Сайт «Военная литература»: militera lib ru Издание



бет9/24
Дата20.07.2016
өлшемі1.29 Mb.
түріКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   24

«Чешское правительство должно освободить всех заключенных немецкого происхождения, арестованных за политические преступления», «провести выборы (в некоторых районах) под наблюдением Международной комиссии» — такими были некоторые другие пункты этого лаконичного документа.

На Чемберлена и остальных англичан документ произвел сокрушительное впечатление. «Но это же ультиматум!» — воскликнул Чемберлен, возмущенно вздымая руки. «Diktat», вставил Гендерсон, который всегда любил ввернуть в разговор немецкое слово. Чемберлен веско заявил, что не может быть и речи о том, чтобы он передал такой ультиматум чехословацкому правительству. Не только содержание, но и тон этого документа, как только он будет обнародован, вызовет яростное возмущение в нейтральных странах. «С чувством глубочайшего сожаления и разочарования, [134] Канцлер, я должен констатировать, что Вы не приложили никакого усилия, чтобы поддержать мои попытки спасти мир».

Гитлер, казалось, был удивлен такой бурной реакцией. Он занял оборонительную позицию. Он неуклюже попытался отвести упрек в предъявлении ультиматума, возразив, что документ озаглавлен как «меморандум», а не «ультиматум». Чемберлен, Вильсон и Гендерсон снова пошли в атаку, указав, что его предложения, несомненно, невыполнимы, хотя бы из-за предложенных им сроков. Чехословацкому правительству остается едва лишь сорок восемь часов на формулирование необходимых приказов, а вся территория должна быть эвакуирована за четыре дня. При таких обстоятельствах чрезвычайно возрастает опасность насилия. Последствия вражды между Германией и Чехословакией непредсказуемы. В результате, конечно, может возникнуть война в Европе.

Таким образом, переговоры зашли в абсолютный тупик. В этот момент открылась дверь, и адъютант протянул Гитлеру записку. Прочитав, он передал ее мне со словами: «Прочтите это мистеру Чемберлену».

Я перевел: «Бенеш только что объявил по радио о всеобщей мобилизации чехословацких вооруженных сил».

В комнате наступила глубокая тишина. «Теперь война неизбежна», — подумал я, и у всех тогда, вероятно, возникла такая же мысль. Хотя Гитлер и обещал Чемберлену ничего не предпринимать против Чехословакии, но всегда добавлял оговорку: «Если только какая-нибудь чрезвычайная акция чехословацких вооруженных сил не вынудит меня к действию». Не возникла ли сейчас такая опасность? [135]

Впоследствии, рассказывая друзьям об этой драматической сцене, я часто пользовался сравнением с ударом в литавры в симфонии. После литавр «чешской мобилизации» несколько тактов держалась тишина, затем скрипки тихо подхватили мелодию. Едва слышным голосом Гитлер сказал оцепеневшему Чемберлену: «Несмотря на эту неслыханную провокацию, я, разумеется, сдержу слово ничего не предпринимать против Чехословакии, пока продолжаются переговоры, — во всяком случае, мистер Чемберлен, пока Вы находитесь на земле Германии».

Напряжение начало спадать. Возобновилось обсуждение — в более сдержанном, спокойном тоне. Казалось, все испытали некоторое облегчение от того, что катастрофа отодвинута на какое-то время. Переговоры продолжались. Это было большим достижением.

Гитлер вдруг изъявил готовность обсуждать вопрос о датах эвакуации, о которых Чемберлен отозвался как о самой большой трудности. «Ради Вас, мистер Чемберлен, — сказал он, — я пойду на уступки относительно сроков. Вы один из немногих, для которых я когда-либо делал подобное. Я соглашусь на 1 октября как день начала эвакуации». Он внес соответствующее исправление в меморандум, добавив еще несколько других мелких изменений, которые, насколько я помню, касались скорее формы, чем содержания документа, который затем отослали на перепечатывание.

В ходе последующей дискуссии Гитлер указал, что поддерживает усилия Чемберлена по поддержанию мира, хотя границы передаваемой по его предложению территории весьма отличаются от границ тех территорий, которые он захватил бы, если бы [136] использовал против Чехословакии силу. В конце концов Чемберлен сказал, что готов передать немецкий меморандум чехословацкому правительству. Кризис очистил воздух, как гроза, и в два часа ночи Гитлер и Чемберлен расстались в исключительно дружелюбной атмосфере, недолго поговорив наедине с моей помощью. В ходе этой беседы Гитлер поблагодарил Чемберлена в выражениях, которые показались искренними, за его труды во имя мира и сказал, что судетский вопрос был последней большой проблемой, которая, по его мнению, требовала решения. Он говорил также о более тесных отношениях между Германией и Англией и о сотрудничестве двух стран. Было очевидно, как сильно он стремится установить хорошие отношения с Англией. Он вернулся к своей старой теме. «Между нами не должно быть разногласий, — сказал он. — Мы не собираемся препятствовать вашим интересам за пределами Европы, а вы можете без ущерба предоставить нам свободу действий в Центральной и Юго-Восточной Европе». Через некоторое время нужно будет также урегулировать колониальный вопрос, но он не такой срочный и нет нужды воевать из-за него. Позднее, тем же утром Чемберлен вернулся в Лондон.

Два дня спустя, 26 сентября, сэр Гораций Вильсон прибыл в Берлин с персональным письмом от Чемберлена Гитлеру. Гитлер принял Вильсона и сопровождавших его Гендерсона и Киркпатрика в Канцелярии. На этом совещании Гитлер в первый и единственный раз в моем присутствии полностью потерял самообладание.

Не помню, привезли ли англичане перевод письма Чемберлена с собой или я должен был перевести [137] его. Во всяком случае, письмо вызвало одну из самых бурных реакций, которые мне доводилось наблюдать.

«Правительство Чехословакии только что сообщило мне, — писал Чемберлен, — что оно расценивает содержащиеся в Вашем Меморандуме условия как полностью неприемлемые».

В письме Чемберлена содержался намек вроде «я же Вам говорил», и, казалось, он поддерживает позицию чехословаков. Гитлер, слушавший со все возрастающим беспокойством, вдруг вскочил с криком: «Здесь не о чем вести переговоры!» и кинулся к двери. Это была чрезвычайно неприятная сцена, особенно когда Гитлер вроде бы осознал, оказавшись у двери, насколько недопустимым было его поведение, и вернулся на место, как непослушный мальчишка. Теперь он взял себя в руки, и я смог продолжить чтение письма вслух. Однако, когда я закончил, он позволил себе впасть в еще большую ярость, чем я когда-либо мог наблюдать во время дипломатических встреч.

Последовал бессвязный разговор, где каждый говорил, не слушая другого, за исключением Киркпатрика и меня самого. Это был один из редких случаев, когда я не смог отстоять у Гитлера свои права переводчика. На других бурных встречах, особенно во время конференции «Большой четверки», состоявшейся в Мюнхене несколько дней спустя, мне удавалось восстанавливать порядок, указывая Гитлеру или какому-нибудь другому оратору, в запальчивости прерывавшему меня, что я еще не закончил перевод. Спокойные попытки сэра Горация Вильсона призвать Гитлера к благоразумию лишь усиливали его ярость; Гендерсон бился с Риббентропом, [138] возбужденно толковавшем о Бенеше как о террористе, а о чехах как о поджигателях войны.

Пребывая именно в таком расположении духа, Гитлер произнес свою знаменитую речь во Дворце спорта несколько часов спустя. «Вопрос, который волнует нас больше всего в эти последние несколько недель, известен всем нам, — сказал он. — Он называется не столько Чехословакия, сколько герр Бенеш. В этом имени сконцентрированы сегодня чувства миллионов людей, оно заставляет их отчаиваться или наполняет их фанатичной решимостью!.. Теперь он выдворяет немцев! Но на этом его мелкие игры прекратятся... Теперь решение остается за ним. Мир или война! Или он принимает наше предложение и, наконец, предоставляет свободу немцам, или мы придем и возьмем эту свободу сами!»

Но в этой речи были и другие тона. Гитлер дружелюбно отзывался о Чемберлене и добавил часто цитируемую многозначительную фразу: «Я заверил мистера Чемберлена, что как только чехи урегулируют вопрос со своими меньшинствами... у меня больше не будет интересов в чешском государстве. Я ему это гарантирую. Нам чехи не нужны».

На следующий день меня снова вызвали в Канцелярию. Там я встретился с Вильсоном, который ночью получил от Чемберлена новое послание для Гитлера. Премьер-министр предлагал гарантию Великобритании, что эвакуация чехов будет осуществлена, если Германия, со своей стороны, воздержится от применения силы.

Гитлер отказался обсуждать это предложение, даже когда Вильсон спросил, что сообщить Чемберлену в ответ. Гитлер продолжал твердить, что теперь у чехословацкого правительства есть только две возможности — принять [139] предложения Германии или отказаться от них. «И если они предпочтут отказаться, я раздавлю Чехословакию! — сердито выкрикнул он. — Если чехи не согласятся на мои требования до 14 часов 28 сентября, в октябре я введу немецкие войска на территорию Судет». В то утро было невозможно серьезно разговаривать с Гитлером. Обвинения в злоупотреблениях чехов и мрачные угрозы — вот все, что он был в состоянии высказать. Вильсон и его помощники сидели беспомощно: они ничего не могли противопоставить такой ярости.

Неожиданно Вильсон поднялся. Твердым голосом, медленно взвешивая каждое слово, он сказал: «При таких обстоятельствах я должен выполнить еще одно поручение моего премьер-министра. Я должен просить Вас, Канцлер, принять к сведению следующее сообщение». Потом он зачитал короткое, но впечатляющее послание, которое я перевел Гитлеру как можно медленнее и внушительнее, чтобы он смог оценить его значимость. «Если Франция, выполняя свои обязательства, будет активно вовлечена во враждебные действия против Германии, Соединенное Королевство сочтет необходимым для себя поддержать Францию».

Гитлер гневно ответил, что принял сообщение к сведению. «Это значит, — добавил он, — что если Франция сделает свой выбор, напав на Германию, Англия сочтет своим долгом тоже напасть на Германию». Повысив голос, он продолжал: «Если Франция и Англия хотят развязать войну, они могут сделать это. Мне это совершенно безразлично. Я готов ко всем случайностям. Я могу лишь учесть эту позицию. Таким образом — на следующей неделе мы окажемся в состоянии войны друг с другом». Это [140] были его последние слова Вильсону и ответ Чемберлену.

В тот же вечер мне пришлось переводить письмо Чемберлену, которое Гитлер составил в более примирительных выражениях. Во второй раз за эти решающие дни у меня сложилось впечатление, что Гитлер удержался от крайнего шага. Заставило ли его сменить курс это последнее заявление Вильсона? Я до сих пор помню, в частности, как немецкий диктатор сказал в том письме, что готов участвовать в обеспечении международной гарантии относительно оставшейся части Чехословакии, как только будет решен вопрос о меньшинствах.

Перемена тона Гитлера от восклицания «война на следующей неделе» до написания примирительного письма была, может быть, вызвана многозначительным зрелищем, которое он наблюдал в тот день ближе к вечеру. При сумрачной осенней погоде моторизованная колонна проехала по Вильгельмштрассе. Совершенно безразличное и меланхоличное поведение населения Берлина, которое Гитлер мог наблюдать из окна Канцелярии, произвело на него глубокое впечатление. Адъютанты говорили мне тогда, что это зрелище очень его разочаровало.

На следующий день, 28 сентября, наблюдалось почти непрерывное хождение послов. Франсуа-Понсе, Гендерсон и итальянский посол Аттолико проходили один за другим в кабинет Гитлера, а в соседних комнатах и коридорах наблюдалась кипучая активность кризисного периода. Министры и генералы с толпой членов партии, офицеры и главы департаментов, торопившиеся проконсультироваться с Гитлером, сидели и стояли повсюду. Ни одно из этих обсуждений не включалось в перечень официальных [141] встреч. Гитлер бродил по комнатам, говоря то с одним, то с другим. Кто бы ни оказался поблизости, мог бы обратиться к нему, но на самом деле никто не мог вставить и слова. Любому, кто хотел или не хотел слушать, Гитлер пространно излагал свое видение ситуации. Это был просто ряд коротких речей для Дворца спорта. Лишь время от времени Гитлер удалялся в свой кабинет для более долгих дискуссий с Риббентропом, Герингом или одним из генералов — Кейтелем, в частности.

Первым из послов появился в то утро Франсуа-Пенсе. Он отлично говорил по-немецки, но меня позвали «на всякий случай». Так как делать мне было нечего, я мог спокойно слушать разговор, который в последующие годы часто вспоминал как пример мудрости государственного человека и необычайной дипломатической ловкости, с которой Франсуа-Понсе вел ту беседу. Французский посол боролся за мир. «Вы обманываетесь, Канцлер, — сказал он, — если думаете, что можете ограничить конфликт Чехословакией. Если Вы нападете на эту страну, то ввергнете в огонь всю Европу». Он тщательно подбирал слова с характерной для него вдумчивостью и говорил на грамматически безупречном немецком языке, а легкий французский акцент придавал особую выразительность тому, что он говорил. «Вы, конечно, уверены, что выиграете эту войну, — продолжал он, — точно так же, как мы верим, что разобьем вас. Но зачем Вам идти на такой риск, если Ваши основные требования могут быть выполнены и без войны?»

Гитлер ничем не проявил своего согласия, снова обвиняя Бенеша, подчеркивая свое стремление к миру и решительно заявляя, что не может больше [142] ждать. Франсуа-Понсе не относился к тем, кого можно было сбить с толку: он продолжал с большим дипломатическим искусством демонстрировать бессмысленность действий, предлагаемых Гитлером.

Из своего угла комнаты я пристально наблюдал за действующими лицами в этой напряженной битве. По реакции Гитлера я видел, как постепенно чаша весов склонялась в сторону мира. Он больше не разражался гневом и с величайшим трудом находил, что сказать в ответ на аргументы, которые Франсуа-Понсе выдвигал с сокрушительной французской логикой. Гитлер явно начинал задумываться. Риббентроп попробовал вмешаться раз-другой — явно не в пользу компромисса. Франсуа-Понсе, полностью сознававший опасность даже одного-единственного неверного слова в такой ситуации, резко, со сдерживаемым раздражением призвал его к порядку. Очевидно, это понравилось Гитлеру: на него всегда производило впечатление, когда кто-то, кроме него самого, мог смело выступить против кого-либо.

Другим успешным дипломатическим шагом со стороны французского посла было представление четко нарисованной карты с обозначением отдельных фаз эвакуации. Впоследствии, говоря о Судетском кризисе, Гитлер часто признавался: «Франсуа-Понсе был единственным, кто внес разумное предложение. Из этой карты сразу же было видно, что это была работа военных, разбирающихся в своем деле».

Снова открылась дверь, и вошел адъютант. Я подумал, не будет ли еще одного поразительного объявления. Может быть, чехи сами начали действовать? Я лишь уловил имя Аттолико и сразу же почувствовал облегчение, зная, что итальянский посол был [143] одним из друзей мира. Он входил в группу, к которой в то время принадлежали Геринг, Нейрат и Вайцзеккер, делавшие все возможное, чтобы отвратить Гитлера от его военных планов. Аттолико хотел немедленно поговорить с Гитлером «по срочному делу». Я вышел из комнаты вместе с Гитлером, так как Аттолико плохо говорил по-немецки.

Слегка сутулый Аттолико задыхался от волнения, его лицо пылало возбуждением. «У меня для Вас срочное сообщение от дуче, Фюрер!» — безо всяких церемоний воскликнул он, еще не успев подойти к Гитлеру. Затем я перевел его сообщение: «Британское правительство только что дало мне знать через посла в Риме, что оно согласно с посредничеством дуче в судетском вопросе. Оно считает область расхождений сравнительно узкой». И сделал интересное дополнение: «Дуче сообщает Вам, что каким бы ни было Ваше решение, Фюрер, фашистская Италия стоит позади Вас». И быстро продолжил: «Однако дуче придерживается мнения, что было бы разумно принять британское предложение, и просит Вас воздержаться от мобилизации». Гитлер, уже призадумавшийся после разговора с Франсуа-Понсе, находился явно под впечатлением от сообщения Муссолини. Аттолико напряженно смотрел на него.

Именно в этот момент было принято решение в пользу мира. Это произошло как раз незадолго до полудня 28 сентября, за два часа до истечения гитлеровского ультиматума. Гитлер ответил: «Скажите Дуче, что я принимаю его предложение».

В тот раз совет Муссолини еще имел большой вес для Гитлера; кроме того, я сам уже два раза видел, как он отшатнулся от края пропасти. После [144] этого его согласие с предложением Муссолини убедило меня, что он отказался от войны.

Мы вернулись в его кабинет, где вместе с Риббентропом все еще ждал Франсуа-Понсе. «Муссолини только что спросил, не приму ли я его посредничество», — отрывисто сказал Гитлер. Он продолжил разговор с Франсуа-Понсе, но мысли его были далеко. Он уже больше думал о сообщении Муссолини, чем о том, что хотел сказать ему Франсуа-Понсе, и поэтому беседа резко закончилась вскоре после этого.

Едва ушел Франсуа-Понсе, как появился Гендерсон. У него было еще одно известие от Чемберлена, которое я перевел. «Прочитав Ваше письмо, — писал он, — я чувствую уверенность, что Вы можете получить главное без войны и незамедлительно. Я готов сразу же приехать в Берлин, чтобы обсудить условия передачи территорий с Вами и с представителями чехословацкого правительства вместе с представителями Франции и Италии, если Вы пожелаете... Я не могу поверить, что Вы возьмете на себя ответственность начать мировую войну, которая может стать концом цивилизации из-за нескольких дней промедления при решении этой давнишней проблемы». Гитлер ответил, что должен связаться с Муссолини относительно этого предложения. «Я отложил мобилизацию в Германии на двадцать четыре часа, идя навстречу пожеланиям моего великого итальянского союзника», — сказал Гитлер Гендерсону. Последний откланялся после исключительно дружелюбного разговора.

В тот же день Гитлер позвонил Муссолини, и эта беседа привела к самой большой сенсации периода [145] между двумя войнами — к решению, что Гитлер пригласит Чемберлена, Даладье и Муссолини на конференцию в Мюнхен. Той же ночью я отправился на юг специальным поездом.

Мюнхенская конференция рассматривалась в то время как решающая поворотная точка в Судетском кризисе. На самом деле это случилось на день раньше — во время разговора Гитлера с Аттолико, после жизненно важной подготовительной работы, которую провел Франсуа-Понсе. Конечно, это намечалось в Берхтесгадене, когда Гитлер впервые подал надежду Чемберлену, и в Годесберге, где он сделал это же во второй раз после поразительного известия о чешской мобилизации.

Ход Мюнхенской конференции, состоявшейся в новом здании на Кенингсплац, описывался в свое время с такими подробностями, что было бы излишне с моей стороны долго писать об этом. В любом случае на самом деле это не был пик кризиса.

Вскоре после моего прибытия в Мюнхен я поехал на машине с Гитлером в Куфштайн. Там он сел на специальный итальянский поезд и говорил с Муссолини на протяжении всего пути — этот разговор подтвердил мое предположение, что мир был обеспечен. Муссолини в выражениях, похожих на выражения, использованные Франсуа-Понсе, настойчиво выступал за мирное решение.

Незадолго до двух часов я занял свое место за круглым столом в резиденции фюрера в Мюнхене (теперь Америка-Хаус) вместе с Большой четверкой — Гитлером, Чемберленом, Муссолини и Даладье. Риббентроп, Чиано, Вильсон и Алексис Леже, возглавлявший французское министерство иностранных дел, тоже были там. Началась историческая [146]

Мюнхенская конференция. Ход этой конференции был далеко не столь сенсационным, как ожидалось, потому что, как я уже сказал, настоящее решение было уже принято.

Четверо главных участников прежде всего кратко изложили позиции своих стран. Все высказались против силового решения, даже Гитлер, подчеркнувший, что он целиком за мирное урегулирование вопроса. Преобладала атмосфера доброжелательства, нарушенная лишь раз или два яростными нападками Гитлера на Бенеша и Чехословакию и выступлениями Даладье, который принял вызов.

Даладье был еще незнакомой фигурой в том кругу. Человек невысокого роста, большую часть времени сидевший молча, он не скрывал своего возмущения тем фактом, что решения о передаче части территории Чехословакии, союзника Франции, принимались без участия представителей этой страны на конференции. Я заметил, что Алексис Леже несколько раз говорил с ним, явно подстрекая выступить против той или иной точки зрения. Но Даладье никак не реагировал на это, за исключением тех, уже упоминавшихся случаев, когда он занял очень жесткую позицию по отношению к Гитлеру. Гитлер, как ни удивительно, не раздражался из-за этого. Казалось, Даладье ему нравится, и они обменивались военными воспоминаниями в перерывах. Я слышал, как Гитлер сказал Муссолини: «Я могу очень хорошо поладить с Даладье; он был на фронте, как и все мы, поэтому с ним можно говорить».

В Мюнхене произошла также небольшая стычка с Чемберленом. Он настойчиво поднимал один вопрос, который в целом не имел большого значения. Он касался передачи Германии чехословацкой общественной [147] собственности на уступаемой территории. Чемберлен настойчиво добивался ответа на вопрос, кто компенсирует чехословацкому правительству стоимость зданий и сооружений, которые перейдут Германии вместе с территорией Судет. Было очевидно, что в этом случае говорит не премьер-министр и политик, а бывший министр финансов и деловой человек. Гитлер становился все более беспокойным. «Эти сооружения и здания построили за счет налогов, уплаченных судетскими немцами, — говорил он со все возрастающим нетерпением, — и поэтому не может быть и речи о возмещении ущерба». Но этого было недостаточно, чтобы удовлетворить Чемберлена в вопросах собственности. Наконец Гитлер взорвался. «Наше время слишком драгоценно, чтобы тратить его на такие банальности!» — крикнул он Чемберлену. Это произошло, когда Чемберлен в довершение всего поднял также вопрос, останется ли и скот на судетской территории или некоторое количество домашнего скота не следует уводить на ту территорию, которая останется от Чехословакии.

Во время этих споров между Гитлером, Чемберленом и Даладье меня часто прерывал тот, к кому я обращался, переводя сделанное для него заявление на одном из трех языков конференции — немецком, английском и французском. «Я должен немедленно сказать об этом», — перебивал меня один из них, но каждый раз я просил разрешения закончить перевод, так что остальные участники не упускались из виду. По своему большому опыту проведения конференций я знал, что получается невероятная путаница, если из-за прерванного перевода кто-то из [148] участников больше не может следить за спором. Друзья, наблюдавшие за заседанием Большой четверки через стеклянные двери, рассказывали мне, что когда я добивался того, чтобы мой перевод был услышан, то был похож на школьного учителя, пытающегося навести порядок в недисциплинированном классе. После этого мы стали называть конференции Большой четверки кодовым названием «класс», особенно во время кризиса 1939 года. Даже моя «клиентура», например Геринг, пользовалась этим названием.

После того как Муссолини представил на рассмотрение письменное предложение по решению судетского вопроса, в работе конференции был сделан короткий перерыв на обед примерно до трех часов. Предложение Муссолини было написано по-итальянски, но перевод оказался легким, потому что я уже однажды переводил его с немецкого на французский в Берлине. В то знаменательное утро 28 сентября, за день до конференции, Государственный секретарь Вайцзеккер передал его мне, попросив как можно быстрее перевести на французский, чтобы текст можно было отдать итальянскому послу для передачи Муссолини, чтобы у Риббентропа не было возможности внести изменения. Я был рад вновь ознакомиться с ним здесь в Мюнхене. Хотя на конференции это предложение было представлено как предложение Муссолини, на самом деле оно было составлено Герингом, Нейратом и Вайцзеккером.

После обеда конференция продолжалась без перерыва. Встреча больше не ограничивалась Большой четверкой с их министрами иностранных дел или [149] дипломатическими советниками; постепенно Геринг, Франсуа-Понсе, Гендерсон, Аттолико, фон Вайцзеккер, юрисконсульты, секретари и адъютанты заполнили комнату и образовали плотные ряды публики позади глав правительств, которые сидели в центре. Проект соглашения, предложенный Муссолини, был тем временем переведен на три языка конференции, и на его основе, с несколькими незначительными изменениями, было выработано знаменитое Мюнхенское соглашение, которое и было, наконец, подписано между 2 и 3 часами утра 30 сентября.


Каталог: upload
upload -> 5 1 Құқықтық норманың түсінігі, мазмұны, құндылығы мен негізгі сипаттары
upload -> Дәрістердің тірек конспектісі
upload -> Әдістемелік нұсқаудың титулдық парағы
upload -> Әдістемелік нұсқау Нысан пму ұс н 18. 2/05
upload -> Жұмыс бағдарламасы 050703 «Ақпараттық жүйелер»
upload -> «Спорт құрылыстарына санаттар беру» мемлекеттік қызмет стандарты
upload -> Әдебиет пен сынның биік белесі
upload -> «Қазақ» газетіндегі көтерілген оқу –тәрбие мәселелері
upload -> Қазақстан Республикасы Ауыл шаруашылығы министрлігі Кәсіпкерлік мәселелері жөніндегі сараптамалық кеңесінің


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   24




©dereksiz.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет