Значит, говорят об этом только согласно своим представлениям и своему воображению, которые являются чистейшей фантазией. В



бет7/9
Дата17.07.2016
өлшемі2.07 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9
LVI
Это злоупотребление явно оказывается в наличии огромного множества церковников и бесполезных попов, как белого, так и черного духовенства, в множестве монсеньеров, аббатов, приоров и каноников и в особенности в чудовищной массе монахов и монахинь в римской церкви. Ведь нет никакого сомнения, что все эти люди совершенно не нужны, никакой действительной пользы не приносят, за исключением разве только епископов и приходских священников и их викариев (заместителей). Сами по себе функции епископов или приходских священников совершенно не нужны и бесполезны; однако ввиду того, что они поставлены для наставления в добрых нравах и во всех добродетелях нравственной жизни наряду с проповедью заблуждений и суеверий ложной религии, на них не следует смотреть как на совершенно бесполезных; во всех благоустроенных республиках должны быть наставники, поучающие добродетели и наставляющие людей в добрых нравах, точно так же как в науках и в искусствах. Таким образом, епископы и священники и их викарии имеют на своей обязанности, как они выражаются, руководительство душ и наставление их в добрых нравах, как и в пустых суевериях своей .религии, и, можно сказать, в некотором роде /321/ трудятся для блага народного; в силу этого соображения они имеют некоторое право получать содержание из народных средств и жить на них.
XLVII
Но все эти прочие священники или церковники, все эти аббаты и приоры, все эти каноники и капелланы и в особенности все эти благочестивые и смешные маскарады монахов и монахинь, столь разношерстных и многочисленных в римской галликанской церкви, на что они нужны, какую они приносят пользу? Никакой. Какую услугу оказывают они обществу? Никакой. Какие обязанности несут они в приходах? Никаких. А между тем все они лучше всех обеспечены доходами и всеми благами жизни. Они имеют самые лучшие помещения, самую лучшую обстановку, самые лучшие одежды, самую лучшую обувь, самую лучшую пищу и менее других подвергаются вредным и неприятным действиям непогоды и климата; они не бывают, как все другие, утомлены работой, не знают невзгод и бедствий жизни, не разделяют с людьми их трудов и бичам, от которых страдают люди, не подвергаются1 Если они иногда испытывают болезни или недуги, то встречают такую быструю и заботливую помощь и предупреждение всех своих нужд, что даже недуг почти не успевает дать себя почувствовать. А у монахов особенно обращает на себя внимание следующее: хотя они дают обет бедности, отречения от мира, от всей его пышности и суеты, хотя они дают зарок проводить жизнь в умерщвлении плоти и духа и в неустанных подвигах покаяния, однако в действительности они только и думают о том, чтобы жить в свое удовольствие в свете, обладать богатствами и всеми благами и пользоваться для своей услады всеми удобствами жизни. Поэтому их монастыри имеют вид господских усадеб или царских дворцов, их сады имеют вид земного рая, где собраны все виды цветов и все виды плодов, приятных на вид и на вкус, их кухни всегда обильно .снабжены всем, что может доставить удовлетворение их аппетиту как мясом, так и рыбой, смотря по обстоятельствам и времени года или в зависимости от
1 Пс. 72. /322/
устава их ордена. У них повсюду обширные фермы, которые приносят им большие доходы без малейшего труда с их стороны. Они получают с большинства приходов богатую десятину и часто пользуются сеньориальными правами, так что собирают обильную жатву, ничего не посеяв, собирают ее без усилий и труда с своей стороны. Это дает им возможность сильно богатеть, ничего не делая, жить в свое удовольствие, в приятной благочестивой праздности.

Один орден святого Бенедикта, — говорит Тритем, — знаменитый монах этого ордена, владеет dе jure третьей частью всего достояния христианского мира, и если он не владеет ею в действительности, то только потому, что его обокрали; в настоящее время этот орден, по словам епископа дю-Беллей, так беден, что, по самому скромному подсчету, у него не менее ста миллионов золотом дохода пли годовой ренты. Его аббаты, смирение которых так часто и с таким подъемом, в таком возвышенном стиле хвалит Бернард, первоначально хотели, по словам дю-Беллей иметь все епископские отличия и выступать, как епископы, в сандалиях, перчатках, хитонах, в митре и с посохом, а потом, не довольствуясь изъятием их из юрисдикции белого духовенства, т. е. епископов, они захотели иметь в различных местах свои епископальные суды, не только над братьями из своего ордена, но и над церковниками из белого духовенства, иметь также в синодах главных викариев, фискалов, судилища, одним словом, все то, что принадлежит к епископской власти. Почти во всех епархиях, — продолжает он, — они создали церковь против церкви, сан против сана, авторитет против авторитета, суд против, суда, богатство против богатства и уничтожили весь блеск и все могущество епископского сана. Немногие соборы, — говорит он далее, — не имеют у себя под носом обителей ордена св. Бенедикта, которые во всем становятся им поперек дороги и даже намного превосходят их своим блеском. В городе, где епископ имеет всего шесть тысяч экю дохода, доход монастыря равняется ста тысячам экю, иная обитель имеет пятьдесят тысяч экю дохода в городе, где епископ не имеет двух тысяч ливров дохода. Богатство этого ордена, — говорит автор, — бездонное и безбрежное море. В большинстве епископских городов имеется в каждом бенедиктинское аббатство, великолепие, власть и богатство


1 В книге, посвящённой Гермодору. /323/
этих аббатств всецело затмевают собой местного епископа. Примерами, — говорит автор, — могут служить аббатства Фрескан, Жюмьеж, Ле-Бек, Сентуэн в Руанской епархии. Они намного превосходят богатства епископа св. Ремигия в Реймсе, Сен-Льевен в Бовэ, Сент-Этьен в Каэне, Сент-Сервен в Тулузе, Сен-Мартен в Туре, Сен-Венсэн в Мане, Сен-Мартэн в Кэсе, Сен-Мишель подле Авранша; а сколько еще других примеров, — их можно было бы назвать сотню — подтверждают эту истину! Епископство Парижское, самое многолюдное в Европе и, быть может, во всем мире, не давало и десяти тысяч ливров дохода, пока монсеньер кардинал де-Гонди не увеличил его доходы больше чем впятеро; а между тем оно имело перед собой аббатство Сен-Дени, аббатство Сен-Жермэн-де-Пре и даже приорство Сен-Мартен-де-Шан, один из филиалов аббатства Клюни. Из них последние два аббатства помимо всех отличий епископской юрисдикции и функций епископской власти имели в тридцать раз больше доходов, чем епископ, приорство имело тоже в тридцать раз больше. Бенедиктинцы без сомнения правы, — иронически восклицает епископ дю-Беллей, — низлагая к ногам основателя своего ордена митры и посохи епископов, чтобы показать, что они третируют епископов, как мальчишек. Имеются сведения, что в этом ордене не менее 15 тысяч мужских аббатств, причем все аббаты имеют посохи и митры, и 15 тысяч аббатств женских, аббатисы которых носят посох, а некоторые даже имеют епископскую власть и юрисдикцию с духовными судьями, генеральными викариями, промоторами, трибуналами и синодами, право суда над священниками и белым духовенством. Кроме того имеется еще 14 тысяч приорств, настоятели которых носят посох. Все это лежит у ног досточтимого св. Бенедикта и увенчивает голову благословенных братьев бенедиктинцев.

Одно аббатство в Монте-Кассини, представляющее собой как бы главу всего бенедиктинского ордена, по сообщению монаха этого ордена Стиллатия, простирает свое владычество на пять епископских городов, которые умножают доходы этого аббатства, 4 герцогства, 2 княжества, 24 графства и много тысяч селений, ферм, участков, мельниц, рент; ему принадлежит право на постоянное управление Кампанией, Terra arata и двумя провинциями Неаполитанского королевства. Отсюда можно заключить, что ни один государь в Италии не имеет столько /324/ доходов, сколько одно это аббатство, не считая 30 000 других аббатств того же ордена, из которых каждое владеет весьма значительными рентами и доходами. В этом смысле тоже можно положить под ноги досточтимому св. Бенедикту короны герцогов, князей, маркизов, графов вместе с тиарами, митрами и посохами епископов. Тритем пишет, что Плацид, бенедиктинский монах, будучи послан в Сицилию для распространения там своего ордена, имел такой успех и приобрел такие богатства от моря до моря, что еще до своей смерти приобрел для своего ордена большую часть острова, больше половины, так что король Сицилии был только мелким пайщиком ученика св. Бенедикта.

Кто будет удивляться после этого, — говорит его преосвященство дю-Беллей, — если благословенная братия, монахи-бенедиктинцы, кладет царские короны и скипетры с митрами и посохами к ногам своего возлюбленного отца?

Все прочие монастыри других различных орденов тоже имеют большие имения и доходы, так что о всех можно сказать, что они представляют собой хранилища всех благ, всяческого изобилия и всех богатств. Каким образом они могут согласовать свои мнимые обеты бедности и умерщвления плоти с обладанием и наслаждением столькими богатствами?

Какой-нибудь бенедиктинский монашек имеет на выбор 15 тысяч монастырей, как говорит Тритем, или 57 тысяч, как говорит Фалленгий (оба они — монахи этого ордена); эти монастыри большей частью построены, как княжеские дворцы; спрашивается, может ли этот бенедиктинский монашек выдавать себя или считать себя за бедняка?

Жить в одном из этих монастырей с 50 — 80 или 100 тысячами экю годового дохода, а в случае нужды — в монастыре Монте-Кассини, имеющем около двух миллионов золотом годового дохода на содержание ста или ста двадцати келий монахов, — разве это называется быть бедным? Разве это значит сокрушаться? Разве обладать и наслаждаться столькими благами и жить среди разливанного моря всяких богатств — значит соблюдать обет бедности? Нечего сказать, бедняки, способные возбуждать к себе жалость! Какое злоупотребление и лицемерие! Давать обеты, чтобы так плохо соблюдать их! Какое злоупотребление, какое безумие терпеть и одобрять такие порядки! Какое злоупо- /325/ требление и какое безумие давать и оставлять столько богатств людям, которые делают своей профессией отречение от мира и должны были бы жить в бедности и в суровых упражнениях покаяния! Какое безумие и злоупотребление давать и оставлять столько благ и богатств людям, которые ничего путного не делают и совершенно бесполезны для света! Какое безумие и какая несправедливость позволять стольким бездельникам жить на таких жирных хлебах за счет труда других и быть такой бесполезной обузой для общества! Хотя они владеют очень большими имениями и богатствами, нельзя не сказать, что они живут чужим трудом и являются обузой для общества, потому что они не эксплоатируют лично свои имения и в действительности получают все средства к существованию и все свои богатства только от общества, и от чужого труда. Вопиющая несправедливость отдавать таким образом бездельникам, людям праздным и бесполезным то пропитание, которое должны были бы получать только добросовестные труженики! Вопиющая несправедливость вырывать из рук последних то, что они зарабатывают, производя в поте лица своего, и отдавать все это массе бесполезных монахов!


ХLVШ
Итак злоупотребление — допускать, чтобы столько материально обеспеченных монахов, дающих обеты бедности и непрестанного умерщвления плоти, тем не менее владели и наслаждались всяческими благами и великим богатством, будучи при этом лишь бесполезной обузой для общества. Не меньшее злоупотребление допускать бесполезное существование других, так называемых нищенствующих монахов, несомненно еще более обременительных для народа, потому что они живут только от сборов и милостыни, которую они просят и которую им подают. Вот как его преосвященство епископ дю-Беллей говорит о злоупотреблении, которым является это чудовищное количество нищенствующих монахов.

Монахи, или нищенствующие кеновиты, обязаны, — говорит он1, — зарабатывать себе хлеб трудом рук своих, как


1 В своей книге «К Гермодору». /326/
это сказано в 5-й главе устава святого Франциска и в его завещании, которое наказывает братьям трудиться и жить от заработка за свой труд. А если им не дают платы за их труд, он позволяет им прибегать к «трапезе господа», просить милостыню, ходить от двери к двери и т. д. Но впоследствии папа Николай III в своей декларации освободил от обязанности физического труда тех, которые в достаточной мере заняты своими церковными обязанностями, преподанием таинств и произнесением проповедей. Таким образом, согласно их первоначальному уставу, нищенство разрешено им только в том случае, если они не получают платы за свой труд, физический или умственный; первоначально им не разрешалось также производство сборов иначе как только за известные услуги, оказываемые ими обществу. Итак, прежде чем собирать, они должны оказать услугу тем, у кого они собирают.

В высшей степени заслуживает осуждения, — говорит дю-Беллей, — что такое множество нищенствующих монахов кормится всецело за счет общества и пребывает в полной праздности, причем лишь немногие из них способны оказывать услуги обществу; это весьма обременительно для народных масс.

Касаясь чудовищного числа этих нищенствующих монахов, он говорит: из 98 монашеских орденов, существующих в церкви, 34 ордена совершенно отличны от прочих; это ордена нищенствующих; и, может быть, их еще больше. Он заимствует их число из каталога, который составил беспристрастный автор трактата о монастырских имуществах. Один из этих 34 орденов насчитывает 300 тысяч членов, другой 180 тыс. Если подсчитать состав прочих орденов нищенствующих монахов, какая получится цифра? Продолжать эти подсчеты, — говорит дю-Беллей, — значит наводить панику на весь свет и напугать всех монахов, ибо это составит несколько миллионов. Не будем вдаваться в подсчеты и ограничимся таким низким числом, против которого нельзя бы возражать. Он называет его в 1 200 тысяч нищенствующих кеновитов.

Несомненно, — продолжает он, — из этого числа проповедники и духовники не составляют и двадцатой части. Положим, что они составляют одну двенадцатую часть; остается 1 100 тысяч ртов, клирошан и их служителей-послушников. Вот, — говорит дю-Беллей, — как много пребенд и каноникатов содержится на народные сродства, сколько людей /327/ сидят на шее у народа в полном смысле слова. Эти 1 100 тысяч, как истинные израильтяне, поднимают ропот, когда они не насыщены. Главное, — говорит он, — установить, намеревались ли папа Николай III и его преемники, утверждая ордена кеновитов без доходов, образовать 1 100 тысяч каноникатов за счет общественных средств без всякого другого обязательства, как только читать и петь на клиросе, освобождая их от всякого другого труда и возлагая на христианские народы их содержание? Заявлять, что они не пребендарии и не каноники, значит прибегать к гнилой увертке, так как известно, что каждый нищенствующий кеновит вернее обеспечен своим попрошайничеством, чем многие каноники и кеновиты доходами от недвижимости. Одним словом, не имея на виду ничего, они в действительности владеют всем и притом с меньшей затратой труда и усилий, с меньшими заботами и трудностями. Ибо, — продолжает он, — точно так же, как в наш век перо разрезает железо и судейские всецело оттирают на задний план знать, так и у кеновитов попрошайничество дает несравненно большие результаты, чем доходы с недвижимых имуществ. Тому, — говорит он — имеются доказательства, совершенно очевидные. Все, что есть прекрасного и редкого в самых знаменитых городах, все это красуется в монастырях тех братьев, которых называют нищими. Если есть разрушения, надобность в ремонте и нелады, то в монастырях, имеющих недвижимости; нищенствующие же монахи являются господами всех совестей и всех городских кошельков, им стоит лишь попросить, и они получают. Это маленькие боги; как они скажут, так и делается; не итти навстречу их воле и их желанию и вместо этого приходить на помощь настоящим беднякам — это значит, по словам того же дю-Беллея, рисковать потерей своей чести, доброго имени и влияния. Все это, — говорит он, — дает лишь бледное представление о тайнах попрошайничества этих нищенствующих монахов. Известно, что некоторые бездоходные общины в больших городах в 7 или 8 лет воздвигли монастыри в 100 и 120 тысяч экю, не считая жирного и обильного содержания 60 и 80 братьев, не считая украшений храмов и ценного серебра в ризницах у этих бедных монастырей, стоимость коих достигает свыше ста тысяч экю. Как вам кажется, — говорит дю-Беллей, — есть тут где упражняться в терпении среди таких неудобств и, лежа на кучах золота и хлеба, кричать о голоде, который /328/ подводит живот! Так-то они соблюдают обет бедности, живя в таком изобилии всех благ?

Нищенствующие монахи, — говорит дю-Беллей, — считают себя освобожденными от физической и умственной работы на том основании, что, отказавшись от рент и доходов вообще и в частности, они в сборах и нищенстве находят замену рент и недвижимостей и не обязаны работать для снискания себе средств к существованию. Но если это так, то это открывает настежь двери для бездельников, для разрухи и ниспровержения всех государств.

Если отсутствие рент, доходов дает возможность жить милостыней, не работая, то все представители воровского мира, все отъявленные негодяи, бродяги, попрошайки, плуты, бездельники оказываются свободными от упрека: ведь у них нет ни рент, ни доходов. Если люди, выставляющие себя обладателями совершенства, совершенной религии в ее необыденной, высшей форме, имеют право жить милостыней без всякой обязанности к работе, физической и умственной, согласно странному учению нищенствующих монахов, лишь за счет счастливых успехов религии, — если это уместно в одном случае, почему не быть этому уместным и в другом случае? Если это разрешено совершенным людям, то почему несовершенным не уподобляться этому святому образцу, не стремиться таким путем к достижению совершенства святой праздности? Закон государства сурово наказывает работоспособных нищих и карает их как жуликов, крадущих путем всяких ухищрений и бродяжничества у действительных бедняков подаяния, предназначенные им добрыми людьми из благочестивых побуждений. Неужели же церковь, одобряя их устав, желала ниспровергнуть святые и спасительные законы в угоду тем, которые должны были бы быть солью земли и светочем мира и находить свою славу, как св. Павел, в том, чтобы трудиться более всех прочих? Неужели она узаконила для них право жить и есть не работая, пользоваться плодами трудов, добываемыми в поте лица своего всеми прочими людьми? Кто стремится к совершенству, должен работать больше всех прочих, потому что пот покрывает чело добродетели и храм труда стоит перед храмом почестей, а не жить в безделии и нищенствовать! Приличнее, достославнее и похвальнее давать, нежели получать, — как говорил, в передаче св. Павла, Иисус Христос1. Блажен-


1 Деяния, 20 : 35. /329/
нее давать, нежели принимать. Лучше умереть, — говорит Иисус Сирахов, — чем жить в нужде1. Плохая жизнь, — говорится далее, — ходить из дома в дом, выпрашивая себе на хлеб; несчастная жизнь ходить из дома в дом, потому что, — говорит он, — там, где мы — чужие, мы не смеем открыть рта. Дитя мое, не веди нищенскую жизнь, ибо лучше умереть, чем нищенствовать. Жизнь человека, — говорит он, — ожидающего подачки с чужого стола, не должна считаться за жизнь, ибо он томится по чужому куску, человек мудрый и разумный остережется этого, ибо нищенство приятно и привлекательно лишь для тех, у кого нет ни стыда, ни совести. Соломон2, который был мудрейшим из людей, в своих молитвах просил у бога только необходимого для жизни, молил его не давать ему чрезмерных богатств, но и не допускать его до нищенства, так как боялся, чтобы изобилие не сделало его горделивым и надменным, а нищенство не привело его к дурным поступкам. Эти правила совершенно не похожи на правила наших нищенствующих монахов; они ясно показывают, что со стороны последних является заблуждением и злоупотреблением заявлять, будто совершенство добродетели заключается в подлом и постыдном нищенстве.

По поводу пестрых и смешных форм и покроев их одежды приходится вынести то же суждение, какое вынес некогда Тертуллиан о подобных одеяниях, бывших в его время в употреблении у жрецов-служителей идолов и ложных богов. Вот что он говорит об этом в своей небольшой книге о плаще: «Я не делаю исключения, — говорит он, — для новшеств в одежде, внесенных группой странных, сумасбродных и суеверных голов, даже в театре нет таких смешных. Фигляры ничто в сравнении с этими людьми, одетыми так вычурно, что если первые заставляют вас хохотать, то последние в состоянии уморить вас со смеху. То, что забавники делают для удовольствия и смеха, эти меланхолики и ипохондрики делают из благочестия, чтобы менее смущать разум и придавать своему сумасбродству некоторый вид достопочтенности, который не позволит освистывать их. Они клянутся, что божество так нарядило их и что честь, подобающая ему от них, а не прихоть за-


1 Иисус Сирах. 29 : 24. (В оригинале ошибочно дана ссылка на Иис. Сир., 29 : 31 и, кроме того, перепутаны сноски. — Прим. пep.).

2 Притчи, 30 : 8. /330/
ставляет их одеваться таким образом; что, если бы они одевались иначе, они поступили бы против религии, на которую они категорически ссылаются». Шарлатаны, — говорит Тертуллиан, — впутывают такую священную вещь, как религия, в свои фантазии и хотят, чтобы бог отвечал за их глупости! Одни, — говорит он, — одеты в белое, без примеси какого-либо другого цвета, носят повязку и шляпу или парик в форме шляпы с лепешкой наверху, другие, напротив, одеваются во все черное, как первые во все белое. Можно сказать, что одни одеты в сумрак, до такой степени цвет их платья темен. Жрецы Сатурна не одеваются ни в белое, ни в черное: они все в красном, на них хитон с большими пурпурными полосами, а поверх него огненного цвета плащ. Жрецы Эскулапа носят только греческую одежду и обуты, как греки. Какое разнообразие, — говорит этот автор, — и какая вычурность! И все это якобы установлено богами. Кто это говорит? Безумцы, — отвечает Тертуллиан, — которые выдают свой каприз за волю божества и уверяют нас, что сумасбродства свидетельствуют о сверхчеловеческой мудрости и что для того, чтобы быть божественным, надо быть таким же глупым, как они! И все таки, — продолжает он, — на их словах останавливаются как на вещаниях каких-то мнимых оракулов, и их шарлатанства принимают за тайны, поэтому относятся с уважением к их одеянию и к их безумству — как к какой-то высокой и чрезвычайной мудрости.

Вот что говорил этот автор весьма рассудительно о смешной форме и покрое одежды людей, над которыми он издевался. То же надо сказать и думать об одеждах наших монахов, ибо эти одежды без сомнения не менее смешны, чем те, над которыми издевался Тертуллиан.

Вот что говорил по этому поводу его преосвященство епископ дю-Беллей: Древние монахи, — говорит он, — не останавливались на внешней форме и цветах своих одеяний; Они более заботились о том, чтобы облекать себя в добродетели, нежели в рясы, капюшоны, сандалии и т. д. Этой пестроты и этого разнообразия одеяний не замечалось в церкви в течение первых десяти или одиннадцати столетий. Пожалуй, именно эта вычурность в одежде, эта крайняя пестрота цветов капюшонов, ряс и сандалий, наплечников и хитонов и т. д. делает ныне тех, кто их носит, так мало представительными. Ибо мы видим, что теперь слова «братья», «монахи», «рясы» и «капюшоны», некогда /331/ бывшие в почете, принимаются в худую сторону, и достаточно только назвать монаха его именем, чтобы вызвать его неудовольствие. Основатели монашеских орденов, — говорит автор, — не определяли формы и цвета одежды, установили только их простоту и грубость их материала, чтобы внушить монахам чувства смирения, покаяния и отречения от мира. Это великое разнообразие в одежде завелось только впоследствии, в связи с различными реформами в орденах кеновитов, для отличия их друг от друга. Вот почему одни из них — все в белом, другие — все в черном, третьи—в белом и черном, четвертые — все в сером, пятые — в коричневом, иные — белом и сером, иные — в белом и коричневом, и т. д. У одних ряса — большая и широкая, у других — узкая, у третьих — пирамидальная; у иных—-длинная, у иных — короткая; у одних она имеет острую форму, у других — круглую или четырехугольную, у некоторых — пирамидальную; одни отпускают бороду, другие ее бреют; у одних — кожаные пояса, у других — из шерсти, третьи пользуются в виде поясов веревкой. Какая странная пестрота!

Корнелий Агриппа в своей книге о суетности наук называет их труппами актеров и комедиантов. Это, — говорит он, — какая-то толпа лицедеев в капюшонах, то бородатые, то безбородые, с веревочными поясами, странно обутые, в деревянных сандалиях, подчерненные, набеленные и т. д. При всей уродливости и смехотворности формы и покроя их одеяний они настаивают, как и те, о которых говорит Тертуллиан, что их одежда установлена богом и является чем-то святым. Поэтому на всех картинах в их святых братствах они изображают основателей своих орденов получающими с неба особые знаки одобрения своим уставам. Так например св. Доминик получает непосредственно из рук девы Марии четки, св. Франциск получает с неба ленты, Симеон-Столпник получает наплечники, св. Августин получает кожаные пояса с роговыми застежками из рук самой царицы небесной. Кому, — говорит дю-Беллей, — не станет смешно при виде этих удивительных привидений и чудесных откровений, существующих только в хрониках монахов? Это, — говорит он, — не может конечно быть предметом веры как нечто непреложное, и никто не обязан принимать видения или обманы чувств монахов за божественные откровения.

Вот мысли одного турка по поводу этого великого /332/ множества и разнообразия монахов среди христиан. «Я не понимаю, — говорил он, — из каких политических видов разводят рассадники этих духовных пьявок, или кровопийц, которые только высасывают кровь народа до последней капли». Он был совершенно прав, аттестуя их таким образом; ибо все эти люди в действительности являются настоящими пьявками и кровопийцами. Под тем предлогом, что они усерднее других служат своему воображаемому божеству и регулярно каждые сутки в определенные часы дня и ночи благоговейно поклоняются богу из теста и муки, воскуряют ему, совершают пред ним дюжины коленопреклонений и глубоких приседаний, бормочут и поют псалмы и песнопения, которые этот бог не слышит и не может слышать за неимением ушей, как не может также видеть воздаваемых ему почестей за неимением глаз или обонять запах их воскурений за неимением ноздрей, — эти люди воображают, что они вполне заслужили этим исключительного обладания огромными недвижимостями, которые находятся в их руках, или же повсеместных щедрых и обильных пожертвований и не считают себя обязанными выполнять какую-либо другую работу. Поэтому, отслужив несколько часов дня или ночи своим божествам и своему мучному богу, они остаются без дела и могут всецело предаваться отдыху, приятным развлечениям, прогулкам, играм, пирушкам и жиреть среди приятной благочестивой праздности. Ибо нельзя отрицать, что именно такова обычная жизнь всех этих бездельничающих аббатов и каноников, которые повсюду владеют такими большими имуществами и получают такие хорошие доходы.

Большой толк, нечего сказать, от всех этих людей, от всех этих служителей месс, с их требами, утренями и вечернями, от всех этих проповедников и капелланов! Большой толк от того, что они переодеваются в эти пестрые и потешные одежды; большой толк от того, что они замыкаются в монастырях, ходят босиком по снегу и грязи и повседневно умерщвляют свою плоть; большой толк от того, что они регулярно в определенные часы дня и ночи поют псалмы и песнопения в своих церквах! Пусть вольные птицы поют и заливаются на полях и в лесах, а народу нечего откармливать столько людей только для того, чтобы они пели в церквах! Очень нужно, чтобы они повседневно совершали там свои коленопреклонения и глубокие /333/ приседания! Какой толк, повторяю я, от всего этого для мира? Все это не приносит никакой пользы, не служит ни к чему, все это только глупость и суета, и, если бы они даже весь день и всю ночь напролет занимались своими бормотаниями и пением и ежедневно проделывали тысячи и тысячи набожных приседаний перед своим идолом из теста, все это не принесло бы никакой пользы миру. Значит, явное злоупотребление и великое злоупотребление — давать им за это такие великие богатства и кормить их так жирно из общественных средств, к великому ущербу добрых и отличных тружеников, которые заняты все дни честным и полезным трудом и тем не менее очень часто нуждаются в самом необходимом для жизни. Природа сама, — говорил мудрый Ментор Телемаку, — доставит из своего плодоносного лона с избытком все, что понадобится для всего бесчисленного множества людей умеренных и трудолюбивых, и лишь гордость, изнеженность и праздность известной категории людей ввергают множество других людей в ужасную нужду и бедность; без сомнения это так. Это великое множество бесполезных и бездельных людей ввергает всех остальных в ужасную нищету.



Но, скажут нам, ведь все эти церковники, каноники, аббаты и добрые монахи каждодневно молятся за народ, каждодневно совершают святые таинства, приносят за обедней бескровную святую жертву, которая, как говорят, имеет бесконечную силу и заслугу. Они отвращают своими молитвами бич божий и привлекают на народ милости и благословение неба, а это, скажут нам, самое великое благо, какого только можно себе желать, и следовательно вполне разумно и справедливо доставлять им в изобилии средства к существованию и для пристойной жизни, раз они доставляют столько благ миру своими молитвами. Но это пустые суеверия. Один час полезной работы имеет гораздо большую ценность, чем все это. Если бы все монахи и священники служили каждый по двадцати, по тридцати и даже по пятидесяти месс в день, они не стоили бы все вместе, что называется, даже одного гвоздя. Гвоздь все же вещь полезная и необходимая, без которой в некоторых случаях нельзя обойтись; а все молитвы, проповеди, мессы, которые умеют служить постриженные монахи и другие церковники, совершенно бесполезны и годны только для того, чтобы доставлять доходы тем, кто их правит. Один удар лопаты, которым бедный работник об- /334/ рабатывает землю, уже полезен и служит произрастанию зерна для питания человека; этими ударами лопаты добрые работники содействуют произрастанию зерна и пшеницы для своего прокормления. Хороший земледелец своим плугом содействует произрастанию такого количества зерна, которое превышает его потребности, но все церковники вместе взятые со всеми своими молитвами и мнимо святыми бескровными жертвами не содействуют произрастанию единого зерна и не в состоянии сделать чего-либо, что принесет хотя бы малейшую пользу миру. Профессия последнего ремесленника полезна и необходима во всех республиках, даже профессия флейтистов и скрипачей имеет свое достоинство и приносит свою пользу; ибо эти люди все же служат для увеселения и развлечения народа; и вполне справедливо, чтобы люди, которые изо дня в день занимаются полезным трудом, в том числе тяжелым, упорным трудом, развлекались по крайней мере несколько часов; стало быть, хорошо, если существуют флейтисты и скрипачи, чтобы время от времени развлекать и освежать людей, утомленных работой. Но профессия церковников, и в частности профессия монахов, связана с заблуждениями, суевериями и шарлатанством. Поэтому она не только не должна считаться в хорошей и мудрой республике полезной и необходимой, а напротив, она должна рассматриваться как нечто вредное и пагубное, и вместо того, чтобы так щедро награждать людей этой профессии, следовало бы безусловно воспретить им все суеверные службы, рассчитанные на невежество масс, и заставить их заниматься каким-нибудь честным и полезным трудом, как это делают остальные. Самые последние и неприятные профессии полезны и необходимы в хорошей республике, для них нужны люди, без таких людей нельзя обойтись. Во всех приходах требуются например пастухи, свинопасы, чтобы стеречь стада, повсюду имеется нужда в прядильщицах шерсти и прачках, но какая надобность может быть республике в стольких молитвах, стольких монахах и монахинях, живущих в праздности и безделии? Какая нужда во всех этих благочестивых бездельниках и бездельницах? Без сомнения, в них нет никакой надобности, они не приносят никакой пользы миру. Стало быть, еще раз, великое злоупотребление — допускать, чтобы столько священников и церковников являлись бесполезной обузой, обременяющей государство. Это явно идет вразрез со /335/ здравым рассудком и справедливостью, так что даже римская церковь не могла не признать этого злоупотребления, что касается монашества. Поэтому, чтобы воспрепятствовать непрерывному усилению этого злоупотребления, она издавала специальные запреты устанавливать впредь новые орденские уставы; она предвидела, что это великое множество и разнообразие монашеских орденов может внести беспорядок и путаницу в церкви. На Латеранском соборе, при папе Иннокентии III, впервые был издан такой запрет. Вот что говорят отцы этого собора: «Во избежание того, — говорят эти отцы, — чтобы великое множество и разнообразие монашеских орденов не произвело еще большей путаницы в церкви, мы определенно и решительно запрещаем всем, кому бы то ни было, устанавливать или вводить впредь какой-либо новый монашеский устав. А если кто хочет постричься, то пусть поступит в один из тех орденов, которые получили одобрение»1. Тот же декрет был возобновлен и подтвержден на Лионском соборе, как видно из гл. Relig., Cod., tit. 6, где мы читаем: «Собор запретил, имея на то мудрые основания, излишнюю пестроту монашеских орденов из опасения, что это излишнее разнообразие может произвести смуту в церкви». Приводится содержание декрета этого собора, а затем сказано: «Мы строго запрещаем, чтобы кто-либо в будущем вводил новый орден или какой-либо новый монашеский устав». Отсюда явствует, что церковь сама признает наличие злоупотребления в этом институте и в допущении такой великой массы и такого великого разнообразия монахов и монахинь, представляющих бесполезное бремя для общества.

Император Антонин в такой степени не терпел праздных умов, что лишил содержания всех, кого он признал бесполезными для общества. Он говорил, что постыдно и жестоко давать проедать государство тем, которые на него не работают. Император Александр Север прогнал от своего двора не только всех опороченных лиц, но также всех тех, кто был признан бесполезными для государства; он говорил, что плохие хозяева государства — императоры, которые нутром и кровью жителей провинции кормят людей, без которых можно обойтись, людей, бес-


1 Concil. Later. Cap. Fin. De Relig. Dom. (В оригинале дан также латинский текст. – Прим. пер.). /336/
полезных для государства. В наше время тоже нужны Антонины и Александры Северы для того, чтобы искоренить всех этих монахов и монахинь и все эти монашеские ордена, которые так бесполезны и так в тягость народу; это принесло бы большую пользу обществу.

В настоящее время не только терпятся и узаконяются, как я уже сказал, целые разряды людей, не приносящие никакой пользы миру, но, что гораздо хуже, терпятся и узаконяются также другие категории людей, которые служат, так сказать, лишь к попиранию, ограблению и мучительству других людей, к вымоганию у них всего, что они имеют. К числу этих людей надо прежде всего отнести массу лиц, которых обычно называют служителями правосудия, но которые в действительности являются скорее слугами беззакония, как например судебные исполнители, прокуроры, адвокаты, регистраторы, нотариусы, члены суда и т. д. Большинство этих людей в действительности стремятся лишь к тому, чтобы объедать и обирать народные массы под предлогом отправления над ними правосудия. История рассказывает о короле португальском, дон-Педро, получившем прозвание Справедливого, что он изгнал из своего королевства всех прокуроров и адвокатов, потому что они занимались кляузами и затягивали процессы на разорение сторон. Рассказывается также о том, что папа Николай III, человек с большими заслугами, с светлым умом и покровитель ученых, изгнал из Рима нотариусов и кляузников, как пьявок или кровопийц, высасывающих кровь из бедняков, как язву общества. Остается только желать, чтобы эти большие люди имели силу окончательно изгнать их с лица земли. Во-вторую очередь, надо отнести к тому же разряду массу откупщиков податей, контролеров (rats de cave — подвальных крыс), канцелярских чиновников, сборщиков податей и налогов и наконец бесчисленных плутов, негодяев и мошенников по части соляной и табачной монополий, только и знающих, что колесить по стране в розысках добычи. Все эти люди находят удовольствие только в разорении бедного народа, они в восторге, когда им удается поймать кого-нибудь в свои сети и заполучить хорошую добычу. В таком королевстве, как наша Франция, пожалуй, не менее 40 или 50 тысяч человек занимаются таким образом угнетением и обиранием народных масс под предлогом службы королю и собирания для него податей, не считая великого множества /337/ насильников-солдат, которые любят лишь грабить и разорять все, что им попадается под руку. Короли и правители, действительно принимающие близко к сердцу благо своих подданных, желающие управлять ими справедливо и мирно, как они обязаны, не станут содержать столько ненужных плутов за счет своих добрых подданных и не допустят притеснения последних этими плутами, не допустят тех грубостей, несправедливостей и вымогательств, которые эти плуты осуществляют на каждом шагу. Добрые правители никогда так не поступали бы, и, стало быть, явное злоупотребление и вопиющая несправедливость, если государство допускает и даже узаконяет существование стольких категорий людей, которые только угнетают, обирают, разоряют и притесняют бедные народные массы.


ХLIХ. ТРЕТЬЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ
Другое злоупотребление, принятое и узаконенное почти во всем мире, заключается в том, что люди присваивают себе в частную собственность блага и богатства земли, тогда как все должны были бы владеть ими сообща на одинаковом положении и пользоваться ими точно так же на одинаковом положении и сообща. Я разумею всех живущих в одной местности или на одной и той же территории; все мужчины и женщины из одного и того же города или из одного местечка, одной деревни, одного прихода должны составлять одну семью, видеть друг в друге братьев и сестер, детей одних отцов и матерей, они должны любить друг друга, как братья и сестры, и следовательно жить мирно друг с другом и сообща, пользоваться одной и той же или сходной пищей, иметь одинаково хорошую одежду, одинаково хорошие жилища, одинаково хороший ночлег и одинаково хорошую обувь: с другой стороны, должны все одинаково заниматься делом, т. е. трудом или каким-нибудь другим честным и полезным занятием, каждый по своей профессии или сообразно тому, что является более необходимым или желательным, сообразно обстоятельствам или временам года и соответственно потребности в тех или иных предметах. Все это должно происходить не под руководством лиц, желающих властно-тиранически повелевать другими, а исключительно под руководством самых мудрых и благо- /338/ намеренных лиц, стремящихся к развитию и поддерживанию народного благосостояния. Все города и другие общины, граничащие друг с другом, должны стараться заключить между собой союз и хранить нерушимый мир и единение между собой, дабы помогать друг другу в нужде; ибо без такой взаимности не может быть общественного благосостояния, и большинство людей неизбежно оказываются в несчастном и жалком положении.

В самом деле, 1) посмотрим, что получается от этого распределения благ и богатств земли в частную собственность для использования их порознь отдельно от других, как каждому вздумается? Получается то, что каждый стремится получить их возможно больше всякого рода путями, как хорошими, так и дурными; ибо жадность ненасытна, и, как известно, в ней корень всех зол. Имея полный простор для удовлетворения своих вожделений, она не упускает случая и заставляет людей итти на все, чтобы иметь обилие благ и богатств, как в обеспечении себя от нужды, так и для удовлетворения всевозможных своих прихотей. Оттого и получается, что наиболее сильные, хитрые и ловкие, зачастую они же и самые злые и недостойные, лучше всех других наделены земными угодьями и всякими удобствами жизни.

Оттого получается, что одни имеют больше, другие меньше, а часто одни присваивают себе даже все, а остальные не имеют ничего; одни богаты, а другие бедны; одни хорошо питаются, хорошо одеваются, имеют хорошее помещение, прекрасную обстановку, спокойный ночлег и хорошую обувь, а другие плохо питаются, плохо одеты, живут в плохих помещениях, имеют плохой ночлег и плохо обуты; многие не имеют даже места, где приютиться, и должны изнемогать от голода и зябнуть от пронизывающего холода. Оттого одни опиваются и объедаются, роскошествуют, а другие умирают с голоду. Оттого одни почти всегда веселы и радостны, тогда как другие вечно в трауре и печали. Оттого одни живут в чести и славе, а другие — в грубом невежестве и презрении; богачи всегда пользуются известным почетом и уважением, а к беднякам обычно питают презрение. Оттого одним совершенно нечего делать, дела у них только что отдыхать, играть, гулять, спать, сколько им вздумается, пить да есть всласть и жиреть в приятной, полной неги праздности; между тем как другие истощают себя в работе, не имеют покоя ни днем, ни ночью и обли- /339/ ваются кровавым потом, добывая свой хлеб насущный. Оттого богачи в случае болезни или будучи в нужде встречают всякую помощь и уход, всякие отрады, утешения и целебные средства, какие только доступны человеку, а бедняки в случае болезни или нужды покинуты, заброшены и умирают без лекарств, без помощи и утешения в своем горе. И наконец одни всегда живут в достатке и изобилии, среди удовольствия и веселья, как бы в раю, а остальные, напротив, всегда живут среди тягостей, страданий и бедствий нищеты, как бы в аду; причем замечательно то, что часто лишь самый небольшой промежуток отделяет этот рай от этого ада, ведь часто лишь ширина улицы или толщина внешней или внутренней стены отделяет дома богачей, где царят изобилие всех благ и все радости и услады рая, от домов бедноты, где царят горькая нужда и все муки и бедствия ада. Всего возмутительнее, что очень часто те, кто больше всего заслуживает услад и удовольствий этого рая, терпят муки и казни ада и, напротив, те, кто более всего заслуживал бы терпеть муки и бедствия этого ада, оказываются в числе тех, которые преспокойно наслаждаются усладами и удовольствиями этого рая. Одним словом, честные люди терпят на этом свете мучения, которые должны бы терпеть дурные. А негодяи обычно наслаждаются благами, почестями и усладами, которые должны бы были доставаться лишь хорошим людям. Ибо честь и слава должны принадлежать только хорошим людям, а стыд, срам и презрение должны быть уделом только злых и порочных. Между тем обычно в мире случается наоборот, и это очевидно есть величайшее злоупотребление и вопиющая несправедливость. Это без сомнения дало повод другому автору, которого я уже цитировал, сказать, что все перевернуто вверх дном коварством людей или же бог не есть бог; ибо невероятно, чтобы бог желал терпеть подобные ниспровержения справедливости.

Это еще не все. От злоупотребления, о котором я говорю, а именно от неправильного распределения благ людьми, получается еще другое зло. Если одни имеют все или гораздо больше, чем полагалось бы им по справедливости, а у остальных, напротив, нет ничего или они испытывают недостаток в большинстве вещей, для них необходимых, то в результате возникают чувства ненависти и зависти между людьми. Потом возникают ропот, мятежи, жалобы, смуты и войны, причиняющие бесконечное зло в /340/ жизни людей. Из этого источника рождаются также тысячи тысяч неприятных процессов, которые частные лица вынуждены вести между собой, чтобы отстаивать свое достояние и права, на какие они претендуют. Эти тяжбы доставляют им тысячу физических мук и тысячу тысяч душевных тревог и часто приносят полное разорение обеим сторонам. Поэтому те, у кого ничего нет или у кого нет самого необходимого, как бы вынуждены волей-неволей прибегать ко многим неблаговидным средствам для того, чтобы существовать. Отсюда возникают обманы, мошенничества, плутни, несправедливости, хищения, кражи, налеты, убийства, разбои и грабежи, причиняющие великое зло людям.

L. ЧЕТВЕРТОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ
К каким результатам ведут неосновательные, возмутительные и оскорбительные различия между семьями, различия, которые люди совершенно напрасно устанавливают между собой, словно они существа различных видов и различной природы, словно одни из них лучшего, более чистого происхождения сравнительно с другими? Что получается от этого? Получается то, что принадлежащие к разным семействам презирают и сторонятся друг друга, считая, что они более высокого и почетного происхождения, чем другие. Отсюда получается, что они презирают и бесчестят друг друга, стараются обесславить друг друга и даже отказываются родниться друг с другом браком на том основании, что род таких-то и таких-то вызывает против себя некоторые возражения; эти возражения обычно основаны лишь на пустых и глупых слухах и на ложных выдумках и мнениях, какие люди вбили себе в голову, будто существуют роды колдунов и ведьм, причем эти фантазии строятся на безделицах, на пустяках, на пересудах невежественных, пристрастных и злонамеренных людей. Если бы слушать все эти наветы, то ни один род, ни одна семья не могли бы быть уверены, что они совершенно чисты от подобных воображаемых пятен: ибо, как можно видеть на каждом шагу, семьи, считающие себя самыми чистыми и больше всего нарекающие на других, сами оказываются жертвой пересудов и толков других. Впрочем в тех или иных фамилиях отдельные лица могут вести себя дурно или совершить дурной поступок; это довольно частое явление, так как нет таких се- /341/ мейств, в которых никто никогда не вел себя дурно. Спрашивается, справедливо ли, чтобы все остальные члены семьи, будучи, быть может, честными людьми, становились из-за этого предметом косых взглядов и презрения? Должны ли честные люди страдать за виновных и наравне с ними? Должны ли честные нести клеймо стыда за пороки и преступность других? Это без сомнения несправедливо, так как каждого надо оценивать по его собственным заслугам, а не по чужим заслугам и недочетам. Что еще получается от этих пустых и возмутительных различий между фамилиями? В результате люди с более высоким положением желают использовать это преимущество и воображают, что имеют гораздо большую цену, чем все прочие. Поэтому они хотят всегда властно и тиранически господствовать над людьми, подчинять их своим законам, словно они только и родились для того, чтобы господствовать и командовать, а все остальные родились для того, чтобы служить им и быть их рабами.

Дети знатных, говорится в «Телемахе», воспитываются и растут в атмосфере такого высокомерия и гордости, что в них стирается все, что могло бы быть в них хорошего. Они смотрят на себя как на существа другой породы, чем остальные люди; все прочие кажутся им посланными на землю богами только для того, чтобы им угождать, служить и предупреждать все их желания и приносить им все как божествам. Счастье служить им, по их мнению, — достаточно высокая награда для тех, кто им служит. Все должно быть для удовлетворения их, малейшее промедление уже раздражает их пылкую и страстную натуру: они неспособны любить ничего на свете кроме самих себя. Они чувствительны только к своей личной славе и к своим удовольствиям; только несчастье в собственной жизни, говорит тот же автор, обычно делает князей и вельмож более сдержанными и чувствительными к несчастью других; пока они не отведали ничего, кроме сладкого яда успеха, они считают себя чуть ли не богами на земле; они хотят, чтобы горы стлались равнинами перед ними для их удовлетворения. Они ни во что не считают людей, хотят играть природой. Когда они слышат разговор о страданиях, они не знают, что это такое; для них это сон; они никогда не видели расстояния, разделяющего добро и зло; только несчастье может привить человечность и превратить их каменное сердце в сердце человеческое; тогда они чувствуют, /342/ что они — люди и что надо щадить других людей, им подобных.

Все эти непорядки явно обнаруживают, какое злоупотребление заключается в этих пустых и возмутительных фамильных отличиях, совершенно ни к чему устанавливаемых людьми в своей среде.

LI. ПЯТОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ


Посмотрим далее: что получается от другого злоупотребления среди людей, а именно от нерасторжимости браков до смерти одного из супругов? Что из этого получается, спрашиваю я. Получается бесконечное множество неудачных и несчастных браков, плохих и неудачных пар, в которых мужья чувствуют себя несчастными мучениками с дурными женами или же жены чувствуют себя несчастными мученицами с дурными мужьями и часто семейная жизнь приходит от этого в расстройство. В этих плохих браках и семьях мужчина и женщина не любят друг друга и не могут приспособиться к мирной совместной жизни; наоборот, постоянно питают ненависть друг к другу, ссорятся и спорят между собой; пока существуют такие браки, не переведутся несчастливцы и несчастливицы, которые ненавидят и каждодневно проклинают свой брачный союз. Еще более усиливает их неудовольствие то обстоятельство, что они не могут никак освободиться от столь неудачной сделки и законным образом порвать узы и обязательства, которые им так неприятны, невыгодны, а иногда даже пагубны. Это положение в конце-концов не раз заставляет их прибегать к скандалу раздельного жительства и дележа имущества, а иногда даже покушаться на жизнь другого, чтобы окончательно избавиться таким способом от уз и от ига, столь для них ненавистных и невыносимых.

Что еще получается от этих плохих браков? Часто дети, рождающиеся от такого брака, оказываются жалкими и несчастными по вине своих отцов и матерей, под влиянием дурного поведения родителей, подающих им изо дня в день дурной пример и не дающих им ни надлежащего образования в науках и искусствах, ни воспитания в правилах нравственности. Далее, в большинстве случаев связаны таким браком люди бедные, которые сами были дурно воспитаны, необразованы, плохо питались и жили в бедности; у /343/ них нет ни средств, ни умения давать своим детям лучшее образование, воспитание, питание, чем они получили сами. В результате дети навсегда остаются в невежестве, в приниженности, в грязи, в засасывающей их тине, в бедности и жалком состоянии; многие умирают от голода и страданий, не имея возможности поправиться за отсутствием достаточных средств к жизни. Большинство людей из народа плохо питались, воспитаны в невежестве, в унижении, в бедности и невзгодах, приучены смолоду к грубой и тяжелой работе, находились вечно в зависимости и под властью богатых и сильных мира; поэтому им почти совсем незнакомы естественные права их человеческого состояния, они не сознают всей несправедливости и неправды, которые им причиняют, делая их жалкими и несчастными рабами. Поэтому они почти и не думают о выходе из своего бедственного положения, о том, чтобы стряхнуть с себя иго, которое делает их столь несчастными; думают только о том. чтобы прожить свою жизнь с грехом пополам среди привычных тягот и бедствий, словно они в самом деле родились только для того, чтобы служить другим и жить и умереть в бедности и нищете.

Что получается еще от этих нерасторжимых браков? Если отцы и матери умирают, оставив малых детей, то в случае бедности родителей дети оказываются несчастными вдвойне. Оставшись сиротами, без поддержки и защиты, они зачастую не знают, где им приютиться и укрыться, и вынуждены, как только научатся ходить, жалким образом выклянчивать себе на хлеб, идя от двери к двери. Вдобавок они встречают очень часто дурное обращение со стороны вотчимов и мачех, которые обращаются с ними сурово и грубо; и если на их долю остались некоторые средства, то с их достоянием часто так небрежно обращаются, что по достижении совершеннолетия им почти ничего не остается; в результате большой ущерб для них. Все эти непорядки и беды обычны и как бы неизбежный результат тех злоупотреблений, о которых я только-что говорил.
LII
Если бы, как сказано выше, люди сообща и на равных основаниях владели и пользовались богатствами, благами и удобствами жизни; если бы они все дружно занимались /344/ каким-нибудь честным и полезным трудом или по крайней мере каким-нибудь честным и полезным делом; если бы они мудро распределяли между собой продукты земли и плоды своих трудов и своего производства, все они могли бы жить вполне счастливо и в довольстве; ибо земля производит почти всегда достаточное количество продуктов, производит их даже в изобилии для потребностей, если бы люди всегда делали благое употребление из этих продуктов; очень редко земля не производит необходимого для жизни. Таким образом каждый имел бы в достаточной мере все необходимое для мирного существования; никто не ощущал бы недостатка в том, что ему необходимо; никому не приходилось бы беспокоиться о том, чем ему с детьми кормиться и во что одеваться; никто не тревожился бы за себя и за своих детей, не боялся бы остаться без крова и ночлега, ибо в благоустроенной общине каждый имел бы все это наверняка, с избытком, легко и удобно. А поэтому не для чего было бы прибегать к обману, хитростям и плутовству с целью обойти своего ближнего; не нужны были бы судебные процессы для защиты своего достояния: незачем было бы завидовать своему ближнему и зариться на других, потому что все жили бы почти среди полного равенства. Никто не помышлял бы о воровстве, об убийстве для завладения мошной и состоянием своего ближнего, потому что это не дало бы ему никакой выгоды. Никому не нужно было бы, так сказать, убивать себя чрезмерной, утомительной работой, как это делает теперь множество бедняков, вынужденных трудиться до упада, чтобы уплатить то, чего от них безжалостно требуют. Никто, говорю я, не должен был бы убивать себя переутомлением, потому что каждый помогал бы нести тяжесть труда и никто не оставался бы в праздности.

Вы удивляетесь, бедняки, что в вашей жизни так много зла и тягот? Это оттого, что вы одни несете всю тягость полуденного зноя, как виноградари в евангельской притче; это происходит оттого, что вы и вам подобные несете на своих плечах все бремя государства. Вы обременены не только всем бременем, возлагаемым на вас вашими королями, государями, которые являются вашими главными тиранами; вы несете еще вдобавок бремя всей знати, всего духовенства, всего монашества, всего судейского сословия, всех военных, всех откупщиков, всех чиновников соляной и табачной монополии; одним словом, всех трутней и без- /345/ дельников на свете. Ибо только плодами ваших тяжелых трудов живут все эти люди со своими слугами. Вы своим трудом доставляете все необходимое для их существования и сверх того все, что может служить к их развлечению и удовольствию. Что сталось бы например с самыми великими государями и с самыми великими властителями земли, если бы народ не содержал их? Ведь только от народа, с которым они однако так плохо обращаются, только от народа, повторяю, они имеют все свое величие, все богатство и могущество. Одним словом, они были бы такими же слабыми и малыми людьми, как и вы, если бы вы не поддерживали их величия; у них не было бы больше богатств, чем у вас, если бы вы не отдавали им своих богатств; наконец они не имели бы больше могущества и власти, чем вы, если бы вы не покорялись их законам. Если бы все эти люди, о которых я только-что говорил, разделяли с вами тягость вашего труда, если бы они оставляли вам, как и себе, надлежащую долю тех благ, которые вы зарабатываете и производите в таком изобилии в поте лица своего, то вы были бы гораздо менее обременены и утомлены и имели бы гораздо больше покоя и услад в жизни, чем имеете теперь. Но нет, все тяготы предназначаются для вас и вам подобных, а все приятное — для других, наименее того заслуживающих. Вот почему бедный народ имеет в жизни столько горя и тягот. Вы видите, — говорит де-Лабрюйер в своих «Характерах»1, — каких-то диких животных мужского и женского пола, рассыпавшихся по полям, почернелых, посинелых и опаленных солнцем, прикованных к земле, которую они взрывают и вскапывают с непоколебимым упорством. У них как-будто членораздельная речь, и, когда они поднимаются, у них видно человеческое лицо, и в самом деле это люди; они на ночь укрываются в берлогах, где питаются черным хлебом, водой и кореньями. Эти люди избавляют прочих людей от труда сеять, возделывать землю и собирать плоды для поддержания своего существования; они заслужили этим, — говорит автор, — чтобы не оставаться без этого хлеба, который они посеяли и вырастили с таким трудом. Да, конечно они заслуживали бы иметь его вдоволь и даже первыми есть его и получать лучшую долю его, как и лучшую долю от того доброго вина, которое они тоже выращивают


1 Ch. De Th., p. 410. /346/
с громадной затратой сил. Но человек жесток. Богачи и сильные мира похищают у них лучшую долю плодов их труда и оставляют им, можно сказать, лишь мякину от того доброго зерна или подонки от того доброго вина, которые они производят с затратой стольких усилий и труда. Автор, которого я цитировал, не говорит это прямо, но в достаточной мере дает понять это.

Наконец если, как я уже говорил, мудро распоряжаться всеми благами, то никому не пришлось бы опасаться голода или нищеты ни для себя, ни для своих, потому что все блага и богатства были бы в равной мере достоянием всех. Это было бы без сомнения самым великим благом и счастьем для человечества.

Равным образом, если бы люди не считались, как это они делают теперь, с тщеславными оскорбительными различиями одних семейств от других, если бы они смотрели друг на друга действительно как на братьев и сестер, как этому учат даже правила суеверных религий, то никто среди них не мог бы выделять себя и хвастать, что он — лучшей крови, более благородного происхождения, чем его товарищи; стало быть, не имело бы места презрительное отношение одних к другим или оскорбительные попреки одних другими по поводу их происхождения или их семьи; каждый ценился бы по своим личным заслугам, а не по воображаемой заслуге лучшего или более благородного происхождения; это тоже оказало бы весьма благотворное влияние на отношения между людьми.

Равным образом, если бы люди, и в частности наши христопоклонники, не сделали брак нерасторжимым; если бы, напротив, всегда предоставляли одинаковую свободу мужчинам и женщинам беспрепятственно сходиться, следуя своему влечению, равно как свободу расходиться и расставаться друг с другом, когда им станет в тягость совместная жизнь или когда новое влечение побудит их к заключению другого союза, тогда без сомнения не было бы столько неудачных браков, столько случаев несчастной семейной жизни, как это наблюдается теперь; не было бы столько раздоров и несогласий, как наблюдается теперь между мужьями и женами. Им не надо было бы ссориться, оскорблять и нападать друг на друга, грубо обращаться друг с другом, как это столь часто бывает; они могли бы свободно расстаться с того момента, как перестанут любить друг друга и нравиться друг другу, могли бы каждый /347/ свободно искать своего счастья. Одним словом, не существовало бы несчастных мужей и несчастных жен, как теперь, когда столько их всю свою жизнь бедствует под роковым игом нерасторжимого брака; напротив, они всегда жили бы в приятных и мирных взаимоотношениях и получали бы только удовлетворение и удовольствие, потому что основой и главным побуждением их брачного союза было бы чувство непринужденной дружбы; это было бы великим благом для них, равно как и для их детей, их детям не пришлось бы разделять участь столь многих бедных детей, оставшихся сиротами по смерти отца или матери, а часто и обоих: такие дети как бы покинуты всеми или терпят от грубых вотчимов и злых мачех, заставляющих их голодать и подвергающих их побоям, или же дети оказываются под опекой опекунов, не радеющих о них и поедающих или расточающих их отцовское достояние. Не было бы и тех многочисленных случаев, когда дети под руководством отца и матери несчастны и терпят с самого раннего возраста все бедствия нищеты, зимний холод и летний зной, голод, жажду и наготу, постоянно в грязи, без воспитания и образования, не могут даже окрепнуть, как я уже сказал, за недостатком средств, необходимых для жизни. Все дети были бы одинаково хорошо воспитаны, одинаково хорошо питались бы и были бы снабжены всем необходимым, потому что все они воспитывались бы, содержались бы сообща, на общественный счет.

Они все одинаково получали бы также наставление в добрых нравах и в правилах честной жизни, в науках и искусствах, насколько это необходимо и целесообразно для каждого из них, т. е. поскольку знание этих наук полезно и необходимо. Все дети получали бы одинаковое воспитание в правилах морали, добропорядочности и честности. Поэтому легко было бы сделать их всех мудрыми и честными, заставить их стремиться к одному и тому же благу, сделать их всех способными служить с пользой своему отечеству; это тоже без сомнения было бы очень благотворно для общества.

Дело обстоит совсем иначе, когда люди воспитаны в различных принципах морали, ибо разнородное воспитание, образование и образ жизни вызывают в людях чувство отчуждения и создают различия в темпераменте, мнениях, чувствах; поэтому люди не могут мирно ужиться и следовательно не могут единодушно стремиться к общему благу; /348/ это создает и смуты и постоянные раздоры между ними. Но если все воспитаны и наставлены с юности в одних и тех же принципах морали и усвоили себе к руководству одни и те же правила жизни, тогда они все беззаветнее стремятся к благу, все единодушно и мирно стремятся к общему благу.

Итак гораздо лучше предоставить людям свободу в заключении браков; гораздо лучше для них, если детям дается одинаковое хорошее воспитание, одинаковое хорошее питание, содержание и наставление в добрых нравах, науках и искусствах. Гораздо лучше будет людям, если они будут смотреть друг на друга как на братьев и сестер и любить друг друга. Гораздо лучше для них не делать никаких различий между одними семьями и другими и не считать себя более знатного и благородного происхождения, чем другие. Гораздо лучше, если бы все занимались какой-нибудь дельной работой или честным и полезным делом, причем каждый нес бы свою долю в тягостях труда и жизненных неудобствах и не допускалось бы несправедливое возложение на одних всех тягот и предоставление другим лишь одних удовольствий. Наконец было бы гораздо лучше, если бы люди владели всем сообща и мирно наслаждались сообща благами и удобствами жизни под руководством и управлением наиболее мудрых лиц. Все люди без сомнения были бы тогда несравненно более счастливы и довольны, нежели сейчас, не видно было бы на земле несчастных людей, тогда как теперь мы их видим на каждом шагу. Вот что говорит по этому поводу один древний философ у Сенеки, основывающегося на данных Посидония, другого, более древнего философа; вот что он говорит в своем послании 90-м:

В те счастливые века, — говорит он, — которые зовутся золотым веком, все блага земли находились в общем владении и в безраздельном пользовании у всех; впоследствии жадность и безумная расточительность разрушили эту общность между смертными, и от общего пользования они перешли к хищничеству. Никто в мире, — говорит этот автор, — не может превозносить другой образ жизни людей или показать народам нравы и обычаи, более похвальные, чем те, которые, по рассказам, когда-то существовали у людей. Тогда у них не было пограничных столбов и межевых знаков, все жили одной семьей, даже земля, не выжидая посева, приносила все плоды в изобилии. Возможны /349/ ли более счастливые люди? Природой и всеми вещами пользовались сообща; она одна, как мать, держала всех под своей опекой. Общественные богатства находились во вполне надежном владении. Можно сказать с полным правом, что люди были тогда бесконечно богаты, между ними нельзя было найти ни одного бедняка. Жадность, — говорит автор, — первая посягнула на свято установленный порядок вещей; она пожелала выделить себе часть благ, обратить ее в свою личную пользу, этим самым она все отдала в распоряжение другого и вместо неограниченного обладания ограничила себя маленьким уголком; таким образом она привела к бедности и, возжелав многого, лишилась всего. Но, сколько бы она ни хлопотала, чтобы завоевать то, что потеряла, сколько бы она ни старалась присоединять один участок к другому и сгонять соседа с его участка за деньги или путем насилия, сколько бы ни простирала свои владения на целые провинции и ни занималась постоянно объездом своих земель, все же как бы велико ни было поле, оно не может привести нас опять к тому месту, от которого мы отправились. Приложив все усилия, мы будем иметь, если хотите, много, но ведь раньше мы имели все. Земля была более плодотворной, когда ее еще не возделывали; она была более щедрой в пользу народа, когда он с ней не обращался хищнически; люди, — говорит наш автор, — любили показывать другим свою находку, радовались этому так же, как и самой находке; никто не мог иметь ни слишком большой, ни слишком малой доли, все делилось между людьми в полном единодушии; сильнейший еще не налагал руки на слабейшего; скупец еще не прятал свои бесполезные сбережения1, лишая другого того, что для него необходимо. О чужом заботились столько же, сколько о своем. Дремучий лес защищал от палящих лучей солнца, люди жили там в полной безопасности в шалаше, крытом листьями и хворостом в предохранение от суровой зимы и от дождей; в приятном покое люди проводили здесь ночь без единого тревожного вздоха; наоборот, — говорит наш автор, — теперь заботы и тревоги томят нас среди пурпура и жестоко уязвляют нас, тогда как те спали сладким сном на голой земле.



Автор «Исторического журнала»2 передает почти то
1 Сенека, посл. 90.

2 Январь 1710 г. /350/
же самое о людях тех первых времен. Счастливы, — говорит он, — были народы, которые жили в золотом веке, в том невинном состоянии, о котором поэт говорит:
Век золотой был насажден сперва: без карающей власти

И без закона, по воле своей, блюл он веру и правду;

Не было кары и страха, на медной доске пригвожденной

Грозных не значилось слов, пред судьи лицом подобострастной


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9


©dereksiz.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет