Всеволод Александрович Рождественский родился в 1895 г в Царском Селе в семье законоучителя, который преподавал закон



жүктеу 161.88 Kb.
Дата24.07.2016
өлшемі161.88 Kb.
Игошева Татьяна Васильевна,

профессор кафедры литературы

Новгородского государственного

университета им. Ярослава Мудрого,

доктор филологических наук (Великий Новгород).
«Мой Новгород!»

Всеволод Александрович Рождественский (1895 – 1977)
Всеволод Рождественский – поэт, прошедший непростой путь вместе с русской поэзией ХХ века. Его лирике разных лет были свойственны и романтические интонации, и классические формы, и элегические ноты.

Всеволод Александрович Рождественский родился в 1895 г. в Царском Селе в семье законоучителя, который преподавал Закон Божий в Царскосельской гимназии, где директором в том время был И.Ф. Анненский. В заметке «Немного о себе» он писал: «Рос я в педагогической семье, которой близки были литературные интересы, в парках окружал меня воздух, которым дышали поэты пушкинской плеяды и последующих поколений, а директором моей гимназии был Иннокентий Анненский. Казалось, сама судьба предопределила мне быть убежденным филологом»1.

По рождению царскосел, родовыми корнями он был связан с тихвинской землей, селом Ильинское, расположенном под Тихвином. В своих воспоминаниях «Страницы жизни» Вс. Рождественский писал: «У нашей семьи сыздавна повелся обычай – на лето уезжать из города, но не в дачные местности под Петербургом, а на родное отцовское пепелище, в село Ильинское неподалеку от Тихвина. Там, на лесной Новгородчине, при слиянии рек Тихвинки и Сяси, среди десятка деревянных домиков погоста стояла каменная церковь, построенная еще моим прадедом, протопопом Василием»2. И далее: «…мы выезжаем на старый Новгородский тракт, обсаженный александровскими березками, синеющей холмистой далью перелесков, полей и заречных лесов. Деревни бегут за деревнями, старинные церквушки белеют то здесь, то там. И уже чувствуется впереди свежее дыхание древнего Волхова»3. Рождественский отмечал, что даже речь отца на новгородской земле менялась: «...речь его становится такой же круглой, образной, деревенской, совсем не похожей на ту, какой говорит он в городе. Даже северное ,,оканье” еще заметнее в ней. Еще бы! Это язык его далекой юности, родная Новгородчина, завещанная ему столь привычными к болоту и лесу поколениями»4.

Восприятие Рождественским тихвинского края как лесной новгородчины основано на том, что до революции эти места входили в состав Тихвинского уезда Новгородской губернии. Действительно, Тихвин и тихвинские земли вплоть до мая 1918 г. – до момента передачи их в состав вновь созданной Череповецкой губернии, – входил в состав Новгородской губернии, а до этого в состав Обонежской пятины. После восстановления Новгородской области в 1944 году Тихвин оказался за ее пределами, но факт исторического единства земель (Новгородской и Тихвинской) остается важным для Рождественского.

Рождественский – фамилия, традиционно принадлежащая сословию священников. И память о том, что его прадед был протопопом, а дед – священником, отзывалась не только в семейных преданиях, но и нашла свое место в стихах Рождественского. Таково, например, стихотворение «Требник» 1918 г.:
Где пахнет ладаном и воском

Полузасохших верб пучок,

Не меркнет на киоте блестком

Темно-зеленый уголек.

Цветами вышитая скатерть,

Девичьих четок бирюза

И Тихвинская Божья Матерь –

Большие, как печаль, глаза.

Персты Никола темнолицый

Подъемлет – осенить народ.

Смотрю на желтые страницы,

На тусклой кожи переплет.

С какой тоскою своенравной,

Не пропуская ничего,

Читаю на листе заглавном

Я требник деда моего!

О, давней кротости обитель

И почерк – нет его родней:

«Престола Божьего служитель,

Смиренный Павел иерей».


Церковный, религиозный мир предстает здесь, с одной стороны, в виде исступленной молитвы, сокровенного таинства, с другой – как мир совершенно особой нежной, женственной красоты («Цветами вышитая скатерть», «Девичьих четок бирюза»). Не случайно центральным образом этого стихотворения становится икона Тихвинской Божьей Матери – с большими, как печаль, глазами. Понимание красоты, искусства, лежащего в основании не только культуры, но и церковного действа, позволяет поэту создать поэтическое сближение образов театра и собора:
Погасла люстра, меркнут ложи,

И руку поднял дирижер.

Так упоительно похожий,

Вздохнув, загрохотал собор.


Образ северной, неяркой красоты новгородской земли неоднократно возникает в лирических пейзажах Рождественского.
Я вырос на севере, в тихвинской чаще,

Брусникою вскормлен и мохом обут.

Туман комариный и дождь моросящий

Меня, словно песня, за сердце берут.



<…>

Соснового роспила розовый запах

Мне жарче, чем водки крутая игра,

И сердце, что белка в раскидистых лапах,

Без устали пляшет под взлет топора.

(«Север», 1929)


Однако к пониманию подлинности неброской, сдержанной, сокровенной красоты северной природы Рождественский пришел через бурное увлечение (как биографическое, так и творческое) южной природой. «…Начиная с 1926 года, – вспоминал поэт, – я каждое лето уезжал к берегам Черноморья и постепенно исходил пешком весь Южный и Восточный Крым и большую часть Кавказского побережья. Черное море заслонило от меня на это время все остальные впечатления русской природы. Север, Срединная Россия, Волга остались только детскими и отроческими воспоминаниями, очень яркими, но все же отдаленными. Исконная русская земля, неистощимое богатство и своеобразие нашей северной природы пришли ко мне много позднее, в годы Отечественной войны, когда почти три года довелось странствовать по лесам и болотам Приладожья, вдоль всего течения реки Волхов, в окрестностях Новгорода и в Онежском межозерье»5.

«Всепоглощающая страсть к югу, к морю Крыма и Кавказа»6 отразилась во многих стихотворениях второй половины 1920-х гг. («Севастополь», «Феодосия», «По сухим дорогам Крыма…», «Дворик наш затянут виноградом…» и др.). Вот, например начало выразительного стихотворения «Коктебельская элегия» (1928):


Я камешком лежу в ладонях Коктебеля.

И вот она плывет, горячая неделя,


С полынным запахом в окошке на закат,

С ворчанием волны и трескотней цикад…


Здесь, в этом воздухе, пылающем и чистом,

Совсем я звонким стал и золотистым


Горячим камешком, счастливым навсегда,

Соленым, как земля, и горьким, как вода.


Вот утро… Всё в луче, лазурью пропыленном,

Оно к моим зрачкам подкралось полусонным,


И распахнув окно, сквозь жаркий полумрак

Впускаю в сердце я огонь и Карадаг.


Нужно было действительно всерьез «переболеть» пленительной экзотикой «не пыльного Крыма», а «гордой Тавриды» с ее поэтической мифологией, испить до дна ее неувядаемую привлекательность, чтобы научиться по контрасту с ней видеть поэтичную красоту сдержанного и сурового севера.
Всю ночь березы да болота,

Разлив апрельских сизых вод,

Косящий дождь – и с поворота,

Как семга розовый, восход.

(«Всю ночь березы да болота…», 1939)
Позже Рождественский рассуждал об этом так: «Северная лесная природа стала неразлучным спутником моей юности. Она обогатила меня на всю жизнь неугасимой любовью к деревьям, цветам, воде, ко всякому крупному и малому зверю. И хотя впоследствии приходилось проводить свое лето у теплого моря или в горах Крыма, Кавказа и Средней Азии, – полная то радости, то грусти девушка-береза, грозди брусники на болотных кочках, запахи грибов, прелых листьев, речного тумана живут во мне как ощущение полного и неповторимого счастья»7.

О том же, но уже в стихах:


Было время музыки и книг,

Встреч, разлук, бессонных разговоров,

А теперь понятней мне язык

Тишины и голубых просторов.


Высоко над пламенем рябин,

На заре, прозрачной и нескорой,

Журавли ведут свой легкий клин

В дальний путь, на темные озера.


И отныне в слове у меня

Есть какой-то привкус – легкий, дикий –

Кострового дымного огня

И морозом тронутой брусники.


Тем и жизнь была мне хороша,

Что, томясь, как птица, синей далью,

Русская жила во мне душа

Радостью и песенной печалью.

(«Сердце, неуемный бубенец…», 1926, 1943)
«В 1930-е годы Рождественский много путешествует по стране – Крым, Грузия, Армения, Средняя Азия, Казахстан <…>, занимается поэтическим переводом и при всем искреннем стремлении найти собственное место в современной жизни остается верен своей поэтической природе, романтическому звучанию его лирического дара.

В то же время странствия обострили чувство родины, пробудили воспоминания детства, проведенного в новгородских и тихвинских краях»8.

Пожалуй, наиболее полно это чувство красоты русского Севера выражено в стихотворении «Мой Новгород…» (1939, первая ред.)
Мой Новгород! Навоз в соломе,

«Заборы, яблоки, грачи,

Герань на окнах в каждом доме,

И каша пшенная в печи.


По дымным улицам церквушки,

Проваливаясь в грязный снег,

Как на пригорок побирушки,

Бредут в одиннадцатый век.


Еще и холодно, и рано

Здесь, на Софийской стороне,

Но Волхов блещет сквозь туманы

И гонит зайчиков в окне.


Еще Детинца тусклы ризы,

А даль сквозиста и пуста,

София – голубь мутно-сизый –

В лазурных лужах пролита.


Я знаю: храма белый камень

В струистой солнечной пыли

Не сложен рабьими руками,

А дивно вырос из земли.


И не парчею ветхой славы,

Он белой схимою покрыт.

Он, словно шлем, надвинул главы

И стены выставил, как щит.


Он весь – тугая соразмерность,

Соотношение высот,

Ассиметрия, тяжесть, верность

И сводов медленный полет.


Пчелиный разум Византии

Лепил апсиды и притвор,

Чтоб грозным именем Софии

Остановил он праздный взор.


Но я – задумчив и беспечен –

Иду сегодня, сам не свой,

Как утро прост, как дым не вечен,

По крутолобой мостовой.


А день восходит ясноликий,

А Ильмень-озеро светло.

Но терпким привкусом брусники

Мне все же сердце обожгло.


Над потонувшею Россией

Стою в каком-то смутном сне,

И сизый шлем святой Софии

Мне ясно виден в глубине.


Наряду с поэтическим воплощением северной природой в этом стихотворении Всеволода Рождественского происходит поэтическое открытие русской истории. Новгород предстает здесь в виде Китеж-града, вглядываясь в который, герой стихотворения видит образ «потонувшей России», России, ушедшей в историческое небытие. Удивительно точен в стихотворении образ Софии, который как будто бы вырос непосредственно из этой суровой земли. Он не выбивается из соразмерности и неброскости окружающей его природы, а, напротив, совершенно органичен ей:
Я знаю: храма белый камень

В струистой солнечной пыли

Не сложен рабьими руками,

А дивно вырос из земли.


Сдержанная сила и величие Софийского собора уподоблены внутренней силе и духовной красоте схимника и одновременно с ним древнерусского воина:
И не парчею ветхой славы,

Он белой схимою покрыт.

Он, словно шлем, надвинул главы

И стены выставил, как щит.


Этот образ не просто поэтически красив, но и предельно точен с точки зрения архитектурной. Не случайно искусствоведы, рассказывая и показывая новгородскую Софию, любят цитировать эти строки.

Эстетическое и историческое открытие архитектуры средневекового Новгорода у Всеволода Рождественского состоялось в предвоенные годы. И будущая жена Рождественского Ирина Павловна Стуккей – искусствовед по образованию, ученица Николая Петровича Сычева (профессор Петроградского-Ленинградского университета, а также действительный член многих художественно-археологических учреждений) – также побывала в Новгороде незадолго до войны. Целью этой поездка под руководством Михаила Константиновича Каргера – искусствоведа, автора популярного путеводителя по памятникам древнего Новгорода – было профессиональное знакомство с памятниками новгородской архитектуры и живописи. После войны Всеволод Рождественский уже вместе с женой неоднократно бывали в городе. Приезжали к новгородскому поэту Василию Андреевичу Соколову. В 1960 –х годах московский знакомый Рождественского Ф.Ф. Кудрявцев – инженер по образованию, занимавшийся реставрацией, – на своей машине возил Рождественского с женой по древним городам (Псков, Псково-Печерская Лавра, в том числе и Новгород).

Чувство родины, северной земли, Новгорода, Волхова чрезвычайно обострилось у Всеволода Рождественского во время начавшейся Великой Отечественной войны.

В 1941 г. Рождественский пошел в народное ополчение. «Тогда еще никто из нас, – вспоминал Рождественский, – не представлял себе, что это будет за армия и каковы ее функции – достаточно было того, что люди получали оружие и шли на фронт, а это казалось самым важным и неотложным»9. Поэт сотрудничал в газете Армии Народного ополчения «На защиту Ленинграда». «К началу октября – писал Рождественский, – Армия Народного ополчения, вобравшая в себя огромные массы рядовых ленинградцев. <…> Уцелевшие и получившие боевой опыт люди естественно вливались в ряды регулярных войск. Ополчение скоро перестало существовать. Прекратился и выход его газеты «На защиту Ленинграда» Нас, литературных сотрудников, распределили по многотиражкам воинских частей и газетам города. Я попал в редакцию «Ленинградской правды» на полувоенное, полуштатское положение»10.

В начале 1942 г., в январе он «так и не дождавшись повестки из военкомата» «сложил в вещевой мешок самое необходимое и, почти падая от усталости, напрягая последние силы, перешел наискось по льду Неву и, то пешком, то на попутных машинах, добрался до линии фронта»11. И вскоре оказался на Волховский фронт.

Впечатления, полученные здесь, отражены, например, в стихотворении «Волховская зима»:


Мороз идет в дубленом полушубке

И валенках, топча скрипучий прах.

От уголька зубами сжатой трубки

Слоистый дым запутался в усах,


Колючий иней стряхивают птицы,

То треснет сук, то мины провизжат.

В тисках надежных держат рукавицы

Весь сизый от мороза автомат.


Рукой от вьюги заслонив подбровье,

Мороз глядит за Волхов, в злой туман,

Где тучи, перепачканные кровью,

Всей грудью придавили вражий стан.


Сквозь лапы елок, сквозь снега густые

Вновь русичи вступают в жаркий бой.

Там Новгород: там с площади Софии

Их колокол сзывает вечевой.


В глухих болотах им везде дороги,

И деды так медведей поднимать

Учили их, чтоб тут же, у берлоги,

Рогатину всадить по рукоять!


Образность этого стихотворения берет свои истоки в русском народном творчестве (через некрасовскую традицию) и глубоком национальном чувстве русской истории. По признанию самого Рождественского, «за четыре года, проведенных на Ленинградском, Волховском и Карельском фронтах, пережил едва ли не самый значительный период своего жизненного пути»12.

21 января 1944 г. вместе с политотделом 59-й армии Волховского фронта Всеволод Рождественский входил в освобожденный Новгород. Живое впечатление от увиденного Рождественский оставил в своем письме от 23 января 1944 г.: «Удивителен по смелости и широкому творческому размаху был штурм Новгорода. Наши войска шли по льду озера Ильмень сквозь огневой вихрь, и все было к этому готово.

Город – груда развалин. Трудно себе представить большее варварство. Населения не осталось не единого человека. Все угнаны в рабство, если не считать тех, которых удалось отбить по дороге. Кремлевские башни разбиты и поломаны, но все еще стоят. Все еще высится Кукуй. София цела – но в каком виде! Главный купол (золотой) ободран и пробит во многих местах, стены поцарапаны и местами обнажили кирпичи. Но соотношение архитектурных пропорций и общее очертание силуэта в неприкосновенности. «Корсунские ворота» были увезены нами еще до прихода немцев в надежное место. Внутри – мерзость запустения. Немцы превратили храм в подобие морга. Стены загажены и обожжены так, что на них почти ничего нельзя разобрать. В алтаре – огромная железная печь и невообразимая копоть и грязь кругом. Все ценное ободрано и увезено в Германию уже давно.

Сегодня Спасо-Евфимьевская звонница уцелела чудом, но с содранными, обнаженными до каркасов куполами. И это, если не считать поломанных стен Кремля, – все, что осталось от Великого Новгорода. Жилого города почти не существует.

На Софийской площади – странная картина. Микешинский памятник тысячелетию Руси разобран немцами с тупой педантичностью, развинчен по частям – очевидно с целью вывезти его в Германию целиком (но сделать этого не успели). Теперь бронзовые фигуры раскиданы на снегу. Из-под сугробов торчат руки с занесенными саблями, суровые лица, могучие плечи. Все это производит впечатление поля боя, какой-то гигантской богатырской сечи, где русские великаны положили несметное количество вражеской нечисти. Подступы к городу усеяны таким количеством немецких трупов, что и рассказать об этом невозможно. Есть дорога, где на протяжении километра – сплошная мясорубка. Немцев зажали с двух сторон, искрошили и на земле, и с воздуха.

Дорого обошлось тевтонам двухлетнее хозяйничанье в древнейшем из русских городов! Многое еще можно было бы рассказать об этих незабываемых пяти днях, но все это материал для книги, а не для краткого письма. Я не знаю, как и когда будет восстановлен Новгород, но у меня есть твердая уверенность, что он может быть восстановлен – если не в прежнем своем архитектурном величии, как неповторимый памятник русской старины, то, во всяком случае, близко к своему прежнему облику. В основном София цела, и стены Ярослава Мудрого оказались крепче немецкого варварства»13.

И те же впечатления, отлившиеся в поэтических строках, написанных тогда же, в январе 1944 г.:
В глухих лесах, в Приладожье студеном,

Где древняя раскинулась земля,

Сиял он гордо золотом червленым

Над Волховом встающего кремля.


К нему сходились, словно сестры, реки

Сквозь темные болота и леса,

Товар заморский «из варягов в греки»

несли в ладьях тугие паруса.


Как богатырь в урочище пустынном,

Стоял он твердо – родины оплот,

И этот город в песнях «Господином

Великим Новгородом» звал народ.


Над башнями, над белою Софией

В годину бед, сквозь вражьих стрел дожди,

Здесь вечевое сердце всей России

Набатом пело в каменной груди.

………………………………….

Оно молчит, у свастики в неволе,

Спит город – без единого огня.

Но издалёка в мутном вьюжном поле

Какой-то гул доходит до меня.
То колокола пленное гуденье

Там, в теплой глубине родной земли.

Он нас зовет, он молит о спасенье,

Торопит нас, чтоб мы скорей пришли.


И час настал. В развалинах и дыме

Враг опрокинут танковой волной.

Возносит вновь над стенами крутыми

София купол, черный и сквозной.


Она пробита вражеским снарядом,

Ободран золотой ее шелом,

Но на снегу, со звонницею рядом,

Все полегли, кто встал на нас с мечом.


Гремит орудий слава вечевая,

И медное, как колокол-старик,

Над нами солнце, тучи разрывая,

Раскачивает гневный свой язык.

Радость от встреч с новгородской землей Рождественский стремился передать и своим близким. Так, в письме от 4.06.44 жене, которая с дочерью собиралась возвращаться из эвакуации домой, в Ленинград, он писал: «Пиши мне о всех этапах ваших сборов. Когда поедешь, обязательно опусти письмо в Вологде (поезд стоит долго) и особенно в Волховстрое. Воображаю, как интересно будет тебе вновь проехать по этим местам. И подумай вместе с тем, что твой муж в жестокие январские морозы 1942 г. и 1944 г. сражался подо Мгою за эту дорогу, за то, чтобы теперь по ней свободно могли идти поезда в наш родной город. Вот еще почему я хочу, чтобы ты ехала вместе с Наташей. Пусть она посмотрит в окошко на Волхов, на Назию, на Мгу, на все те места, которые суждено мне теперь помнить всю жизнь. Весь мой предшествующий военный путь связан с этими именами (надо еще прибавить к ним Новгород), вся эпопея славного, навеки славного для Ленинграда Волховского фронта. Теперь я уже не там, и новые географические имена меня окружают, но эти для меня незабываемы…»14

Новгород и новгородская земля остались действительно незабываемыми для поэта. До конца жизни Всеволода Рождественского они входили в сферу его воспоминаний, раздумий и поэтического творчества.


Т.В. Игошева


1 Рождественский Вс. Немного о себе // Рождественский Всеволод. Стихотворения / Вст. ст. А.И. Павловского; Составление, подг. текста и примеч. М.В. и Т.В. Рождественских. Л., 1985. (Б-ка поэта. Б. серия, второе издание). С. 45.

2 Рождественский Вс. Страницы жизни. Из литературных воспоминаний. М., 1974. С. 52.

3 Там же. С. 53.

4 Там же. С. 54.

5 Рождественский Вс. Страницы жизни. С. 398-399.

6 Там же. С. 399.

7 Рождественский Вс. Страницы жизни. С. 73.

8 Рождественская Т.В. От составителя // Рождественский В.А. «Я в этой книге жил когда-то…»: Избранное: Стихотворения. Из писем военных лет. СПб., 2005. С. 4.

9 Рождественский Вс. Страницы жизни. С. 431.

10 Рождественский Вс. Страницы жизни. С. 441.

11 Там же. С. 448.

12 Рождественский Вс. Немного о себе. С. 47.

13 Рождественский В.А. «Я в этой книге жил когда-то…»: Избранное: Стихотворения. Из писем военных лет / Сост. Т.В. Рождественская. СПб., 2005. С. 353-354.

14 Рождественский В.А. «Я в этой книге жил когда-то…» С. 357-358.


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет