Техники семейной



бет14/27
Дата10.06.2016
өлшемі1.73 Mb.
#126772
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   27

Фишман: И нарушили свое слово. Вы обещали давать ей деньги в определенные сроки и сказали, что она может тратить свои деньги как хочет. Я думаю, вам нужно как-то договориться. Вы оба взрослые люди. Она для вас больше не маленькая девочка.

Мать: А вы знаете, на что она тратит эти деньги?

Фишман: Это ее дело. Она для вас больше не маленькая девочка. Она становится взрослой.

Мать: Она выкрасила волосы. Она тратит деньги только на себя. Я имею право на то, чтобы со мной хотя бы считались.

Фишман: Я хочу, чтобы вы посмотрели на Джули.

Мать: Не хочу я на нее смотреть. Мне надоело на нее смотреть!

Фишман: Тем не менее я хочу, чтобы вы это сделали. Посмотрите на нее. Она больше не маленькая девочка. Она очень хорошенькая. Она взрослая женщина. Теперь я хочу, чтобы вы поговорили с ней, но не как с маленькой девочкой, а как с взрослым человеком, который живет в вашем доме. Потому что так оно и есть.
Обычные переговоры между матерью и дочерью очень кратковременны. Они обрываются, когда кто-то из них начинает жаловаться на несправедливость другого. Терапевт помогает матери и дочери начать обсуждение проблем в рамках взаимного уважения и формулирует прозвучавшие жалобы матери с точки зрения потребности в уважении. Он снова и снова в разных выражениях повторяет тему: “Ваша дочь уже взрослая, а не маленькая девочка”. Когда мать не проявляет склонности отказаться от своей обиды, терапевт не вдается в ее содержание, а просто повторяет свою мысль: “Обращайтесь с ней как с взрослой”.
Мать: Но она ведет себя не как взрослая.

Фишман: Не думаю, чтобы у Джули это были просто детские капризы. Она взрослая женщина, у которой был с вами уговор.

Мать: Я не желаю, чтобы ты торчала дома, поджидая своего дружка. Я хочу, чтобы ты нашла себе работу, пока не пойдешь снова в школу — если ты собираешься снова пойти в школу. (Обращается к терапевту.) Я так настаиваю на своем, потому что приняла решение перед тем, как мы пришли к вам...

Фишман: Если оно не относится к нашей теме, вы расскажете мне о нем потом.

Мать: Хорошо, расскажу потом.

Фишман: Так вот, от вас потребуется немного больше гибкости.

Мать: Я по горло сыта этой гибкостью. Это продолжается уже 18 лет, и с меня хватит. Больше не желаю. Я хочу, чтобы она убиралась из дома. Не хочу больше видеть ее в моем доме.

Терапевт. Поговорите об этом с Джули.
Терапевт не дает втянуть себя в обсуждение других заманчивых тем, которые подбрасывает ему мать, — “Если это не относится к нашей теме, расскажете мне потом”, — а затем активирует взаимодействия между матерью и дочерью. Вызов, брошенный им матери незадолго до этого, дает дочери возможность выступать с позиции, пользующейся его поддержкой, что может положить начало изменениям в их взаимодействиях.
Джули: Я хочу, чтобы она поняла меня. Вы говорили, что я могу высказать, что думаю...

Мать (перебивает): Джули, ты...

Джули: Сейчас я говорю. Мы с моим приятелем возились у меня в комнате. Я не хочу вдаваться в подробности и объяснять, что мы делали, и как мы развлекаемся, и какие у нас отношения. Мать громко постучала в дверь, и я ужасно растерялась. Она сказала: “Боб, оставь Джули в покое, иначе я тебя поколочу”. Это было крайне унизительно. Мне в тот день нужны были деньги, все до последнего цента. Я рассчитывала на эти деньги, они были нужны мне именно в тот день. Я хотела взять на время машину и попросила мать дать мне ее, а она сказала, что не даст, и я ее обругала. Я имела полное право ее обругать. Я просто себя не помнила от злости. Я имела полное право ее обругать...

Мать (перебивает): Перед тем, как она ушла...

Джули (кричит): Это не ее дело! Она все время меня перебивает, и это не ее дело, куда я иду или где я укладываю волосы. Это мои волосы.
Реакция Джули на слова матери представляет собой другую, комплементарную сторону той же медали: она капризна, требовательна и ведет себя как ребенок, и очень скоро мать и дочь снова возвращаются к тому, с чего начали. Теперь терапевт имеет возможность потребовать, чтобы Джули реагировала на мать как взрослый человек и вела переговоры с позиций взаимного уважения. Эта тема разыгрывается на протяжении тридцати минут, и всякий раз, когда диада пытается переменить тему, терапевт переформулирует ее с позиций необходимости взаимного уважения. Чтобы противостоять тенденции семьи перескакивать с одного предмета разговора на другой, он намеренно увеличивает длительность их обсуждения или трактует их как изоморфные: “Вы должны решить этот вопрос в рамках взаимного уважения”.

В семье Полетти Джина, четырнадцатилетняя девочка с анорексией, вызывает у себя рвоту и принимает слабительное, чтобы сохранить свой жалкий вес. Раньше она была “хорошей дочерью”, и родители чувствуют, что ничего не могут поделать с этим странным поведением дочери, вызванным болезнью. Семья состоит из отца, сорока лет, матери, тридцати лет, Джины, ее шестилетнего брата Джона и бабушки со стороны матери.



Терапевт отвлекает семью от симптома и увеличивает длительность взаимодействий, в ходе которых члены семьи разговаривают о том, как они влияют друг на друга. Его цель — внушить им мысль, что позиция дочери связана с особенностями системы и что в ней происходит борьба между преданностью отцу, матери и бабушке. Это нелегкая задача — трансформировать поставленный семьей диагноз: “Мы все стараемся помочь больной дочери, одержимой какой-то загадочной болезнью”, — в другой: “Мы все вовлечены в дисфункциональный танец, который нагляднее всего проявляется в симптоме дочери”. По истечении тридцати минут первого сеанса терапевту удается добиться от матери описания конфликтного взаимодействия между нею и дочерью. Этот конфликт открывает возможность вывести дочь из положения третьей стороны и тем самым определяет структуру вмешательств терапевта на протяжении следующего часа. Поддержание вовлеченности членов семьи в суть их конфликтного взаимодействия придает терапевтической идее отчетливость и напряженность.
Мать: Когда я выбрасывала мусор, там были два пустых пузырька из-под ипекакуаны, и это после того, как она обещала не принимать ее, чтобы вызвать рвоту. У меня было несколько таблеток для уменьшения аппетита, которые мне прописал мой врач, и таблеток в пузырьке не хватало. Со стола постоянно пропадает солонка, потому что она берет ее с собой в уборную, чтобы вызвать рвоту. После того, как я отобрала у нее детскую клизму, которой пользуюсь сама, она обыскала ящики моего стола, и я обнаружила клизму снова спрятанной в уборной.

Минухин: Как вы поступаете, когда ваша прелестная дочь делает такие вещи?

Мать: Я... Я очень сержусь, а потом изо всех сил стараюсь вспомнить, что она больна и делает все это не назло мне, но потом мне становится грустно, так что это вроде как сначала злость, а потом грусть.

Минухин: Вы не считаете, что она делает это назло вам?

Мать: Я думаю, кое-что она делает для того, чтобы вывести меня из себя. Я ей многое прощаю.

Минухин (Джине): Твоя мать говорит — и, знаешь, это очень интересная гипотеза, — что ты делаешь это нарочно, чтобы ее позлить. Это может быть правдой?

Джина. Я не делаю это назло.

Минухин: Почему же она так думает? Поговори с ней — о том, почему она так уверена, что ты нарочно делаешь некоторые вещи, чтобы ее позлить. Поговори с ней об этом.
Терапевт смещает формулировку ситуации, усвоенную семьей, с сосредоточенности на том, как помочь больной дочери, на вопрос о том, как дочь ведет себя и как это отражается на других членах семьи. До сих пор трагический призрак серьезного симптома оттеснял этот вопрос на задний план. Сфокусировавшись на нем, терапевт на протяжении следующего часа выявляет скрытую динамику семьи.
Джина: Ну, я не делала это нарочно, только чтобы тебя позлить.

Минухин (матери): Я хочу, чтобы вы внимательно изучили, как она делает это наперекор вам, потому что, по-моему, многое из того, что она делает, связано с вами.
Терапевт остается сфокусированным на той же теме, и мать уступает.
Мать: Ну ладно... Я скажу тебе, что меня на самом деле выводит из себя, — это когда я стучу тебе в дверь, а ты у себя и нарочно не отвечаешь. Я специально говорю “нарочно”, потому что именно так я это воспринимаю.

Джина: Потому что я знаю, что ты постучишь и откроешь дверь.

Мать: Но я не открываю. Я стою там и жду, когда ты отзовешься.

Джина: Ну да, а когда я скажу: “Что?”, — ты открываешь дверь. Так что толку?

Мать: Мы стучим в дверь, Джина, и спрашиваем, там ли ты, а когда ты не отвечаешь, стучим еще раз и потом открываем дверь. Ты знаешь, почему?

Джина: И все равно, когда я говорю: “Что?”, вы открываете дверь. А я, может быть, одеваюсь или еще что-нибудь. Я не люблю, когда вмешиваются в мою личную жизнь, понимаете?

Мать: Мы входим после того, как постучали во второй раз, — и я говорю “мы”, потому что папа делает то же самое. Помнишь, однажды утром окно было открыто, а тебя не было?

Минухин: Не говорите за своего мужа, он может сам за себя сказать.

Мать: Ну хорошо, вот почему я это делаю. И еще потому, что недели две назад ты говорила, что над собой что-нибудь сделаешь —это явная склонность к самоубийству. Я никогда не знаю, что увижу за этой закрытой дверью, и чувствую, что ты загнала меня в угол. Я боюсь, и меня возмущает, что ты этого добилась, и я... У меня иногда появляется чувство бессилия, как будто я в твоей власти, а это неправильно — не должно быть таких отношений с родителями... таких отношений между матерью и дочерью.

Минухин (матери): Вы ведете себя совершенно беспомощно и предоставляете Джине большую власть, а она не знает, что с ней делать. Продолжайте рассказывать, что такого она делает с вами из того, что вам не нравится, что вы считаете проявлением неуважения, что вас беспокоит.
Вмешательство терапевта имеет целью обеспечить дальнейшее поддержание сфокусированности. В попытке матери привлечь к взаимодействию мужа он видит один из сигналов, подаваемых членами семьи, когда взаимодействие достигает опасного или порождающего стресс порога, и поэтому выводит отца за рамки происходящего, заставляя мать и дочь продолжать их взаимодействие дольше, чем они привыкли.
Мать: Одна из вещей, которые меня очень беспокоят, — это то, как ты ругаешься. Мне это совсем не нравится.

Джина: Это я от злости. Ребята в школе ругаются, я от них научилась.

Мать: Мне все равно, ругаются они в школе или нет. Я не хочу, чтобы ты это делала дома.

Джина: И ты сама ругаешься, так почему...

Мать: Ну и что? Мне не четырнадцать лет.

Джина: И все равно ты ругаешься.

Мать: Это не имеет никакого отношения к тому, о чем мы говорим. Мне не нравится, когда ты делаешь это дома; мне не нравится, когда ты огрызаешься. Тебе понравилось, когда вчера вечером за столом я тебя ударила? Тебе было приятно?

Джина: Мне все равно!

Мать: Ну, так вот, я тебе говорю, что пока ты будешь по-прежнему вести себя неуважительно, тебе будет доставаться, потому что терпеть это я не собираюсь. Это все прекрасно, что у тебя должна быть личная жизнь и свои права — я тоже так считаю. Но когда ты нарушаешь права других и ведешь себя неуважительно, то тебе лучше примириться с мыслью, что тебе тоже будет доставаться.

Минухин (Джине): Ты можешь что-нибудь сказать в свою защиту?
Терапевт вызывает дочь на продолжение конфликта.
Джина: Ну, ты меня совсем не уважаешь. Ты хочешь, чтобы я тебя уважала, а сама меня не уважаешь.

Мать: Это неправда. Абсолютно наглая ложь.

Джина: Тогда почему ты можешь обзывать меня всеми этими непристойными словами, а я тебя не могу?

Мать: Потому что мне не четырнадцать лет, и я твоя мать.

Джина: Не вижу, в чем разница.

Мать: Ты не считаешь, что есть разница? Значит, другими словами, ты хочешь сказать, что вполне могла бы существовать во всей этой семейной структуре без матери. Правильно?

Джина: Я этого не говорила.

Мать: Ну, если я тут только для того, чтобы можно было на меня огрызаться и обругать, то я так понимаю, что тебе наплевать, есть я или нет. Я давно уже кричу во все горло, что, по-моему, ты пытаешься занять в семье мое место.
В ходе продолжающегося конфликта становится очевидно, что мать и дочь перебирают ряд изоморфных тем, привязанных к тому же симметричному взаимодействию. Последнее высказывание матери, в котором она определяет дочь как бросившую вызов и одержавшую верх, свидетельствует о том, что мать находится в непривычном для себя положении и лишена власти. Произошел сдвиг: теперь не дочь —жертва болезни, а дочь и мать — участницы конфликта за обладание властью. На этом этапе терапевт может утверждать, что дочь либо пользуется поддержкой отца или бабушки, либо находится в союзе с ними обоими против матери. Сохраняя сфокусированность на конфликте между матерью и дочерью, вышедшем за свои обычные рамки, терапевт выдвигает на первый план положение дочери, оказавшейся марионеткой в гуще сложного конфликта.
Джина: Я не пытаюсь занять твое место.

Мать: А по-моему, именно так и получается — например, когда я не могу ничего найти, потому что ты приходишь и устраиваешь уборку на кухне.

Джина: Да ведь ты никогда там не убираешься, только я одна там и убираю...

Мать: Но это не твое дело — как я веду дом...

Джина: Мы это делаем вместе с бабушкой, так что нечего всю вину валить на меня.

Мать: А у бабушки есть своя комната, где ей надо прибираться.

Джина: Я знаю, только ты иногда сама что-нибудь куда-то засунешь, а потом я оказываюсь виновата.

Мать: Лучше бы вам обеим не лезть не в свое дело.

Джина: Тогда там будет страшная грязь.

Мать: Ну, это... Это мое дело, а не твое. И чем я кормлю твоего брата, тоже не твое дело.

Минухин (отцу): Позвольте вас спросить, что вы делаете, когда два члена вашей семьи ссорятся?

Отец: Не знаю... Я не знаю, что делать...

Минухин: Нет, не говорите так. Вы в таких ситуациях вмешиваетесь. Давайте, сделайте что-нибудь.
Терапевт поддерживает прежнюю сфокусированность, но расширяет круг участников, предлагая отцу разыграть свою роль в драме. Велико искушение глубже исследовать дисфункциональные взаимоотношения между матерью и дочерью, однако, как ни парадоксально, исследование этой проблемы снизило бы аффективную напряженность и вовлекло бы терапевта в размывание конфликта в качестве одной из сторон треугольника. Сохраняя свою роль судьи-хронометриста и подключая отца к конфликту, который теперь распространяется и на бабушку, терапевт поддерживает конфликт.
Отец (жене): Ну хорошо, я скажу. Я понимаю, что хочет сказать Джина насчет обзывания и ругани. Я это вижу, и я так же виноват, как и ты, а может быть, и больше.
Отец принимает в конфликте сторону Джины.
Мать: Тогда как это получается, что тебе не достается так, как мне?
Жена распространяет конфликт на супружескую диаду.

Отец: Ну... Не знаю, почему, и я не...

Джина: Потому что ты мне не даешь себя злить, вот почему.
Дочь объединяется с отцом.
Отец: Ну, я не знаю. Может быть, не знаю, но дело не в этом...

Мать: А что ты скажешь о тех случаях, когда отец сразу распускал руки? Кто тогда больше сдерживался?
Мать предлагает дочери отказаться от лояльности по отношению к отцу.
Джина: Ну, иногда ты сдерживаешься.
Дочь соглашается с матерью.
Отец: Ну да, но факт остается фактом, понимаешь? Ты говоришь всякие вещи про грязь в доме и все такое, а это неправда. Так?

Джина: Но...

Отец: Твоя мать работает весь день напролет, и ты не можешь требовать от нее, чтобы она пришла домой, и приготовила еду, и убрала, и чтобы все было чисто и аккуратно. Сколько раз тебя просили что-то сделать, а ты устраивала скандал. А если тебе вздумается убираться, когда мать не хочет, ты все равно это делаешь. Я думаю, это ее и раздражает — и меня тоже.
Отец объединяется с женой после того, как дочь изменила свою позицию.
Минухин (бабушке): Миссис Сансоне, вы обладаете мудростью, потому что вы старше. Что вы думаете о происходящем в вашей семье?

Бабушка: Хм-м... Ну, я бы сказала Джине, что она должна стараться проявлять немного больше уважения к родителям, потому что, если бы я сделала то, что ты теперь делаешь с родителями, то нам бы влетело.

Джина: Это было тогда. Теперь не так.

Бабушка: Нет, милая, уважение — это уважение, и не говори, что тогда было так, а сегодня не так. Если хочешь, чтобы родители тебя уважали, ты тоже должна проявлять к ним уважение. (Матери.) А начинается с тебя, Мара. Правильно? (Терапевту.) Мне не нравится, когда Мара выходит из себя, и раз-другой я ей говорила, когда она обзывала Джину всякими словами: “Не говори так”. Верно, Мара?

Мать: Ну да.

Теперь все участники сыграли свои роли в семейной драме. Отец вступает в конфликт, сначала осудив жену, а затем встав на ее сторону. Бабушка сначала осуждает внучку, но потом становится на ее сторону и критикует действия своей дочери по отношению к внучке. Терапевт, не вмешиваясь в их взаимодействия, сохраняя сфокусированность, руководя выходами участников и увеличивая длительность их участия, усилил напряженность конфликта в семье, где все вносят свой вклад в его размывание. Полчаса спустя, после нескольких повторов, стало очевидным, что Джине достается роль семейного флюгера.


Минухин: Ты, право, ведешь себя странно, Джина: и так, словно тебе шесть лет, и так, словно тебе за шестьдесят, как твоей бабушке. И твои родители с этим мирятся, так что ты тут не виновата. Ты абсолютно не виновата в том, что командуешь в этом доме. Но, Джина, ты попала в ловушку: ты высказываешь отцу то, что, по-твоему, хотела бы сказать ему мать, и говоришь за нее, словно звукоусилитель. А маме ты говоришь то, что, как ты знаешь, говорят маме бабушка и отец. Так что ты разговариваешь голосами всех в этой семье. Ты как кукла чревовещателя. Ты когда-нибудь видела чревовещателя? Сядь на колени к маме или к бабушке. Только на минуту, сядь к ней на колени. (Джина повинуется.) Теперь скажи матери, в чем она должна измениться, и при этом думай, как бабушка.

Джина (бесцветным голосом, как кукла чревовещателя): Нельзя быть такой неряхой.

Минухин: Скажи матери то, что хочет ей сказать отец.

Джина: Подбирай с пола свою одежду.

Минухин: Хорошо. Это поразительно, Джина. Ты в этой семье превратилась в куклу чревовещателя.
После того, как семья продемонстрировала свой способ взаимодействия, терапевт создает драматический сценарий. Он подсказывает семье яркую метафору, изображающую, как они взаимно сцеплены и как это открыто проявляется в симптоматологии Джины.

Изменение дистанции

У членов семьи на протяжении жизни вырабатывается чувство “должной” дистанции, которую они должны поддерживать между собой. Есть апокрифическая история о том, как встретились два семейных терапевта — Браулио Монтальво и Пол Вацлавик. Монтальво, который чувствует себя удобнее, когда он находится ближе к собеседнику, все время делал шаг вперед, придвигаясь к Вацлавику, который отступал на два шага, после чего Монтальво делал три шага вперед, а Вацлавик снова отступал. К концу своей беседы они описали три круга по комнате. Говорят, что темой их разговора была как раз должная дистанция между людьми.

Терапевты, стараясь сохранять между собой “правильное” расстояние, совершали наступательные и попятные движения автоматически и неосознанно. То же ощущение может испытать каждый читатель на любой вечеринке, если придвинется к кому-нибудь ближе, чем тот считает приемлемым.

Это относится не только к поддающемуся измерению физическому расстоянию, но и к менее очевидной психологической дистанции. Изменение автоматически поддерживаемой дистанции может изменить степень восприимчивости к воздействию терапевта.

Использование пространства кабинета — существенный инструмент в доведении до сознания пациента терапевтической идеи. Когда терапевт беседует с маленьким ребенком, тот будет лучше слушать и слышать его, если терапевт станет ниже ростом и физически ближе, а лучше всего — если будет дотрагиваться до ребенка. Когда терапевт хочет подчеркнуть важную мысль, он может встать, подойти к члену семьи, остановиться перед ним и говорить соответствующим тоном и в соответствующем темпе, прибегая к многозначительным паузам. При этом он может совершенно не осознавать своих перемещений и руководствоваться всего лишь ощущаемой им необходимостью усилить напряженность терапевтического воздействия и уверенностью, что члены семьи будут управлять этими перемещениями по каналам обратной связи.

Чтобы усилить напряженность, терапевт может также изменять расположение членов семьи относительно друг друга — усадить их рядом, чтобы подчеркнуть значимость их диады, или же посадить одного из них поодаль, чтобы усилить его периферийную роль. В семье Хэнсонов терапевт просит сына сесть рядом с отцом, воссоздавая ситуацию сверхзаботливости и сверхпереплетенности, характеризующую их диаду, после чего высказывает свои мысли по поводу самостоятельности, физически приблизившись к обоим.

Сопротивление напору семьи

Иногда напряженность в ходе терапии может создать “ничегонеделание”. Это особенно справедливо, когда терапевт не делает того, чего от него “хочет” семейная система. Будучи членами терапевтической системы, терапевты неизбежно и непроизвольно втягиваются в семейную систему. Иногда это поддерживает дисфункциональный семейный гомеостаз. Сопротивляясь втягиванию в систему, терапевт усиливает напряженность терапии.

В этом русле находятся некоторые приемы, применяемые Карлом Витакером, — например, его стремление с самого начала терапии выиграть битву за лидерство. Эта битва может начаться еще до того, как он впервые увидит семью, — в ходе телефонного спора о числе участников сеанса. Хотя примеры сопротивления напору семьи иногда выглядят героическими или драматическими, часто они носят в высшей степени недраматический характер, поскольку сопротивление терапевта этому напору продолжается постоянно на всем протяжении курса терапии.

Например, семейная пара Уильямсов проходила терапию два месяца и за это время добилась значительных успехов в преодолении своих трудностей. По существу, они смогли перейти тот рубеж, на котором прежде обычно происходило размывание их трудностей благодаря привлечению третьего лица, и получили возможность разрешить некоторые свои разногласия.

Но однажды жена позвонила терапевту и сказала, что хотела бы в начале следующего сеанса побеседовать с ним наедине. Терапевт согласился. В начале сеанса жена и терапевт заходят в его кабинет, а муж ждет в коридоре.


Жена: Фрэнк меня не понимает. Всякий раз, стоит мне заикнуться о том, как я беспокоюсь за свою мать, он выходит из себя.

Фишман: Это касается только вас с Фрэнком. Он должен присутствовать здесь, чтобы ответить.
Цель в данном случае состоит в том, чтобы укрепить взаимоотношения между супругами. Разрешение жене жаловаться терапевту на мужа не только означало бы недопустимое вовлечение терапевта в их супружеские отношения, но и лишило бы мужа и жену возможности самостоятельно уладить свои разногласия. Отказавшись выслушать жалобы жены на мужа, терапевт придает напряженность своей терапевтической идее о комплементарности взаимодействий внутри супружеской пары.

Семья Дженет состоит из матери, художницы, около тридцати пяти лет, и трех детей: пятнадцати, четырнадцати и двенадцати лет. Муж ушел из семьи два года назад, и с тех пор их жизнь стала крайне хаотичной. Дети допоздна не являются домой и посещают школу лишь время от времени, грязная посуда накапливается, никто не имеет определенных обязанностей, никаких правил не существует.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   27




©dereksiz.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет