Пустое пространство. Питер Брук



Pdf көрінісі
бет3/6
Дата02.01.2022
өлшемі0.61 Mb.
#453479
1   2   3   4   5   6
Питер Брук, Пустое пространство
Эрик Бентли, жизнь драмы
СВЯЩЕННЫЙ ТЕАТР

Я называю этот театр Священным для краткости, но его следовало бы назвать театр, где невидимое

становится видимым: представление, что сцена —это место, где можно увидеть невидимое, прочно

укоренилось и пашем сознании. Мы все понимаем, что пяти органов недостаточно, чтобы ощутить

всю полноту жизни, и одной из наиболее убедительных объяснений существования различных

искусств заключается в том, что они выявляют такие структуры, которые мы в состоянии осмыслить

только по ритму или форме. Аналогичные структуры регулярно дают о себе знать в поведении

отдельных людей, толпы, народов. Нам говорят что трубы разрушили стены Иерихона, и нас не

удивляет, что магическую субстанцию называемую музыкой, могут создавать люди во фраках и

белых галстуках, которым довольно для этого, дуть, махать руками, бить в барабан и изо всех сил

терзать струны скрипок. Несмотря на примитивность средств, с помощью которых создается

музыка, ее конкретность позволяет нам постигнуть нечто абстрактное— мы понимаем, что

искусство овладения преображает обычных людей и их грубые инструменты. Мы можем

обожествить личность дирижера, но мы знаем, что на самом доле не он создает музыку, а музыка

создает его: если он внутренне свободен, если душа его открыта и настроена па нужную волну,

невидимое овладевает им и через него становится доступным всем нам.

Вот та идея, та мечта, которая парит над поверженными идеалами Неживого Театра. Вот то, что

имеют в виду, о чем помнят те, кто искренне сознательно употребляет громкие> туманные слова:

благородство, красота, поэтичность, — слова, истинный смысл которых мне всегда хочется

уточнить. Театр — это последний форум, па котором идеализм все еще остается открытым

вопросом, в мире найдется немало зрителей, которые с уверенностью скажут, что видели в театре

лик. невидимого и жили в зрительном зале' более полной жизнью, чем живут обычно. Они будут

утверждать, что «Эдип», или «Береника», или «Гамлет», или «Три сестры», сыгранные с любовью и

вдохновением, поднимают '" дуя и напоминают им, что, кроме повседневной мелочной жизни, есть

еще другая жизнь. Именно это они и хотят сказать, когда выражают недовольство современным

театром за то, что он выливает на зрителей ушаты ",. помоев и ведра крови. Ибо зрители помнят,

что во время войны романтический театр — театр красок и эвуков, музыки и танца — был для них

тем же, чем глоток ', воды для умирающего от жажды. В те годы подобное '.' искусство

расценивалось «побегом* и все же слово «побег» было точным лишь частично. Это был не только

побег, но и напоминание: воробей в тюремной камере. '.: После окончания войны театр еще более

настойчиво стремился отвечать именно этому своему назначению.

Театр конца сороковых годов — одна из ярких страниц в истории сценического искусства: это театр

Жупе, Берара и Жан-Луи Варро, балетов Клавэ, постановок «Дон Жуана», «Амфитриона»,

«Безумной из Шано», «Кармен»; возобновленного Джоном Гилгудом спектакля «Как важно быть

серьезным»; «Пер Гюнтэ в театре ,; «Олд Вик»;. театр «Эдипа», «Ричарда Ш» с Лоурепсом, Оливье в

главных ролях; спектаклей «Леди сжигать не полагается», «Венера под наблюдением»; это

выступление Мясина в «Ковент-Гардене» в «Треуголке», где он был таким же, как пятнадцать лет

назад; театр конца сороковых годов — это театр красок и напряженного""> действия, изящества

формы, игры теней, эксцентричных трюков, каскада реплик, скачков мысли, хитроумных

приспособлений, беспечности, мистификаций и неожиданностей, это театр разгромленной Европы,

которая ' хотела только одного: оживить воспоминания об утерянных радостях.

В 1946 году я шел однажды днем по улице Реепербан в Гамбурге, влажные серые клочья тумана

тоскливо клубились вокруг уродливых проституток с лиловыми носами, впалыми щеками—

некоторые были даже на костылях, — а толпа детей с азартом осаждала двери ночного клуба. Я

вошел вслед за ними. Сцена изображала ярко-голубое небо. Два клоуна в поношенных, обсыпанных

блестками костюмах собрались посетить Королеву небес и присели отдохнуть на нарисованном

облаке.«Что мы у нее попросим?» — спросил один.

«Обед», — ответил другой; дети шумно выразили одобрение. «А что у нас будет на обед?» —

«Schinken, Leberwurst...» (Ветчина, ливерная колбаса). Клоун начал перечислять все исчезнувшие

продукты, и дети притихли; в зале воцарилось молчание, которое сменилось глубокой, подлинно

театральной тишиной. Потребность, которая не находила удовлетворения, превратила театральный

образ в реальность. От сгоревшего здания Гамбургской оперы уцелела только сцена, и на ней

собрались зрители, а у задней стены сцены па фоне жалких декораций с трудом двигались певцы —

шла опера «Севильский цирюльник», и певцы пели, потому что ничто не могло заставить их

замолчать. На крошечной площадке сгрудилось человек пятьдесят зрителей, а 'перед ними на

считанных дюймах незанятого пространства горсточка лучших актеров города упорно продолжала

делать свое дело. В разрушенном Дюссельдорфе второсортная оперетта Оффенбаха с

контрабандистами и разбойниками приводила зрителей в восторг. В ту зиму в Германии, так же как

за несколько лет до этого в Лондоне, театр утолял голод это было ясно без всяких дискуссий, тут не

о чем было рассуждать. Но какова природа этого голода? Выражалась ли в нем тоска о невидимом,

стремление сделать жизнь более содержательной, чем самая наполненная повседневность, или это

была тоска о том, чего в реальной жизни вообще быть не может, то есть стремление как-то уйти от

ее тягот? Это очень важный вопрос, потому что многим кажется, будто и самом недавнем прошлом

существовал Театр с определенной школой ценностей., определенным уровнем мастерства, с




определенными представлениями об искусстве, который мы сами очевидно, не ведая, что творим,

разрушили и предали забвению Но мы не можем позволить себе роскошь попасться на удочку тоски

о прошлом. Самый лучший романтический театр, так же как препарированные радости онер и

балетов, все-таки не что иное, как жалкие обломки священного искусства древности. Орфические

обряды выродились в гала-представления: медленно незаметно, капля за каплей в вино подливали

воду.


Занавес был неприкосновенным атрибутом целого направления сценического искусства --красный

занавес рампа, ощущение, что все мы дети; тоска по ушедшему и магия сцены слипались воедино.

Гордон Крег всю жизнь поносил театр иллюзий, но больше всего он любил вспоминать о

рисованных деревьях н лесах, н, когда Крэг рассказывал о трюках, связанных с trompe d'oeil

(обманом зрения), у него загорались глаза.. Однако настал день, когда мы поняли, что за этим

красным занавесом уже не спрятано никакого сюрприза, когда у нас пропало желание — или

потребность--становиться детьми, когда примитивное волшебство отступило под напором еще более

примитивного здравого смысла, тогда-то со сцены сдернули занавес и убрали рампу.

Конечно, мы по-прежнему стремимся поймать в сети искусства невидимые течения, которые

управляют нашей жизнью, но наш взгляд прикован сейчас к темной части спектра.

Театр сомнений, беспокойства, смуты н тревоги кажется нам сейчас более правдивым, чем театр

возвышенных идеалов. Лаже если театр возник из ритуальных представлений, цель которых

состояла в том, чтобы воплотить невидимое, не надо забывать, что, за исключением некоторых

восточных театров, ритуальные представления сейчас или бесследно исчезли, или находятся на

грани вырождения. Четкая нотная запись донесла до нас видения Баха; творения Фра-Анджелико —

пример подлинного воплощения невидимого, но к каким средствам прибегнуть нам, чтобы

достигнуть сегодня таких же результатов. В Ковентри, например, построили новый собор,

построили с самыми благородными намерениями, по наилучшему проекту. Честные, искренние

художники — «цвет» искусства -- объединились и попытались совместными усилиями создать

памятник нашей цивилизации, прославляющей Бога, Человека, Культуру и Жизнь. Перед нами

новое здание — прекрасный замысел;.

великолепные витражи... и только служба в соборе - это тот же приевшийся ритуал.

Старинные и современные гимны, которые прекрасно звучали бы в маленькой деревенской церкви,

стихотворные строки на снопах, высокие воротники священников, выдержки из Священного

писания — все это здесь явно не к месту. Новый храм требует нового обряда, но, разумеется.

именно с обряда н нужно начинать, а уже обряд н тот смысл, который в него вложен, должны

определять форму храма, как это н было при строительстве всех великих мечетей, соборов н храмов.

Благие намерения, искренность, почтение, пера в культуру — всего этого еще недостаточно;

внешние формы внушают настоящее уважение, только когда сам обряд внушает уважение, а кто

сейчас мог бы задать топ? Конечно, сейчас, как и прежде, спектакли должны носить ритуальный

характер, но, если мы хотим, чтобы посещение театра обогащало нашу жизнь, ритуал должен

обрести соответствующие формы. Мы этих форм пока не нашли, и никакие конференции и

резолюции не положат их к нашим ногам. Актеры, а вслед за ними критики и зрители тщетно

пытаются уловить отзвуки исчезнувшей традиции. Мы утратили всякое представление о ритуалах и

обрядах— это в равной мере относится к рождественским праздникам, дням рождения и к

похоронам, -- но слова остались, и прежние импульсы будоражат наши нервы. Мы чувствуем, что

ритуалы необходимы, что мы должны «что-то сделать», чтобы они вновь появились, и браним

.художников за то, что они не могут «отыскать» их для нас. Поэтому художники иногда пытаются

создавать новые ритуалы, используя единственный доступный им источник — свое воображение;

они подражают внешним формам языческих обрядов или формам барокко, добавляя, к несчастью,

кое-что от себя, и редко добиваются убедительных результатов. В итоге после долгих лет засилья

все более слабых и разжиженных подражаний мы пришли к отрицанию самого понятии святости

искусства. Но ведь святость не виновата в том, что обыватели ,превратили ее в оружие устрашения

непослушных детей.

В 1945 году, когда я впервые приехал в Стрэтфорд, все, что в стрэтфордском театре можно было

уничтожить, было уже погребено в склепе сентиментальности и самодовольной

многозначительности — убито традицией,, которую безоговорочно поддерживали город, ученые

мужи и пресса. Нужно было обладать отвагой столь незаурядного человека, как старик, сэр Барри

Джексон, чтобы выбросить на свалку весь накопившийся хлам и попытаться вновь наполнить

стрэтфордские спектакли каким-то смыслом. А через много лет в Стрэтфорде же во время

официального завтрака по случаю четырехсотлетия со дня рождения Шекспира я отчетливо увидел

разницу между ритуалом в нашем теперешнем понимании н ритуалом в подлинном смысле слова.

Все понимали, что день рождения Шекспира нужно отпраздновать с подобающей

торжественностью. Единственная форма праздника, которая всем приходила на ум, — это банкет, а

банкет в наше время означает, что гости— список составляется по справочнику «Кто есть кто» —

рассаживаются вокруг принца Филиппа и уничтожают лососину и бифштексы. Дипломаты кивали и

передавали друг другу неизменное красное вино. Я беседовал с местным депутатом парламента.



Кто-то произнес официальную речь, мы вежливо выслушали и поднялись, чтобы выпить за Уильяма

Шекспира. Когда зазвенели бокалы, все присутствующие невольно сосредоточились на одной и топ

же мысли и внезапно ощутили — не более, чем на долю секунды, — что Уильям Шекспир

действительно жил на земле четыреста лет назад и что именно поэтому здесь собралось сейчас

столько людей. Несколько мгновений тишина была особенно глубокой— пришло понимание, — еще

миг, и оно бесследно исчезло, Если бы мы лучше представляли себе, что такое ритуал, праздник в

честь человека, которому мы стольким обязаны, зависел бы не от воли случая, а от нас самих. Он

мог бы стать событием таким же значительным, как его пьесы, и таким же незабываемым. Но мы не

умеем устраивать праздники, потому что не понимаем, что праздновать. Мы знаем только, каким

должен быть конечный результат; мы знаем, что чувство радости принято выразить

аплодисментами, вот и все. Мы забываем, что в театре возможны две кульминации. Радостная, в

которой мы принимаем бурное участие: топаем ногами, кричим браво, оглушительно хлопаем, и ее

противоположность — кульминация тишины, другая форма выражения признательности и

благодарности за сопережитое с актерами. Тишина смущает нас, мы механически хлопаем в

ладоши, потому что не знаем, как иначе выразить свои чувства, нам не приходит в голову, что

тишина дозволена, что тишина — это тоже радость.

Мы знаем, что нам делать, только когда ритуал опускается до уровня нашего понимания, вся поп-

музыка— это последовательность ритуальных действий на доступном нам уровне.

Пользовавшиеся большим успехом "Войны роз" - серия спектаклей , созданных Питером Холлом на

материале хроник Шекспира ,- это ритуальная картина убийства, политических интриг войны;

зловещая пьеса Девида Радкина "К ночи " сценический ритуал смерти; " ВестСайдская история" -

воплощение ритуала урбанистического насилия. Когда я гастралировал по Европе , казалось что

это мрачная пьеса Шекспира вызывает живой отклик зрителей, потому что мы обнажили в ней

ритуал кровопролития , который был воспринят как нечто вполне достоверное . На этом примере

хорошо видно в чем суть дискуссии , которая завязалась в Лондоне вокруг так называемых "грязных

пьес" : основная претензия к такому роду пьесам состоит в том , что современный театр смакует

ужасы , что Шекспир, как любой другой классик, одним глазом всегда смотрит на звезды , что в

зимних обрядах всегда звучат отголоски весенних обрядов . Я думаю что претензия это

справедливо. В каком то смысле я полностью согласен с нашими противниками , но их программа

меня решительно не устраивает . Они стремятся создать священный театр , им не нужен театр

чудес , их вполне устраивают приглаженные спектакли, в которых "возвышенный" означает всего

лишь "приятный" , а благопристойность с успехом заменяет благородство. К сожалению,

счастливый, конец и оптимизм нельзя заказать, это не вино, которое приносят из погреба.

Они возникают или не возникают из некого источника независимо от нашего желания, и, если мы

сделаем вид , что такой источник всегда к нашим услугам, нам придется обманывать самих себя и

довольствоваться грубыми подделками. А если мы поймем, какое огромное расстояние отделяет нас

даже от подобия Священного театра, мы расстанемся наконец с мечтой, что прекрасный театр

можно воскресить в мгновении ока, стоит только нескольким симпатичным людям всерьез взяться

за дело.

Сейчас более, чем когда-либо, мы стремимся приблизиться к какой-то реальности за пределами

нашего унылого существования . Для одних — это джаз, для других — классическая музыка,

марихуана, ЛСД. В театре мы бежим от возвышенного, потому что, с сущности, не понимаем что это

такое, мы знаем только одно: то, что возвышенным, больше не вызывает у нас доверия. Мы

шарахаемся от того, что называют поэтичным, потому что поэтичность покинула нас. Попытки

возродить, поэтическую драму слишком часто приводили к созданию расплывчатых и

невразумительных творений. Слово «поэзия» утратило смысл, неизбежные ассоциации с музыкой

речи, с благозвучием, которые она вызывает,—всего лишь последействие Тенниссоновской

традиции, питавшейся соками Шекспира и приучавший нас к мысли , что стихотворная пьеса , где

герои не говорят, но и не поют представляет собой нечто среднее между прозой и оперой и что

такая пьеса выше прозаической - выше по содержанию и в такой же мере выше по духу.

Буржуазная мораль уничтожила все формы священного искусства, по себе не разрешает проблемы.,

Было бы глупо допустить, что отвращение к мещанским нормам в театре переросло в отвращение к

театру вообще, поэтому до тех пор, пока люди не потеряли желания приходить в театр, чтобы

вступать в непосредственный контакт с невидимым, мы обязаны вновь и вновь искать средства, с

помощью которых этого контакта можно достигнуть.

Меня иногда обвиняли в том, что я хочу уничтожить устную речь, и в этом бессмысленном

обвинении есть доля истины. В результате проникновения американских идиом наш постоянно

изменяющийся язык необычайно обогатился, но несмотря на это, слово не имеет сейчас того

значения в драматическом искусстве, которое оно имело когда-то. Быть может, это связано с тем,

что мы живем в век образов? Быть может, мы должны пережить период насыщения образами и

тогда язык вновь обретет прежнее значение? Это вполне правдоподобно, так как современные

писатели, по-видимому, не в состоянии выразить словами пафос столкновения идей и образов так

же убедительно, как авторы елизаветинской эпохи. Брехт, самый влиятельный из современных



драматургов, создавал глубокие и яркие пьесы, однако их воздействие на зрителя связано прежде

всего с образностью его собственных постановок. Но нашелся пророк, возвысивший голос в

пустыне. Антонен Арто, возмущенный бесплодными ухищрениями предвоенного французского

театра, написал несколько блистательных трактатов и рассказал о другом театре, созданном его

воображением и интуицией, — о Священном театре, ослепительное ядро которого осуществляет

связь с миром, используя наиболее подходящие для этого формы. Это театр, который обрушивается

на зрителей, как чума, отравляет их, заражает, воздействует методом аналогий, околдовывает;

театр, где главное не текст пьесы, а сама пьеса, само событие, которое лежит в ее основе.

Существует ли какой-нибудь другой язык, столь же точный, как язык слов? Существует ли язык

действий, звуков, язык, где слово — часть движения, где слово-обман, где слово — пародия, где

слово — бессмыслица, где слово — противоречие, язык слов-ударов, словкриков? Если мы говорим о

чем-то, что таится за словом, если поэзия заключает нечто мистифицирующее и всепроникающее,

быть может, здесь и скрывается то, что нам нужно? Чарлз Маровнц и я вместе с группой актеров

Королевского шекспировского театра организовали Театр жестокости; мы хотели разобраться во

всех этих вопросах и попытаться попять, какие творческие возможности открывает такого рода

Священный театр.

Название было данью уважения Арто, однако мы вовсе не собирались воссоздавать его театр. Тому,

кто хочет понять, что такое Театр жестокости, нужно обратиться непосредственно к трудам Арто.

Мы же воспользовались его пугающим названием, чтобы под этим прикрытием проводить сиои

собственные эксперименты, многие из которых были подсказаны идеями Арто, но многие были

очень далеки от того, что он предлагал. Мы не осмелились приблизиться к ослепительному ядру,

мы скромно начали с дальних подступов.

Перед нами сидел актер, мы допросили его вообразить какую-нибудь драматическую ситуацию,

которая не требует физических действий, и попытались угадать, в каком душевном состоянии, он

находится. Разумеется, это оказалось невозможно, в чем мы и убедились в результате этого опыта.

Затем мы попытались установить, какие минимальные средства выражения необходимы,

угадывание стало возможным, что это: звук, движение, ритм; взаимозаменяемы ли эти элементы

или каждый из них по-своему ограничен и обладает своей особой силой воздействии? Мы работали,

каждый раз ставя какие-нибудь жесткие условия. Актеру предлагалось сообщить о каком-то своем

намерении — началом всегда являлась мысль или желание, которые он должен донести до зрителя,

— но по условиям опыта актер мог воспользоваться, например, только одним своим пальцем, одной

интонацией, или свистом.

Актер сидит лицом к стене в углу комнаты. Из противоположного угла на него смотрит другой

актер , которому запрещено двигаться. Его задача- заставить первого актера повиноваться . Так как

первый актер стоит к нему спиной , он может выражать свои желания только с помощью звуков , но

произносить слова ему воспрещается. Задача кажется не разрешимой , но решение существует. Это

все равно что пройти над пропастью по натянутому канату: под влиянием необходимости вдруг

раскрываются необходимые способности. Я слышал, что одна женщина подняла огромный

автомобиль , под который попал ее ребенок ,- деяние как будто бы органически невозможно для ее

мускулов не при каких мыслимых обстоятельствах . Людмила Питаева каждый вечер выходила на

сцену с таким сердцебиением , что теоретически ее смерть была неизбежна. В процессе наших

упражнений мы тоже несколько раз добивались феноменальных результатов : долгое молчание ,

глубокая сосредоточенность , второй актер пробует различные звуки- свистит , шипит, а потом

внезапно первый актер встает и не колебаясь делает то движение , которое задумал второй.

Аналогичным образом актеры пытались устанавливать контакт с партнерами, например постукивая

ногтем , То есть опять таки исходили из неприложной потребности что то выразить и пользовались

только одним средством. В данном случае это был ритм , в другом случае- обмен взглядами или

взгляд, устремленный в затылок . Особенно ценным упражнением оказалась драка - обмен ударами

, при котором запрещалось дотрагиватся друг к другу , двигать головой , руками и ногами. Иными

словами , в этом упражнении разрешались только движения торсом , непосредственный контакт так

же исключался, и тем не менее между партнерами завязывалась борьба- физическая и

эмоциональная - борьба , которая проходила через все обычные фазы . Такие упражнения нке

имеют ничего общего с гимнастикой , хотя и способствуют укрепления мускулатуры, их смысл

заключается в том, чтобы , ограничить возможности , увеличить сопротивляемость и тем самым

шансы добиться подлинной выразительности . Когда трут друг от друга две палочки , действует тот

же закон : от трения заимосопротивляющихся поверхностей возникает огонь; очевидно, таким же

образом можно вызвать к жизни и другие виды горения . В процессе этих упражнений актер

начинает понимать, что невидимое можно сделать ащутимым для другого , только достигнув

глубокой сосредоточенности ; он понимает, что для этого нужна воля , нужны все его душевные

силы, и смелость, и ясность мыслей. Но самый важный результат - непоколебимая уверенность

актера , что для этого нужна форма . Недостаточно испытывать сильные чувства ; что бы совершить

творческий скачек , нужно создать новую форму , которая стала бы носителем и проводником

импульсов актера . Это и есть то , что справедливо называется "действием" .



Один из самых интерестных результатов был достигнут во время упражнения когда члены группы

должны были сыграть ребенка. Актеры один за другим пытались "копировать" детей, прибегая к

обычным приемам : Они горбились, не естественно дергали руками и ногами , пронзительно

кричали и , конечно, производили жалкое впечатление. Затем вышел самый высокий актер группы

и , не меняя своего внешнего облика, не подрежая детскому сюсюканью воплотил предложенную

идею , полностью удовлетворил всех присутствующих.

Как?: Я не берусь об этом рассказывать. Образ , созданным актером, существовал как реальность

только для тех , кто присутствовал в зале . В некоторых театрах это называется волшебством , в

других наукой, дело не в словах. Невидимое было показано так, как оно должно было быть

показано.

Я говорю-«показано», потому что, когда актер, повинуясь глубокой внутренней необходимости,

делает какое-то движение, он делает его не только для себя, но и для других.

Трудно понять, о чем, в сущности, заключается роль зрителя: он присутствует на спектакле и будто

бы не присутствует, он игнорируется, к все-таки он необходим. Актер никогда ничего не делает

специально для зрителя, но вес, что актер делает, он делает ради зрителя. Тот, кто смотрит на

актера, — его партнер, о котором он должен забыть и вместе с тем постоянно помнить; движение

актера — это высказывание, это проявление чувства, это способ передачи информации н

свидетельство сугубо личного ощущения одиночества, это всегда сигнал из горящего дома, как

говорит Лрто, и тем не менее, кап только между актером н зрительным залом устанавливается

контакт, каждое движение актера предполагает соучастие зрителей.

Шаг за шагом мы нащупывали возможность употребления различных типов языков без слов: мы

брали за основу какое-то событие, какую-то конкретную жизненную ситуацию и пытались облечь их

в форму, доступную пониманию. Нам хотелось, чтобы актеры чувствовали себя не только

импровизаторами, не только рабами своих душевных порывов, по н художниками, сознательно

ищущими н отбирающим средства выражения так, чтобы каждый и к жест или возглас стал чем-то

вроде конкретного предмета, который можно исследовать и видоизменять. Мы экспериментировали

с традиционным языком масок и грима, но отказались от того н от другого, так как убедились, что

пас это не устраивает. Мы экспериментировали с тишиной. Мы хотели установить, сколько времени

может длиться сценическая тишина; мы приглашали зрителей н просили, одного из актеров молча

сидеть перед ними, чтобы проследить, как долго он сможет фиксировать на себе их внимание. Мы

экспериментировали с ритуалами, понимая под ритуалом повторяющийся набор моделей; мы

хотели 'понять, нельзя ли, используя ритуал, передавать за единицу времени большее количество

информации, чем при логическом развертывании сюжета. Каждый такой опыт — удачно

задуманный или неудачно, успешный или безуспешный — проводился с одной единственной целью:

выяснить, в состоянии актер сделать невидимое видимым или нет.

Мы знаем, что мир внешних форм — это застывшая кора, под которой кипит и клокочет

расплавленная лава; можно заглянуть в кратер вулкана и увидеть ее своими глазами. Но как

использовать энергию этого кипения? Мы изучали опыты Мейерхольда по биомеханике— в

частности, его эксперименты с любовными сценами на качелях, — и во время одного нашего

спектакля Гамлет швырнул Офелию на колени зрителей, над головами которых он раскачивался,

держась за веревку. Мы отказались от психологии, мы попытались сломать глухие, как принято

думать, перегородки между человеком для себя и человеком для других, то есть между человеком,

чья повседневная жизнь целиком подчинена четким правилам поведения, согласно которым сесть

— значит сесть, а встать — значит встать, и человеком, чья внутренняя жизнь — это царство хаоса и

поэзии, которые дают о себе знать только в его словах. Уже много столетии фантастичность

сценической речи ни у кого не вызывает возражений; с помощью слов, оказывается, можно

проделывать самые странные вещи: так, например, произнося монолог, актер стоит на сцене, а его

мысли скачут, где придется, и с этой условностью легко мирятся все категории зрителей.

Алогичная речь считается вполне допустимой условностью, по почему не могут существовать и

другие? Когда актер раскачивается на веревке над зрительным залом, все естественные законы

восприятия нарушаются: зрители, которые привыкли спокойно слушать актера, оказываются

ввергнутыми в хаос, и разве исключено, что именно в эти критические минуты слова актера

обретают какой-то новый смысл?

В натуралистических пьесах драматург строит диалог так, чтобы создать иллюзию естественно»

речи и л то же время рассказать асе. то, что он считает нужным. Драматург, которым пишет для

театра абсурда, пользуется языком алогизмов, вводит в речь персонажей элементы комического,

заставляет их совершать фантастические поступки н тем самым создает новый драматургический

словарь. Например: в комнату входит тигр, но супружеская чета не обращает на него внимания,

жена что-то говорит мужу, тот в ответ снимает брюки, а в это время в окно влетает другая пара

брюк. Театр абсурда изображает невероятное ради невероятного. Он использует невероятное,

чтобы узнать что-то новое; поскольку в наших обыденных диалогах зачастую нет ни крупицы

правды, сторонникам этого направления кажется, что правда скрывается там, где нет ни крупицы

обыденного. Но хотя существует несколько замечательных пьес, обязанных своим появлением



именно такому .подходу к действительности, театр абсурда, как самостоятельное направление

сценического искусства, зашел в тупик. Подобно многим другим структурным новшествам,

например тем, которые используются в конкретной музыке, он тоже исчерпал слои средства

удивлять, и мы поняли, как ограничены его возможности.

Фантазии, созданные человеческим разумом, обычно довольно примитивны; причудливость и

сюрреалистичность театра абсурда, наверное, удовлетворили бы Арто не более, чем узость

.психологической пьесы. В поисках священного искусства он стремился к абсолюту: он хотел, чтобы

театр был местом священнодействия, чтобы в театре работала группа актеров н режиссеров,

целиком посвятивших себя искусству; чтобы они, не прибегая ли к каким посторонним средствам,

создавали бесконечную вереницу сценических образов насилия, способных вызвать такие мощные

потрясения человеческого сознания, что возвращение к театру анекдотов и болтовни стало бы уже

невозможным. Он хотел, чтобы театр вместил в себя все то, что обычно становится уделом воин и

преступлении. Он хотел, чтобы зрители в зале отказались от самозащиты и позволили пронзать

себя, оглушать, пугать, насиловать и в то же время наполнить энергией, обладающей огромной

взрывчатой силон.

Это звучит прекрасно, но вызывает тревожный вопрос: не станут ли зрители еще пассивнее?

Арто утверждает, что только в театре мы можем освободиться от пут общепринятых норм, в

которые втиснуто наше повседневное существование. Вот почему театр — это священное место, где

жизнь человека может обрести большую реальность. Те, кто относятся к Арто с недоверием,

спрашивают, во-первых, насколько универсален его метод и, во-вторых, какова ценность

жизненного опыта, предлагаемого его театром? Тотем, крик из чрева — конечно, такими

средствами можно взломать стену предрассудков, за которой прячется каждый из нас. Вопль

наверняка проникнет в душу. Но что это нам даст, плодотворен ли такой контакт с подавленными

инстинктами, полезен ли он? Что это, священное искусство или Арто в порьшс страсти влечет нас

назад, и подземный мир, где нет света, где царят Д.-Г. Лоурснс и Вагнер? Не чувствуется ли

привкус фашистской идеологии в культе неразумности? Не является ли культ невидимого

преступлением против разума? Не связан ли он с отрицанием сознании?

Пророков нельзя смешивать с их последователями, Арто-не сумел создать театра, о котором мечтал,

и вполне вероятно, что его видения обладают той же притягательной силой, что и пресловутая

морковка перед нашим носом, которую нельзя достать. Сам он всегда говорил о полном слиянии

искусства с жизнью, о театре, в котором актеры и зрители действуют сообща, повинуясь одному и

тому же отчаянному зову.

Воплощение идей Арто — это всегда предательство Арто, искажение, потому что на практике его

мысли используются лишь частично; искажение, потому что легчи подчинить определенным

правилам работу нескольких преданных делу актеров, чем жизнь кучки никому неизвестных люден,

которые случайно переступили порог театра и тем самым стали зрителями.

Однако гипнотические слова «Театр жестокости» помогают нащупать путь к созданию театра более

действенного, менее рассудочного, более эксцентричного, менее болтливого, более волнующего.

Потрясение доставляет радость. Плохо только, что к этому средству нельзя прибегать слишком

часто. Что следует за потрясением? Все дело именно в этом. Я стреляю в зрителя из револьвера—

однажды я так и сделал, — и на одно мгновение зритель оказывается целиком в моей власти. Но

чтобы воспользоваться этой ьластью, нужно иметь какую-то цель, иначе в следующее же мгновение

зритель вернется в прежнее состояние: инерция — самая'могучая сила па свете. Я показываю лист

голубой бумаги — голубой цвет, ничего больше; голубизна — это некое непосредственное

высказывание, оно вызывает какие-то эмоции, которые тут же угасают. Ярко-красная вспышка—

другие эмоции, по, если ил немедленно не использовать, если не знать заранее как, зачем и ради

чего они вызваны, они тоже угаснут. Несчастье заключается а том, что мы легко делаем первые

выстрелы, совершенно не представляя себе, куда заведет нас битва. Одного взгляда на среднюю

зрительскую аудиторию бывает достаточно, чтобы возникло неодолимое желание стрелять по залу,

сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Так родился хэп-ненипг.

Хэппенинг — необычайно эффективное новшество, одним Гуд а ром он сметает множество мертвых

форм: унылые театральные здания, непривлекательно разукрашенный занавес, непривлекательные

билетеры, гардеробы, программки, буфеты. Хэппенинг может происходить где угодно, когда угодно,

сколько угодно — все годится и все дозволено.

Хэппенинг может быть стихийным, организованным, беспорядочным, он может вызывать опьянение

энергией. Хэппенинг —_это оклик: «Проснись!» Благодаря Ван Гогу поколения путешественников

смотрят па Прованс другими глазами; теоретически хэппенннг должен так встряхнуть зрителей,

чтобы у них появилось новое зрение, чтобы они пробудились от спячки и огляделись вокруг. Все это

представляется достаточно разумным, и в Америке XX века сочетание отголосков дзэн-буддизма и

поп-арта воспринимается как нечто вполне естественное. Но нужно увидеть плохой хэппенннг

своими глазами, чтобы понять, какое это печальное зрелище, Данте ребенку коробку красок; если

он смешает все цвета, получится знакомая грязно-коричневая мазня. Хэппенинг не возникает




самопроизвольно, поэтому в каждом хэппенинге отчетливо видно, насколько талантлив его творец;

если творцом является группа люден, в нем отчетливо видно, насколько богата идеями и выдумками

эта группа.

Вольная сценическая форма хэппепинга слишком часто оказывается набором одних и тех же

надоевших аксессуаров: муки, пирожков с кремом, рулонов бумаги, одевания, раздевания, еще

одного одевания, еще одного раздевания, переодевания, мочеиспускания, жевания, объятии,

судорог, катания по земле — короче говоря, начни мы вдруг жить по законам такого хэгшенипга,

прежнее унылое существование по контрасту покажется нам фантастическим хэппенингом.

Хэппенинг часто сводится к ряду не очень чувствительных ударов, за каждым из которых следует

расслабление, и тогда повторение комбинации «напряжение — спад» неизбежно нейтрализует все

следующие удары. Л иногда одержимость наносящих удары доводит тех, кого бьют, до состояния,

когда они болтся шевельнуться — еще одна разновидность мертвой аудитории, — и в результате

зрители теряют способность реагировать и погружаются в апатию.

Все дело в том, что хэппепинг породил вовсе не самые простые, а самые точные формы воздействия

на аудиторию. Поскольку потрясения и неожиданности не проходят бесследно для нервной

системы, наступает миг, когда зрители вдруг становятся более непосредственными, более

отзывчивыми, более чуткими; возможности и ответственность зрителей и актеров возрастают. Этот

миг нужно использовать, по каким образом, для чего?

Так мы снова вернулись к ключевому вопросу: чего мы, в сущности, добиваемся?

Объявление «Дзэн доступен каждому.» вряд ли подходит для театральной афиши. Конечно,

хэлпенннг — это новая метла и метет она чисто; конечно, мусора становится меньше, ЕЮ чем легче

идти, тем громче прежние споры: форма или безформенность, свобода или дисциплина — споры,

которые не стихают со времен Пифагора, впервые противопоставившего Конечное и Бесконечное.

Можно воспользоваться крохами дзэн а и провозгласить, что существо' ванне — это существование,

что каждое проявление жизни — это и есть вся жизнь, что ПОШСЧНЕЕЗ, удар в нос и пирожок с

кремом в равной мере выражают идеи Будды. Все религии утверждают, что невидимое можно

увидеть в любую минуту. Но здесь -то и начинаются трудности. Религии, включая дзэн, утверждают,

что видимое — невидимое нельзя увидеть просто так, для этого нужны определенные условия.

Условия могут быть связаны с определенным соотношением или с определенным уровнем

понимания. Но так или иначе, чтобы убедиться в возможности увидеть невидимое, иногда нужна

целая жизнь.1. Священное искусство облегчает эту задачу ,— так мы подходим к определению

Священного театра. Священный театр не только показывает невидимое, но и создает условия для

его восприятия. Хэппепинг непосредственно связан с кругом этих .проблем, но его

несостоятельность сегодня уже очевидна, поскольку творцы хэплепинга не считают нужным

заботиться о восприятии. Они наивно полагают, что Достаточно крикнуть «Проснись!», что призыв

«Живите!» дарует жизнь. На самом деле, кроме этого, конечно, нужно еще что-то. Но что же?

Хэлпенннг обязан своим появлением на свет художникам, которые отказались — одни от холста и

красок, другие от клея и древесных опилок, третьи от твердых тел — и решили создавать

композиции непосредственно из люден. Так же как живопись, хэппенинг родился из стремления

создать что-то новое, принести новое творение в мир, чтобы обогатить его, дополнить природу,

украсить повседневную жизнь, Когда говорят, что хэп-пепнпг скучен, любители хэппешшга

возражают, что ОДЕЕО развлечение ничем не хуже другого, А если каким-то зрителям хэппенинг

все же кажется хуже, это означает, что они пресытились всем на свете и не в силах вырваться из

плена условностей. Те, кто принимают участие в хэппепннге и получают от этого удовольствие,

имеют право не обращать внимание на скучающих наблюдателей. Сам факт участия уже углубляет

их восприятие. Человек, который, отправляясь в оперу, надевает смокинг со словами: «Мне приятно

ощущение праздника», и хиппи, который прикалывает к своему костюму цветы и отправляется па

какое-нибудь ночное действо, по сути дела, стремятся к одному и тому же. Праздник, событие,

хэппенннг в данном случае — синонимы. Механизм различен: опера написана и многократно

повторяется и соответствии со сложившимися традициями, ночное действо разыгрывается один-

единственный раз и целиком зависит от случайного стечения обстоятельств, но и опера и ночное

действо — это всего лишь разные формы преднамеренного объединения людей, жаждущих с

помощью невидимого согреть и оживить свою повседневную жизнь. Те, кто работает в театре,

явственно слышат обращенный к ним призыв утолить эту жажду.

Многие пытаются, каждый по-своему, откликнуться на него. Я расскажу о трех таких попытках.

Прежде всего Мерс Каннингэм. Ученик Марты Грэм, Мерс Каннингэм организовал балетную

труппу, где ежедневные упражнения являются непрерывной подготовкой к потрясению двух-трех

десятков людей зрелищен невиданной свободы, Классический танцовщик учится запоминать и

тщательно копировать каждое предлагаемое ему движение.

Его тело становится послушным инструментом, а техника — служанкой, освобождающей его от

забот о выполнении движений, которые должны следовать за музыкой и сливаться в ней.

Внутренняя дисциплина великолепно обученных танцовщиков Мерса Каннингэма помогает им




явственнее ощущать потоки красоты, струящиеся в каждом впервые сделанном движении, а

приобретенная техника позволяет следовать этому прекрасному импульсу, не испытывая

неловкости неподготовленного человека. Во время импровизаций, когда-то один, то другой

танцовщик создает какие-то образы, которые никогда не повторяются, никогда не пребывают в

состоянии покоя, — паузы тоже обретают формы, и тогда все ритмы воспринимаются как

единственно верные, все пропорции, как единственно правильные, — танец остается стихийным и

все-таки организованным. Молчание таит в себе много .возможностей: оно может породить хаос

или порядок, путаницу или систему — превращение невидимого в видимое священно по своей

природе, и Мерс Каииннгэм, танцуя, стремится приблизиться к священному искусству.

Сэмюэлю Беккету мы обязаны, быть может, самыми впечатляющими и наиболее самобытными

драматургическими произведениями нашего времени. Пьесы Беккета символичны в прямом смысле

этого слова. Ложные символы обычно туманны и расплывчаты, подлинные символы определенны и

недвусмысленны. Говоря «символический», мы часто представляем себе что-то скучное и

непонятное; подлинный символ всегда точен, он представляет собой единственно возможную форму

выражения некоторых истин. Двое мужчин, ожидающих кого-то у чахлого дерева; старик, который

слушает свой собственный голос, записанный на магнитофонную ленту; два человека, запертых в

башне; женщина, по пояс закопанная в песок; родители в мусорных ящиках; три головы в урнах —

все это плоды чистого вымысла, все это свежие и яркие образы, которые представляются нам чем-

то вроде предметов бутафории. Это театральные машины. Публика критически улыбается, а

бутафория продолжает делать свое дело — она критико-устойчива.

И хотя мы явственно ощущаем, что каждый из этих образов связан с нами какими-то нитями, мы

никогда ничего не поймем, если будем ждать, что кто-то объяснит нам их значение. Если же мы

воспримем эту связь как нечто данное, значение символов само откроется нам и заставит нас

произнести громкое изумленное «О!».

Вот почему мрачные беккетовские пьесы в действительности пьесы светлые и образы отчаяния в

них свидетельствуют лишь о жесточайшей потребности автора сказать правду.

Говоря «Нет!», Беккет вовсе не испытывает чувства удовлетворения, его безжалостные «Нет!»

выкованы из тоски по «Да!», его отчаяние — это негатив, позволяющий получить нормальное

изображение. О том, как живут люди, можно рассказывать по-разному: вдохновение помогает

художнику раскрывать прекрасные стороны жизни, беспристрастность побуждает художника

изображать то, что он видит вокруг себя. В персом случае все зависит от откровения, благородные

порывы здесь ии при чем. Во втором случае все— от честности художника, благородные порывы

могут лишь исказить картину.

Беккет показал различие между этими двумя путями в пьесе «.Счастливые дни». Оптимизм

женщины, погребенной в песке, вовсе не добродетель; он ослепляет ее и мешает попять трагизм

собственного положения, В редкие минуты она способна трезво взглянуть па происходящее, но

благодушие тут же берег верх над всеми тревогами. На некоторых зрителей пьесы Беккета

действуют так же, как погребение заживо на героиню «Счастливых диен». Оки извиваются,

корчатся, зевают, уходят из зала, а иногда сочиняют и печатают разного рода жалобы, чтобы

оградить себя от "неудобоваримой" правды. К сожалению, как раз тоска по оптимизму,

свойственная многим писателям, больше всего мешает им обрести надежду. Осуждай пессимизм

Беккета, мы оказываемся в положении героев, которых Беккет попал в ловушку. Но стоит нам

принять его утверждения, как все мгновенно преображается.

Существуют, однако, другие, зрители, зрители Беккета, они есть во всех странах, им не нужно

прятаться за умозрительные барьеры и изощряться в анализе. Они смеются и плачут и в конце

концов торжествуют вместе с Беккетом; зрители, посмотрев его пьесы — его черные пьесы, —

уходят удовлетворенными и обогащенными, с легким сердцем, полные странной необъяснимой

радости. Поэзия, благородство, красота, волшебство — все эти подозрительные слова вдруг снова

приобретают для них смысл в театре Беккета.

Небольшая польская труппа под руководством мечтателя и мистика Ежи Гротовского тоже

работает во имя священной цели. Гротовский считает, что театр ценен не сам по себе; подобно

музыке и танцам в некоторых братствах дервишей, театральное представление — это способ и

средство самопознания, самоисследования, это путь к спасению. Палитра актера — сам актер. Эта

палитра богаче палитры художника или музыканта; чтобы ею овладеть, нужен весь человек

целиком. Руки, глаза, уши и сердце актера являются одновременно и объектом и инструментом его

исследований. При таком отношении сценическое искусство становится делом всей жизни; актер

шаг за шагом расширяет свои знания о себе самом не только во время репетиций, всегда

мучительных, непохожих одна на другую, но и во время представления — огромного

восклицательного знака в его монологе. По терминологии Гротовского, актер должен позволить

образу «проникнуть» в его душу; сначала все к нем сопротивляется этому вторжению, но упорным

трудом актер приобретает целый ряд технических навыков, которые позволяют ему управлять

своим телом н психикой и подавлять это сопротивление. «Самоиротивление» роли связано с

самораскрытием: актер добровольно показывает свое истинное лицо, понимая, что невозможно



постигнуть секреты роли, не отказавшись от защитных покровов, не раскрыв секретов своего «я».

Таким образом, исполнение роли становится жертвоприношением, причем актер публично

приносит в жертву как раз ту часть своего «я», которую большинство людей предпочитают

скрывать. Эта жертва — его дар зрителю. В театре Гротозского отношения между актером и

зрителем напоминают отношения между исповедником и верующими. Попятно, что не каждому

дано быть исповедником, с этим согласны все традиционные религии. Люди делятся на мирян,

которые делают необходимое в жизни дело, и на тех, кто ради блага мирян несет иное бремя.

Священнослужитель совершает обряд не только для себя, но и для других.

Выступая перед зрителями, актеры театра Гротовского предлагают своп спектакль как церемонию:

они вызывают в себе и обнажают перед теми, кто хочет в ЕГСЙ участвовать, нечто свойственное

каждому человеку и обычно скрытое за повседневной суетой. Это театр Священный, потому что

священна цель его; он занимает вполне определенное место в жизни общества, отвечая тем

потребностям, которые больше не могут удовлетворить церкви.

Гротовский ближе, чем кто-либо другой, подошел к осуществлению идеала Арто. Личная и

профессиональная жизнь его актеров слиты воедино, чем его театр принципиально отличается от

большинства авангардистских и экспериментальных студий, которые из-за финансовых осложнений

всегда вынуждены работать наспех и кое-как. Руководители такого рода студии обычно не в

состоянии осуществить свои замыслы, потому что им приходится вести жестокую борьбу за

существование. У них пет постоянной труппы; чтобы удешевить постановки, они безжалостно

сокращают число репетиции, оформление их спектаклей — декорации, костюмы, свет и все

остальное — обычно не отвечает своему назначению.

Бедность — их неизменная жалоба и неизменное оправдание. Гротовский сделал бедность своим

идеалом, его актеры отказались от всего, кроме своего тела, но в их распоряжении остался

человеческий из инструментов н безграничный запас времени — не удивительно, что они

СЧИТЗЕОТ себя самым богатым театром в мире.

В этих трех театрах — Канниннгэма, Гротовского и Беккета — есть много-общего: скудость средств,

напряженный труд, суровая дисциплина, безупречная четкость. И кроме того, почти обязательно:

это театры для elite (Избранных (франц.)). Мерс Каннингэм обычно выступает в маленьких убогих

театрах, и, хотя поклонники его искусства не перестают возмущаться тем, что он лишен всякой

материальной поддержки, ему самому это кажется вполне естественным. Пьесы Беккета редко

делают полные сборы даже в небольших театрах.

Гротовский сам решительно не соглашается играть более, чем для тридцати человек. Он убежден,

что задачи, которые стоят перед ним и актерами, настолько серьезны, что расширение круга

зрителей неизбежно приведет к снижению уровня исполнения. Он сказал мне: «Мои поиски

основаны на режиссере и актере. Ваши — на режиссере, актере и зрителе.

Я согласен, что такой путь возможен, но для меня он слишком извилист». Прав ли он?

Неужели только эти три театра способны «прикоснуться к реальности»? Они действительно

сохраняют верность своим принципам, они действительно стоят перед основным вопросом: «Зачем

вообще нужен театр?» — и по-своему отвечают на него. Каждый из этих театров исходит из

непреложной потребности самовыражения, каждый работает во имя удовлетворения этой

потребности. И однако, сама чистота их намерений и высокая серьезность их творчества неизбежно

накладывают отпечаток на их выбор и сужают поле их деятельности. Невозможно быть театром для

кружка избранных и одновременно снискать широкую популярность. На спектакли Беккета не

стекаются толпы парода и не приходят Фальстафы. Мерса Канингхема, так же как в свое время

Шёнберга, только с помощью tour de four (1 Здесь: грубой силы: (франц.).) можно было бы заставить

сочинить что-нибудь вроде «Окружи венком из роз» или просвистеть «Боже, спаси королеву».

Ведущий актер театра Гротовского страстно увлекается собиранием джазовых пластинок — это его

частная жизнь, но на сцепе, где протекает его подлинная жизнь, нет места для популярных

песенок.

Эти театры исследуют жизнь, но то, что они под этим подразумевают, далеко не вся жизнь.

«Реальная» жизнь исключает некоторые «нереалистические» черты. Перечитывая сегодня

описания Ар-то задуманных им спектаклей, мы увидим в них отражение не только его собственных

вкусов, но и романтической образности его времени: Арто привлекают мрачность, таинственность,

мелодекламация, потусторонние крики; отдельные слова кажутся ему выразительнее за-

копченЕ1ых предложении; ему нравятся огромные формы, маски, короли, императоры и папы;

святые, грешники и флагелланты; черные трико и голая морщинистая кожа.

Так как режиссер работает с материалом, существующим независимо от него, он часто склонен

переоценивать объективность своей работы. Выбор упражнений, даже методы, к которым он

прибегает, чтобы помочь актеру обрести свободу, несут па себе печать его индивидуальности,

определяющей характер постановки. Быть может, только изощреннейшие приемы джиу-джитсу




могли бы помочь режиссеру раскрыть такие душевные богатства актера, которые полностью

преобразили бы субъективный характер первоначальных импульсов. Но обычно замысел режиссера

или хореографа виден достаточно отчетливо,, благодаря чему желаемый объективный опыт

становится выражением сугубо личного образного мышления того или иного режиссера. Мы можем

пытаться запечатлеть невидимое, но мы не должны забывать о здравом смысле: если наш язык

станет чрезмерно усложненным, мы не сумеем полностью сохранить доверие зрителей.

Здесь, как всегда.образцом может служить Шекспир. Его цель всегда священна, метафизична,

однако он никогда не впадает "в крайность и не задерживается, слишком долго в высших сферах.

Шекспир понимает, "как трудно нам возвышаться до абсолютных истин, к постоянно сталкивает нас

на землю; Гротовскнй тоже понимает это и поэтому говорит о необходимости «апофеоза а н

«осмеяния». Мы должны смириться с тем, что можем увидеть только1 частицу невидимого. 3а

каждым порывом вверх следует поражение — нам приходится вновь спускаться на землю,—

стремиться к невидимому. Я сознательно не говорил пока о «Ливинг тиэтер», которым руководит

Джулиан Бек и Юдит Малина, потому что это совсем особенный театр, особенный в полном смысле

этого слова. Эго бродячая община. Они странствуют но слету, подчиняясь своим собственным

законам, которые часто противоречат законам страны, где они оказываются по воле случая.

Актерская профессия полностью определяет образ жизни всех членов этой труппы, состоящей

примерно из тридцати мужчин и женщин, которые вместе живут и вместе работают; они

занимаются любовью, рожают детей, дают представления, сочиняют пьесы, делают упражнения,

тренируя свое тело и Душу, и делят друг с другом все радости и заботы, которые выпадают им на

долю. Но они заняты одним делом, которое придает смысл их совместному существованию. Это

дело — лицедейство. Без театра они не прожили бы вместе и недели; они играют перед публикой,

так как процесс игры и возможность играть отвечают глубочайшей потребности каждого из них.

Они стремятся постигнуть, в чем смысл их жизни, и, если бы у них вдруг не оказалось зрителей,

они все равно продолжали бы играть, потому что спектакль — это основа и кульминация их поисков.

Но, конечно, отсутствие зрителей изменило бы самую сущность их выступлении, поскольку зрители

являются тем ферментом, без которого спектакль обращается и ничто. К. тому же это деловая

община, которая ставит спектакли, чтобы их продавать и жить на вырученные деньги. В «Ливинг

тиэтер» сложилось органическое триединство: смысл его существования эаклЕОчается в том, чтобы

ставить спектакли; существует он только па те деньги, которые приносят спектакли, и в спектаклях

же с наибольшей яркостью проявляются сокровенные особенности коллективной жизни их

создателей.

Но в один прекрасный день этот караваи может остановиться. Если они вдруг окажутся во

враждебном окружении, как это случилось с аналогичными труппами в Нью-Йорке, им придется

бросить вызов зрителям, чтобы расколоть их ряды и заставить почувствовать тревожное

несоответствие между жизнью на сцепе и жизнью вне сцены. Характер их коллектива постоянно

меняется из-за неизбежных трений и разлада между членами труппы н между труппой и

окружающим обществом. Или же они могут влиться в какую-то иную, большую общину,

разделяющую некоторые их взгляды. Тогда возникнет другой союз и иное состояние

напряженности, которое будут ощущать в равной мере и актеры и зрители, потому что оно

возникает из-за невозможности завершить поиски священного искусства, не поддающегося

никакому четкому определению.

На самом деле «Ливинг тиэтер», который во многих отношениях мог бы служить образцом

театрального коллектива, еще ЕЕС подошел вплотную к решению самых важных для себя проблем.

Джулиан Бек и Юдит Малина посвятили себя поискам священного искусства, отвергнув

традиционные пути и традиционные источники, при этом они оказались вынуждены обращаться

одновременно ко многим традициям и источникам: нога, дзэн, психоанализ, книги, слухи,

собственные открытия, вдохновение — широкий диапазон, опасный эклектизм! Потому что идеала,

к которому они стремятся, нельзя достигнуть методом простого сложения. А для того, чтобы от

чего-то отказаться, отбросить лишнее, нужно иметь какой-то эталон. «Лнвннг тиэтер» пока еще его

не нашел.

А пока актеров этого театра неизменно поддерживают подлинно американский юмор и

жизнерадостность, гротескные по форме и содержанию, но всеми своими КОРЕЕЯМИ прочно

связэЕшые с реальной действитель-ностыо.

На Гаити, чтобы начать священнодействие, достаточно созвать людей н приготовить шест.

Потом вы начинает** бить в барабан, и боги в далекой Африке слышат ваш зов. Они принимают

решение явиться к вам,, но так как шаманство весьма практичная форма религии, все понимают,

что даже бог не может пересечь Атлантический океан в одну минуту.

Поэтому вы продолжаете бить в барабан, распевать гимны и пить ром. В этом заключается

подготовка к встрече. Проходит пять-шесть часов, и боги прилетают, они кружат над головами

людей, но никто и не думает смотреть на небо, так как боги, разумеется, невидимы.

Тогда главная роль переходит к шесту. Без него невозможно связать два мира — видимый и




невидимый. Он, как крест, является необходимым связующим звеном. По этому куску дерева,

вкопанному в землю, духи спускаются с небес, и теперь они уже готовы сделать следующий шаг на

пути, пути к перевоплощению. Чтобы общаться с людьми, бог должен принять облик человека, и он

избирает в качестве своего вместилища кого-нибудь из участников церемонии. Удар, один-два

стона, короткая судорога, и человек, лежащий на земле, больше не принадлежит себе. Он

поднимается, но это уже не он, в него вселился бог.

Бог обретает плоть. Он становится человеком и, следовательно, может отпустить шутку, напиться

пьяным, выслушать все жалобы. Когда бог прибывает на землю, священнослужитель, хунген,

прежде всего здоровается с ним за руку и расспрашивает, как прошло его путешествие. Он

беседует с самым настоящим богом, но богом осязаемым, богом, который стоит рядом, на той же

земле, что и он, а главное — доступен каждому.

Теперь с богом может поговорить любой мужчина и любая женщина, они могут потрясти его за

руку, поспорить с ним, обругать его, переспать с ним — так по ночам гаитяне общаются с

таинственными высшими силами, которые днем управляют их жизнью, В театре на протяжении

нескольких столетний сложилась традиция помещать актера на некотором расстояния от зрителей,

на специальной замкнутой с трех сторон площадке, украшенной декорациями, освещать актера

особым образом, раскрашивать ему лицо, увеличивать его рост и все это для того, чтобы убедить

невежественную публику а том, что он избранник божий, и его искусство священно. Что это, форма

выражении нашей почтительности? Или мы просто боимся, что вблизи ПОЛЕТОМ свете публика

увидит нечто, чего она не должна видеть? Сегодня мы показываем на сцепе суррогаты. Но мы вновь

почувствовали, что Священный театр нам необходим. Так где же его искать? На небе или на земле?





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6




©dereksiz.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет