный кадровый оперативник не забыл напомнить, что без труда не вытянешь и рыбку из пруда. Если меня заинтересовала такая перспектива, то мне сначала нужно будет предоставить некоторые оценки различных людей, как положительные, так и отрицательные. Потом будет видно, подхожу ли я к такой работе, и стоит ли со мной продолжать сотрудничество. ( К счастью, это были единственные отчеты, которые мне пришлось составлять для «конторы», касавшиеся в чистом виде работы политической полиции, слежки за образом мыслей. Но позже я сам давал такие задания своим агентам для сбора данных о настроениях в обществе.)
Впервые я испугался, опосредованно встретив господина Хауштайна в месте, где я никак не мог предположить его присутствие: у моей подружки. К этому времени после окончания первого скороспелого брака со школьной подругой у меня были своего рода любовные отношения из корыстных побуждений с одной парикмахершей, то, что немцы называют «отношениями за жареную картошку» или сексом в обмен на еду. Она была старше меня по возрасту, но очень живой и активной, преданной нашей студенческой среде. Однажды во второй половине дня между «поставкой и оплатой за картошку» она рассказала мне, что пару дней назад у нее был некий господин Лео и пытался немного приударить за ней, причем речь заходила и обо мне. «Глубокое бурение» товарища Лео Хауштайна зашло еще дальше. Моя хорошая подруга Кэте, осведомленная алкоголичка и старшая кельнерша в студенческой столовой, однажды отвела меня в сторону и спросила, что я такого натворил. У нее был «один из этих липких», расспрашивавший ее обо мне.

Очевидно, обо мне рассказывали только хорошее, ибо вскоре я получил новые задания, носившие уже в значительно большей мере настоящий разведывательный характер. Речь шла о сборе сведений о лицах и объектах, о наблюдении и о закладке тайников для связи, или, как их иначе называют, «мертвых почтовых ящиков». Я старался изо всех сил, потому что любой ценой хотел получить билет в Рим или Лондон. Эта стадия проверки и обучения продлилась до середины 1970 года. Я завершил ее успешно и наконец был принят в качестве неофициального сотрудника (НС) Министерства государственной безопасности ГДР. Мой агентурный псевдоним, или НС-имя, было «Штальманн» («Стальной человек»).


Затем меня представили якобы более высокопоставленному товарищу, назвавшемуся «Вернером». Лео меня заранее подготовил, чтобы я в разговоре ничего не говорил о Риме или Лондоне, так как мне собственно не должно было быть известно о такой возможности. Но, как выяснилось, это была передача меня новому оперативнику-«куратору», ибо товарища Хауштайна я больше никогда не видел. Позже я узнал, что Лео в основном использовали в качестве «Ромео». С фальшивым паспортом и вымышленной биографией он ездил в интересные с разведывательной точки зрения места на Западе и завоевывал там сердца одиноких дам, имевших доступ к какой-либо секретной информации. Именно оттуда и взялся красный «Жук» у человека с шармом. Его сотрудничество со мной было очевидно всего лишь временным эпизодом на родине перед следующей заграничной операцией. По-настоящему тщательной проверки моего отношения к ГДР и моей политической надежности он не проводил, это и не было в его духе. Он был, прежде всего, жизнелюбом и весельчаком.
«Вернер», в свою очередь, был намного профессиональней. Он ездил на почти насквозь проржавевшем «Вартбурге», вообще мало думал о внешнем виде, зато был очень внимателен. Его интересовали мои практические дела, то, как я выполнял нынешние задания. Моя предыстория его не занимала, так как он думал, что ее подробно просветил еще товарищ Хауштайн. Но в этом он глубоко ошибался. Только после моего побега в 1979 году всплыли мои прежние грехи. Например, выяснили, что при моем приеме в партию в 1967 году были голоса «против», что для СЕПГ было очень редким случаем, так как в ней обычно все всегда голосовали единогласно. Причиной было мое политически ненадежное окружение и то, что я не отмежевался открыто от некоторых моих друзей. Мой близкий школьный друг через Венгрию сбежал на Запад. Вскоре после этого мой сокурсник Франк Массманн, с которым я тесно общался, попытался сбежать за границу в багажнике, и был при этом пойман. Вместо обычных восемнадцати месяцев он получил за это четыре с половиной года тюрьмы, так как в попытку вывоза была вовлечена его жена, что позволило квалифицировать дело как «создание преступной банды». Лишь потом его удалось выкупить на Запад.
Как я узнал позже, его жизнь в тюрьме оказалась очень непростой по нескольким причинам. Политических заключенных, то есть, преимущественно людей, попавших в тюрьму за попытку сбежать из ГДР, подвергали в тюрьме особо жесткому обращению, из-за чего они объединялись в тесное сообщество и пытались себя защитить. Они объясняли охранникам, что для бедной валютой ГДР они представляют собой важный экспортный товар и рано или поздно окажутся на свободе, тогда как остальные граждане ГДР приговорены к пожизненному заключению в этой стране. Но трагичным было то, что жена Франка ради получения привлекательной работы на тюремной кухне стала любовницей одного из охранников, а тот еще и хвастался перед Франком всеми эротическими подробностями. После падения Берлинской стены они оба, жена Франка и тюремщик, действительно остались вместе.
Параллельно с моим изучением физики и работой в качестве НС я регулярно использовал Лейпцигскую ярмарку, чтобы подрабатывать на ней официантом в столовой. В это время там действительно еще были деликатесы, о которых в остальной ГДР уже никто и не помнил, например, копченый лосось или антрекот. Так как места в ресторане были в дефиците, я мог полностью дать волю своим коммерческим талантам. Заказ каждого столика на вечер происходил только за наличные деньги, и при этом за западногерманские марки. У граждан ГДР не было никакого шанса. Цены на напитки я назначал сам, исходя из предполагаемой платежеспособности клиента. Особенно помогали мне успешные участники выставки с Майна, Изара и Рейна, приглашавшие на ужин своих красивых секретарш или сотрудниц. Они хотели произвести на них нужное впечатление, чтобы легче было продолжить вечер в номере отеля. К концу вечера я сдавал тогда ежедневную выручку в марках ГДР. Это был потрясающий бизнес. (Когда я впоследствии стал банкиром в США, я тоже хорошо зарабатывал на валютных операциях, но даже тогда я не получал такого удовольствия, как во времена моих студенческих подработок на Лейпцигской ярмарке.)
Во время ярмарки госбезопасность поручала мне как интересующемуся физикой студенту входить в контакт с представителями западных фирм, выпускавших научное оборудование. Так мне удалось установить долгосрочную связь с одним западным сотрудником, продолжавшуюся и в дальнейшем. Мой «куратор» «Вернер» был в восторге. Он укрепил меня в моем убеждении, что я в будущем стану неофициальным сотрудником МГБ на Западе.
Когда я подрабатывал официантом не во время ярмарок, мне приходилось больше сталкиваться с туристами из Восточной Европы. И однажды кое-что произошло. Молодая венгерка во время обслуживания вдруг посмотрела мне так необычайно пристально в глаза и еще дала пять марок на чай. Я пропал. Я не знал ни слова по-венгерски, она не знала немецкого, но мы почувствовали, как нас спонтанно тянет друг к другу. Я купил учебник венгерского языка и после четырех недель непрерывной учебы я, самоучка, смог написать первое письмо, а потом дошло и до несложных бесед. «Вернеру», моему оперативнику, которому я сообщил об этой новой связи, все это дело совершенно не понравилось. Частные контакты с иностранцами, все равно, в каком направлении, являются проблемой для любой секретной службы. Но я не был готов отказаться от моей новой счастливой любви. Вопреки любому сопротивлению я, наконец, добился брака с Эржебет в 1970 году. Я понятия не имел, что это событие в корне изменило мои перспективы и полностью разбило мечту о работе на Западе. Кроме того, в реферате физики Отдела XIII Главного управления разведки, занимавшемся атомным шпионажем, не было ни одного физика и поэтому там было предусмотрено место для меня.
Летом 1971 года я окончил университет и стал дипломированным физиком. О трудоустройстве я даже не думал. Этим все равно занималась комиссия по распределению, потому что при поступлении в ВУЗ студент подписывал обязательство отработать первые три года после его окончания там, куда его направит государство. Кроме того, мой «куратор» уже намекал мне, что для меня подберут что-то подходящее. «Мы поговорим, когда ты будешь готов», так мне говорили.
Итак, в конце учебы я, сгорая от любопытства и волнения, отправился на встречу в Берлин, где на конспиративной квартире на Кнаакштрассе в районе Пренцлауэр Берг меня ждали «Вернер» и его шеф «Кристиан». Там они открыли мне, что использование меня на Западе пока не планируется, и мне сначала предстоит доказать свои способности в тайных операциях в ГДР. Если там все пройдет хорошо, то возможно мое поступление на службу в МГБ в качестве кадрового офицера разведки, где мне предстоит заниматься обработкой Запада. С одной стороны, это был шок, так как меня все время удерживал на этой работе лишь стимул будущей работы на Западе. Но с другой стороны, с личной точки зрения меня этот вариант вполне устраивал, так как у нас как раз родилась дочь, и я чувствовал себя в этой семейной ситуации прекрасно. Потом мне сказали конкретно: «С 1 августа ты будешь работать в Физическом обществе ГДР. Твоим шефом там будет товарищ Райнхард Линке. Но, кроме того, ты в основном будешь работать на нас. Твоя цель: работа по поиску и поддержанию контактов в оперативной зоне».
Я был ошеломлен: – А где же я буду жить в Берлине? Но обо всем уже позаботились. После беседы «Вернер» привел меня на улицу Иммануэлькирхштрассе, находившуюся неподалеку. Мы вошли в дом №35, но не стали подниматься по лестнице, а прошли через темный двор на второй задний двор, где он открыл квартиру на первом этаже. Спереди она была зарешеченной, а сзади выходила на третий задний двор с видом на брандмауэр. Нашей молодой семье предстояло прожить здесь два следующих года. Для нашего переезда из Лейпцига нам предоставили старую служебную «Волгу» МГБ. Чтобы ее завести, нужно было стукнуть молотком по стартеру. Вещей у нас было немного.
Физическое общество ГДР размещалось в небольшом офисе на Купферграбен, как раз напротив развалин Нового музея на Музейном острове. Главной целью Физического общества было развитие международного научного обмена, в том числе и между Западом и Востоком. Для этого общество организовывало научные семинары и конференции, на которые приглашали ученых со всего мира. Как я вскоре узнал, в Физическом обществе работала оперативная рабочая группа реферата 1 Отдела XIII Главного управления разведки. Научные конференции служили для установления контактов особого рода. Избранные восточногерманские физики, почти исключительно НС, занимались посетителями с Запада, представлявшими особый интерес, для того, чтобы их потом завербовать для МГБ. Секретарь Физического общества Райнхард Линке, как я потом узнал, был бывшим сотрудником моего будущего отдела, замешанным в деле двойного агента «Алоиса» и потому в качестве наказания перемещенным сюда. Этот «Алоис» был курьером МГБ для связи с западной резидентурой «Хартманн», но одновременно являлся агентом ЦРУ, о чем в ГДР никто не подозревал. Достаточно небрежный подход Линке к работе, а также его склонность к алкоголю привели к тому, что «Алоису» как-то удалось лично познакомиться со всей резидентурой «Хартманн». Одним из источников резидентуры был Харальд Готфрид, псевдоним «Гэртнер» («Садовник»), работавший в ядерном исследовательском центре в Карлсруэ. Из-за каких-то историй с женщинами и излишней болтливости было принято решение «отцепить» «Гэртнера» от резидентуры и руководить им непосредственно из Восточного Берлина, чтобы стабилизировать его поведение. Но до этого так и не дошло. Западногерманская контрразведка, основываясь на информации от «Алоиса», нанесла удар первой. Но на судебном процессе против «Гэртнера» всплыли вещи, которые однозначно указывали на информатора. При следующем посещении ГДР «Алоис» был арестован и вся резидентура «Хартманн» отозвана. Райнхард Линке и другие сотрудники из занимавшегося этим делом реферата были выведены из министерства и как офицеры с особым поручением переведены под «крышу» гражданских структур. По воле судьбы мне в будущем довелось стать начальником Линке и даже курировать «Гэртнера» после его освобождения из тюрьмы и возвращения домой. «Алоис» получил пожизненное заключение.
Во время моей работы в Физическом обществе МГБ проводило самые различные проверки, чтобы выяснить, буду ли я пригоден к службе в качестве кадрового сотрудника. Однажды ранним утром мой оперативный офицер «Вернер» вызвал меня на срочную встречу. Важный курьер, который должен был осуществить «закладку» в тайник в Западном Берлине, вышел из строя, и нужно было его подменить. Выбор пал на меня. Мне нужно было перейти «зеленую границу» на внешнем кольце Берлина, где этим вечером в этом месте специально уберут часовых. Он подробно рассказал мне о местности, и затем мы поехали по направлению к городку Кляйнмахнов на южной окраине Берлина. Приехав туда, мы пересели в переделанный в военную машину «Трабант». Офицер в форме пограничных войск забрал меня и высадил возле пограничных укреплений. Оставшись один, я подкрался к пограничному ограждению. Я нашел дыру в колючей проволоке, пролез через нее и оказался, как полагал, на Западе. Недалеко я нашел описанное мне дерево, в дупле которого я должен был оставить пакетик. Я немного оглядел окрестности, чтобы удостовериться в своей безопасности. И вот, гляди-ка, что я нашел на земле? Пустую пачку от сигарет F6 производства ГДР! Тут же мне стало понятно, что я вовсе не на Западе, а по-прежнему в ГДР, что вся эта операция была лишь проверкой. Потом я сам пользовался этой поддельной «дырой на границе» для проверки надежности моих неофициальных сотрудников.

Характеристика тов. Штиллера, Вернера


31.1.1972
Тов. Штиллер учился на факультете физики в Лейпциге и получил диплом. Он был членом партии с начала, и партийная группа его курса была очень маленькой и слабой (3-4 товарища). Из-за недостаточных профессиональных результатов остальные члены партии на его курсе были исключены, так что на третьем курсе он был единственным членом партии. Позднее присоединились еще товарищи *** и *** (еще кандидаты), являющиеся активными членами Союза свободной немецкой молодежи (руководство ССНМ), сейчас они студенты-исследователи в секции физики. Эти два товарища хорошо знают тов. Штиллера и могут дать о нем более подробные сведения.

Тов. Штиллер был женат. Его жена тоже изучала физику в Лейпциге и хотела вступить в партию. Но так как она ***.

По причине финансовых трудностей тов. Штиллер в свободное от лекций время часто работал на предприятиях и самостоятельно освободился от летнего студенческого труда и подобных мероприятий, что часто оказывало негативное влияние на курс.

Тов. Штиллер не был примером для своего курса, как в профессиональной, общественной (семинары по марксизму-ленинизму), политической, так и в организаторской сфере. На курсе его не воспринимали как представителя партии.

В своей партийной работе, где он в особенности должен был сотрудничать с руководителями групп ССНМ, он не был надежным. Он часто хвастался и задавал на партсобраниях провокационные вопросы по поводу работы ССНМ, но сам выполнял свои поручения очень плохо и только после многократных «подталкиваний». Хотя секция на этом курсе охотно приняла бы больше товарищей, тов. Штиллеру было ясно отказано.

В общем, тов. Штиллер хоть и обладает четкой партийной позицией, которую он защищает, ему недостает зрелости, и он не всегда делает правильные выводы из этой позиции для своего поведения и манеры себя вести.


(рукописная приписка офицера МГБ:

НС «Хаазе», НС Реф. 1 МА секции физики;

Не очень надежен, политически сложно оценить (отказался от переселения), хотя и коммунист.

Штройбель)


(BStu, MfS, ZA 32421/90, Bl. 49f.)
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет