Значит, говорят об этом только согласно своим представлениям и своему воображению, которые являются чистейшей фантазией. В



бет9/9
Дата17.07.2016
өлшемі2.07 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9
(Прим. пер.). Au supplement des Etats. Tome 2 (в конце). /364/
и герцога Бретани и Бургундии; они воспользовались тем предлогом, что якобы хотят освободить народ от этих сборов, бывших прежде чрезвычайными и добровольными, а теперь ставших постоянными; вот поэтому они назвали это восстание весьма благовидным именем — войны за общественное благо. Но король Людовик XI сперва нашел средство удовлетворить честолюбие этих принцев, а потом, разъединив их, покарал каждого в отдельности и, когда образумил их, довел до конца свое начинание относительно тальи; с того времени ее стали платить без сопротивления, и не было надобности собирать штаты по этому поводу кроме провинций Лангедока, Прованса, Бургундии, Дофине и Бретани, которые на этом основании назывались Pais d'Etats.

Дополнительный налог (tallion) был установлен затем королем Генрихом II в 1549 г. для увеличения жалования ратным людям. Продовольственный сбор (la subsistance) — другой налог, который стали взимать всего только несколько лет тому назад; этот налог называется так потому, что он предназначается на продовольствование солдат на зимних квартирах, за что население должно быть освобождено от постоя жандармерии в зимнее время.



Король Карл VII, — говорит сьер де-Коммин, — первый добился того, что стал сам вводить налоги только по своему усмотрению, без согласия штатов своего королевства. Таким образом, — говорит Коммин, — собраны были большие средства для благоустройства завоеванных стран и для оплаты ратников, грабивших королевство. На это дали свое согласие сеньеры Франции, причем им обещаны были известные возмещения (pensions) за налоги, взимаемые в их землях. Но всем этим и последовавшим затем Карл VII, -- говорит Коммин, — взял большой грех на свою душу и души своих преемников и нанес жестокую рану своему королевству, которое долго еще будет истекать кровью и в настоящее время страдает больше, чем когда-либо; по всей видимости оно будет все более разоряться, если не положат конец этому. Король Карл VII, — говорит автор, — ко времени своей смерти в общей сложности получал с своего королевства 1 800 000 франков и содержал около 17 тысяч ратников, главным образом жандармов; они стояли в добром порядке на страже провинций его королевства, причем они уже задолго до его смерти перестали рыскать по королевству, что было большим облегчением для /365/ народа. Король Людовик XI к моменту своей смерти получал 4 700 тысяч франков и имел около 4 или 5 тысяч полевой пехоты (на жалованьи) и более 25 тысяч ратников (без жалованья); так что не нужно удивляться, — говорит автор, — если у него были всякие мысли и он думал, что его не очень жалуют его подданные, и поэтому сильно трусил; в самом деле, — говорит этот автор, — уж тогда жалко было видеть всю нищету и бедствия народа: Король брал, — говорит Коммин, — у бедных, чтобы давать тем, которые вовсе не нуждались. Положение, в котором мы сейчас находимся, несомненно гораздо хуже, и если уже в то время нищета и бедствия народа вызывали жалость и сострадание, то они должны теперь вызывать гораздо больше жалости и сострадания, потому что население теперь несравненно более обременено и более измучено во всех отношениях, чем было в то время, т. е. в 1164 г. Доходы короля уже превысили 63 миллиона, а теперь они еще гораздо больше, как мы увидим ниже.
LVII. «СПАСЕНИЕ ЕВРОПЫ В 1694 г.»
Вот как один автор прошлого столетия говорит о поведении и тираническом управлении последних королей Франции. Было бы достойно удивления, — говорит он, — что Франция предлагает мир среди своих побед, если бы история ее королей не свидетельствовала на основании горького опыта, что мир более способствовал ее завоеваниям, чем сама война. Не удивительно, — замечает он, — если какой-нибудь французский писатель в тоне гнилой шутки заявит, что Францию этот путь мира и разрыва договоров в конце-концов приведет к превращению во всемирную монархию, к чему она, как видно, мчится на всех парусах. Но еще более возмутительно в ее поведении, что она не довольствуется нарушением всех договоров, она сопровождает свои нашествия самыми чудовищными жестокостями, как-будто, став выше всех прав божеских и человеческих, считает себя в праве безнаказанно следовать всем влечениям своей ярости и беззакония, какие внушает ей ее гений. Железо, огонь, поругание, — все, что только можно вообразить себе как самые разнузданные неистовства солдатчины, пускаются в ход для опустошения стран, куда про- /366/ никают ее армии; никакого уважения к возрасту и полу, никакого внимания к духовному или светскому достоинству, никакого почтения к святости места, к святыням религии; надо стереть с лица земли все за исключением того, что она надеется сохранить в своих руках. Если возможно надеяться на мир с нею, то это только на такой мир, о котором говорит Тацит как о несчастном следствии всеобщего отчаяния: грабить, убивать, под мнимыми предлогами захватывать власть — вот их дело, и когда они обратят все в пустыню, они называют это миром1. Излишне, — говорит автор, — входить здесь в подробности производимых ею опустошений и чинимых ею жестокостей, как по той причине, что все эти примеры еще совсем свежи, так и потому, что рассказ мог бы дать только очень несовершенное представление. Речь идет здесь не о беспорядках, являющихся результатом военных действий, в разгаре войны, как это случается во всех войнах. На этот счет были определенные распоряжения двора, генералы должны были руководить их исполнением, и если некоторые из них останавливались перед гнусностью преступления, то они получали строгое наказание для острастки; это свидетельствует об определенном плане совершать и впредь все свои завоевания по способу самых варварских наций.

Я не буду распространяться, — продолжает автор, — о подробностях всех злоупотреблений, ни доказывать их несправедливость и гнусность, потому что другие сделали это прежде меня; достаточно, — говорит он, — заметить здесь, что захваты стали таким общим и узаконенным делом, что никто в королевстве не хотел быть исключением2. Юристы подвизались в тысяче чудовищных измышлений по части придирок и насилия, скрывали их под словами «зависимость» и «объединение»; они вели себя при этом так храбро или, лучше сказать, с такою наглостью, что по-своему переделывали все законы, старые и новые, и этот подвиг и теперь еще славится, как победы парламента в Меце. Церковники сделали еще больше, по моему мнению; чтобы поразить чем-нибудь особенным в своей области, они посягнули, во главе с парижским архиепископом, на права святого престола и церкви и принесли их в жертву тщеславию правительства; это было все, что можно было от них


1 Agric., 30 : 7.

2 Salut de l`Europe en 1694. /367/
ожидать по части завоеваний. Наконец что сказать о выходках и насилиях в разгаре разнузданного грабежа! Не разбирали друзей, союзников, врагов, и если делали какое-нибудь различие, то лишь потому, что встречали, препятствия или боялись мести. Нельзя без ужаса вспомнить о чудовищном поступке с папой Иннокентием II, ибо никогда еще не было гонения более свирепого и более скандального: святой отец помогал императору и его союзникам против неверных, это было преступлением. До чего она (Франция) способна дойти, когда, свободная от всякого страха, строит свое право на могуществе! Лучше всего ее можно характеризовать словами Иорнанда: она желает поработить весь мир, поводы для войны ей не нужны, все что она заполучит, она уже считает своим законным достоянием, силой мышц измеряет она размах воли, она ищет насытить свой произвол и, презирая право и правду, выставляет себя природным врагом всех1. Такова, в нескольких словах, Франция, такою будет она всегда, пока счастье будет ей благоприятствовать.

В царствование Людовика ХШ Франция начала внушать к себе страх благодаря своему могуществу и своим вторжениям в чужие государства. Подчеркивают, что она тогда содержала пять больших военных корпусов: один в Италии, один в Нидерландах, один в Германии, один в Руссильоне и пятый наконец внутри королевства, чтобы давать отпор мятежам, поднимаемым там время от времени неугомонным герцогом Орлеанским... Прибавим к этим издержкам еще суммы, которые нужно было аккуратно выплачивать Швеции, Голландии и различным государям Германии и Италии, чтобы удержать их на своей стороне2. Прибавим еще расход на содержание морского флота, который достиг внушительных размеров на двух морях, и на содержание бесчисленного множества креатур и агентов при всех дворах для того, чтобы получать точные сведения о том, что там происходит... Эти расходы и многие другие, о которых я уже не говорю, чтобы не слишком распространяться, поглощали несметные суммы, но государство не останавлива-


1 Lib. rer. gest.

2 Доходы французской короны при Карле VII составляли только 1 800 000. При Людовике XIII они составляли 50 миллионов ливров, при Людовике XIV таланты сьера де-Кольбера подняли их свыше 80 миллионов. С той поры они очень увеличились и увеличиваются все время благодаря ловкости министров этого короля. /368/
лось перед ними, хотя доходы короны были тогда далеки от нынешнего уровня и не превосходили 50 миллионов ливров, тогда как Кольбер в это царствование увеличил их до 80 миллионов и больше, несмотря на непорядки в администрации, против которых были приняты меры при том же министре. Отсюда можно видеть, что все стало возможным для Франции с тех пор, как королевство стало жертвой насилия и произвола своих королей.

Что касается знатных господ и принцев крови, то даже их вес до такой степени снизился, что на них нельзя иначе смотреть как лишь на именитых рабов двора; никакого влияния они не имеют у правительства, никаких преимуществ в провинциях. Только путем раболепства могут они добиваться отличий…1 Кардинал Ришелье, первый министр Людовика ХШ и самый гениальный человек своего времени, задался мыслью сделать монархию мощной во внешней политике; он рассчитал, что та самая необузданность в характере народа, которая так долго задерживала его прогресс, могла бы пойти на пользу этой цели, если бы можно было связать последнюю со страстностью народа; это побудило его создать план управления, совершенно отличный от предыдущего. Он заметил, что из всех монархий только монархия Оттоманская более прочна и устойчива, так как она не только всегда сохранялась в целости с самого своего возникновения, но кроме того не переставала расширяться, между тем как прочие империи сами себя привели к разложению своей роскошью, ослаблением дисциплины и спесью знати, так что впали в состояние бездействия или должны были уступить силе нового завоевателя. Поэтому им овладело желание перестроить французскую монархию на основе этих принципов; он не хотел, чтобы она была чисто военной державой, как Турция, потому что получились бы слишком опасные на случай революции крайности, не говоря уже о том, что это значило бы изгнать искусство, промышленность и торговлю, которые должны были служить ему источником всех богатств. И вот он нашел нечто среднее, заключавшееся в том, чтобы привязать к военной службе знать и всех праздных людей в королевстве, а за народом сохранить те отрасли, о которых я только-что говорил... Составив такой план, он все свои начинания стал сообразовывать


1 Salut de l`Europe 1694. /369/
с ним; это и сделало его министерство таким ненавистным всем1 и навлекло на него ненависть всех вельмож из-за страха их перед тем рабством, которое им грозило. И все-таки благодаря той ловкости, с которой он умел всегда выставлять себя слугою короля и поборником блага государства и таким образом опираться на весь авторитет закона и государственной власти, он успел поднять государство на такую высоту, что его преемникам уже было легко довести дело до конца. И действительно, в провинциях были назначены интенданты, которые должны были, опираясь на двор, сосредоточить в своих руках всю гражданскую и военную власть, во всех укрепленных местах назначены были королевские наместники, делившие власть с губернаторами и ставленниками министерства; при всех назначениях им отдавалось предпочтение перед лицами, имеющими рекомендации знати, и перед лицами высокого происхождения. Наконец раз ниоткуда нельзя было больше чаять благ кроме как от двора, то приходилось отказываться от всех частных союзов и всецело предаться двору. Все эти новшества были смертельными ударами по прерогативам тех, которые до тех пор играли самую видную роль в государстве; они видели, что их влияние падает и они лишаются всякого значения. Но самодержавная власть уже пустила корни, и, когда самые смелые все без исключения поплатились, остальные вынуждены были уступить насилию. Под действием этих главных причин, равно как и некоторых других, о которых было бы слишком долго говорить, во Франции при короле Людовике XIII произошла перемена, она стала послушным орудием честолюбия своих королей; это слишком явно дало себя знать при короле Людовике XIV. Об этой перемене лучше всего судить по составным частям государства, сравнивая их состояние с прошлым.

Прежде духовенство было первым, главным членом государства, пользовалось почетом внутри государства и уважением за пределами его, потому что церковные сановники предавались занятиям наукой и стремились к добродетели; они уходили в университеты и в одиночество, чтобы культивировать их. Но перемена произошла с тех пор, как Франциск I получил по конкордату право назначать высших церковных чиновников королевства; правда, довольно долго все еще соблюдали некоторую осторож-


1 Политика кардинала Ришелье. /370/
ность, как для того, чтобы не давать попам повода к жалобам, так и потому, что нуждались тогда в знающих и добродетельных людях для противопоставления их гугенотам; но в настоящее время, когда перестали считаться с такими соображениями, протекция заменяет собой личную заслугу у всякого церковника, желающего выдвинуться; наблюдается бесстыдный повальный торг всеми правами церкви, которые приносятся в жертву честолюбию короля и насилиям министерства. Это можно было наблюдать на собрании духовенства в 1682 г.1 По вопросу о религии2 духовенство не отстаивало своих прав против посягательств двора, как оно обязано было бы поступить в силу правоты дела и ради собственных интересов; вместо этого оно имело низость не только предать эти права, но даже подписать акт, оскорбительный для достоинства главы церкви, потому что двор хотел его уязвить. Всего любопытнее и вместе с тем всего смешнее в этих прениях то, что несколько лет перед тем ученые Сорбонны поплатились изгнанием за то, что поддерживали положение о погрешимости папы, на этом же собрании той же каре подверглись другие за то, что поддерживали обратное положение. Отсюда можно видеть, что король в области духовной власти достиг такого же первенства, как в области светской власти, и что все здесь в настоящее время вершится по его благоусмотрению, которое сделалось законом государства.

Но особенно ярко обнаруживает эту поголовную испорченность то, что в настоящее время духовенство пускает в ход все церковные прерогативы для узаконения насилий власти3. Прелаты оправдывают здесь лихоимство в провинциях то ссылками на религию, то ссылками на государственную необходимость. Проповедники из белого и черного духовенства в своих проповедях отожествляли славу короля с словом божиим, а профессора права и богословия всю свою изощренность употребляли на то, чтобы представить в благовидном свете все злоупотребления власти и согласовать с ними все, божеские и человеческие законы; такого рода продажными выступлениями они делают себя заметными при дворе. Самая низкая и часто самая высокая преступная продажность получает там отличие как заслуга.


1 Испорченность духовенства.

2 Права короля на доходы вакантных духовных должностей и на их замещение. – Прим. пер.

3 Испорченность и низость духовенства. /371/

Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9


©dereksiz.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет