В постановлении Президиума ран



бет6/15
Дата12.07.2016
өлшемі1.43 Mb.
#195686
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Раздел II

Социокулыурные мотивы переселения.

Глава 4

Литературно-фольклорный образ Сибири и американского Запада как стимул и реакция



1. Образ Сибири. 2. Образ американского Запада. 3. Трансформация образа Сибири в советскую эпоху. 4. Механизм воздействия образа.

Задача данной главы — не литературоведческий анализ. Ее цель — по мере возможностей показать влияние фольклора и художественной литературы на формирование в народном (или общественном) сознании России и Америки отношения к Сибири и американскому Западу, выявить функциональное значение фольклорных и литературных образов как специфических форм массовой коммуникации в возникновении массовых стереотипов, и воздействие этих стереотипов на переселенческий процесс, динамику колонизации и освоения Сибири и американского Запада.

Вынесенные в заглавие термины (стимул и реакция) в данном случае находятся не в бихевиористской функциональной связке, а как бы в «противофазе». Имеется в виду, что образ американского Запада был стимулом, а образ Сибири вызывал реакцию, чаще всего, негативного свойства. Таким образом заранее постулируется конечный вывод.

1

Как складывался образ Сибири («глухого», «дикого» края) убедительно показал М. Азадовский в статье «Поэтика «гиблого места»: «Сибирь воспринималась главным образом как страшная и суровая страна, как мрачный край изгнания и ссылки»1.

В произведениях видных русских писателей литературоведы выделяли западающие в душу образы и метафоры, которыми они обозначали Сибирь, особо противопоставляя образы родины (России-Расеи) и чужой-далекой стороны (Сибири). Сибирь представлялась «страной угрюмой в глухой», «царством вьюги и мороза, где жизни нет ни в чем (К. Ф. Рылеев); «страной молчания» (Г. А Мачтет), «безголосой Сибирью» (П. М. Головачев), «страной изгнания» (самое распространенное обозначение), страной «пустынных берегов» (Н. В. Шелгунов). П. А. Словцову жители Сибири казались «какими-то сиротами на чужбине». Гл. Успенский написал, что в Сибири пребывает «виноватая Россия».

Традиция мрачного — и при этом высокохудожественного — изображения Сибири восходит к протопопу Аввакуму. «Природа Сибири для Аввакума не только фон, на котором протекают его тяжелые испытания, но неотделимый элемент последних и их орудие <...> «Житием» Аввакума открывается история сибирского пейзажа в русской литературе, и с него же ведет начало та интерпретация сибирской жизни и природы, которая станет надолго основной в русской литературе»2.

В «Житии» протопоп повествует о том, как «три года ехал из Даур, а туды волокся пять лет против воды <...> промежду иноземных орд и жилищ». «Люди дивятся тому», что он вернулся в Тобольск, «понеже всю Сибирь башкирцы с татарами воевали тогда». А протопоп в ответ вел такую речь: «Христос меня пронес и пречистая богородица провела; я не боюсь никово...»3. Описывает Аввакум голод и холод и ужасные страдания в Сибири: «Страна варварская, иноземцы немирные... Протопопица бедная бредет-бредет, да и повалится». И пеняет мужу, говоря: «долго ли муки сея, протопоп, будет?». А он отвечает: «Марковна, до самыя до смерти!»4.

Все вокруг дико, мрачно и сыро. «Сверху дождь и снег <...>, льет вода по брюху и по спине...»5. «От водные тяготы люди изгибали, и у меня ноги и живот синь был»6. Все враждебно и неприступно. «Горы высокия, дебри непроходимый, утес каменной, яко стена стоит, и поглядеть — заломя голову! В горах тех обретаются змеи великие; в них же витают гуси и утицы — перие красное, вороны черные, а галки серые; в тех же горах орлы, и соколы, и кречаты, и курята индейские, и бабы [?], и лебеди, и иные дикие <...> — во очию нашу, а взять нельзя!»7. Казаки, с которыми шел Аввакум, «по степям скитающеся и по полям, траву и корение копали, а мы — с ними же; а зимою — сосну; а иное кобылятины бог даст, и кости находили от волков пораженных зверей, и что волк не доест, мы то доедим. А иные и самых озяблых ели волков и лисиц...»8. Сын казачьего начальника «по каменным горам и лесам, не ядше, блудил семь дней, — одну съел белку»9. А вот природу и богатства «Байкалова моря» Аввакум описывает не как простой наблюдатель, а как романист, прибегая к художественным образам и гиперболам. В восторге он воздает хвалу Богу и укоряет этим божьим творением суетность человеческих дней10.

Литература, посвященная Сибири, и сибирский фольклор окрашены в самые мрачные тона. Образ Сибири как края дикости, безысходности и инфернального ужаса формировали виднейшие русские писатели и поэты. К. Ф. Рылеев создал запавший в народное сознание образ дикой страны, где царствует роковая неотвратимость («...Роковой его удел // Уже сидел с героем рядом», «Сила року уступила»). Стихотворно-песенные аллитерации Рылеева («Ермак», «ревела буря», «гром гремел», «бреге», «стране суровой и угрюмой») западали в подсознание и отозвались в последующих литературных творениях («Угрюм-река», «На диком бреге» и т.д.). Или у А. П. Чехова: «Куда я попал? Где я? Кругом пустыня, тоска; виден голый, угрюмый берег Иртыша...», «чувствую во всем теле промозглую сырость, а на душе одиночество, слушаю, как стучит по гробам мой Иртыш, как ревет ветер...»». Тот же рок и трагический исход «Сибири хладной», где живут суровые и бесчувственные люди, основной темой проходит через поэму Рылеева «Войнаровский». «Стране сей безотрадной // Обширной узников тюрьме» противопоставляется образ «Украины незабвенной». Эпиграфом к поэме Рылеев взял строки Данте: «Нет большего горя, как вспоминать о счастливом времени в несчастье»12. «Не край, а мир Ермак завоевал, // Но той страны страшатся и названья»,-восклицал декабрист Одоевский». Идея судьбы, тема рока проходит и через трагедию А. С. Хомякова «Ермак»: «Меня влекла неведомая сила».

А. С. Пушкин, через свое восприятие декабристской трагедии, изобразил Сибирь как один из кругов ада, это — «мрачное подземелье», это «каторжные норы». У Ф. М. Достоевского Сибирь — это «мертвый дом», где содержатся душегубы, готовые за копейку зарезать человека, а зарежешь сто душ, «вон те и рубль!». А. И. Герцен сравнивал «Мертвый дом» по силе воздействия с Дантовым «Адом» и микеланджеловским «Страшным судом» . Конечно же, никого не могло ввести в заблуждение и ослабить силу воздействия самого произведения написанное Достоевским для цензуры почти в пародийном тоне «Введение». Писатель «расписывает» Сибирь: «Барышни цветут розами и нравственны до последней крайности. Дичь летает по улицам и сама натыкается на охотника. Шампанского выпивается неестественно много. Икра удивительная. Урожай бывает в иных местах сам-пятнадцать»14. Ощущение ужасного места проходит через «сибирские» произведения Н. А. Некрасова («Несчастные», «Дедушка», «Русские женщины»).

У А. П. Чехова «целым адом» предстает мир каторги. Едва вступив на остров Сахалин, он отмечал: «все в дыму, как в аду». Проехавший через всю Сибирь до самого Сахалина Чехов описывал этот край с чрезвычайным художеством. Вот пример: «Женщина здесь так же скучна, как сибирская природа, она не колоритна, холодна, не умеет одеваться, не поет, не смеется, не миловидна и, как выразился один старожил<...>: «жестка на ощупь». Когда в Сибири со временем народятся свои собственные романисты и поэты, то в их романах и поэмах женщина не будет героинею; она не будет вдохновлять, возбуждать к высокой деятельности, спасать, идти «на край света»»15. Ладно климат, ладно природа, но какой же мужчина, прочитав подобные строки, захочет добровольно поехать в Сибирь. В ментальности всего русского народа неискоренимо утвердилось убеждение, что в Сибирь попадают только по злой воле16.

В Сибири же получила развитие самая печальная струя русского фольклора — тема глухомани, бесприютности, бродяжничества, сиротства и непоправимо несчастной личной судьбы и, вдобавок к этому, тема бегства, возвращения на родину, к родным и близким. В советское время эта тема — в лагерном фольклоре и в так называемой лагерной литературе — получила дальнейшее развитие, но в более сниженном, лишенном подлинной поэтики, виде.

Сибирский фольклор — это фольклор горемычный. Как и на американском Западе, в Сибири был свой эпос. Это, говоря словами В. Г. Короленко, «бродяжья эпопея» и «одиссея», в которой были не только страдания и «лютая бродяжья тоска», но и «поэзия вольной волюшки»17. «Соколинские» (сахалинские) ребята говорят: «Едим прошеное, носим брошенное, помрем, — и то в землю не пойдем»18. Сибирский фольклор, кроме того, страшен и особенно беспошаден к начальству. Ленские станочники у Короленко «уверяют с полным убеждением, будто «начальники» <...> не верят в бога, отчего земля ни одного из них после смерти не принимает в свои недра». «Что губернаторы, что исправники, что заседатели, — все одно... Положат его в домовину, он так скрозь землю и пойдет, и пойдет... в самые, видно, тартарары»19. Есть в сибирском фольклоре и глубокая народная мудрость, понимание некоего изначального предназначения Сибири: «Рубят лес за Уралом, а в Сибирь летят щепки»20.

У знаменитого горьковского Луки присутствует вполне развитая «концепция» в отношении Сибири, которая отражает восприятие ее русскими людьми. Лука знает Сибирь. Он упоминает о том, что жил в «Томске-городе». Не приходится сомневаться, что он каторжник — напевает разбойную песню: «Среди ночи путь-дорогу не видать...» — и очень даже может быть, что беглый: у него нет «пачпорта» и он очень боится полиции. Проповеди у него — вместо «пачпорта». Он любит тепло. «Старику — где тепло, там и родина...». Он идет «в хохлы». Лука не любит Сибирь. Это следует из его рассказа об одном сибирском человеке, который «жил-жил, терпел-терпел» одной только верой, что где-то есть праведная земля, но когда его убедили — опять же ссыльный — что такой земли нет, пошел домой и удавился.

Очень тяжело жить там, где не хочется; вера в «праведную землю» появляется не от хорошей жизни. Лука прямо говорит: «Тюрьма — добру не научит, и Сибирь не научит...». Но при этом, ощущая отчаянную натуру вора и ухаря Васьки Пепла, он понимает, что с законом Ваське не ужиться — ему надо туда, где нет закона. Он говорит Ваське: «Иди в Сибирь!». Васька недоумевает. По его разумению в Сибирь ходят только на казенный счет21.

А. П. Чехов, еще до его поездки, описал отношение к Сибири, которое можно упрощенно обозначить «Сибирь как мечта», «Сибирь как бред о воле». Очень хотелось бы сказать, что «фронтир» — это уходящая натура» Сборник рассказов А. П. Чехова «В сумерках», удостоенный в 1888 г. Академией Наук половинной Пушкинской премии и издававшийся А. С. Сувориным 13 раз, открывается рассказом «Мечты»). Двое сотских конвоируют в уездный город бродягу, не помнящего родства, который до того был в каторжной работе, «четыре года с бритой головой ходил и кандалы носил». Теперь он не открывает своего имени, потому что бежал с каторги и мечтает попасть в Восточную Сибирь на поселение, приняв предварительно «30 не то 40 плетей». Он «бормочет», он бредит Сибирью, потому что это «совсем другая статья». В каторге, говорит едва живой человек, «ты все равно как рак в лукошке: теснота, давка, толчея, духу перевести негде — сущий ад, такой ад, что не приведи царица небесная! Разбойник ты и разбойничья тебе честь, хуже собаки всякой. Ни покушать, ни поспать, ни богу помолиться. А на поселении не то <...>3емли там, рассказывают, нипочем, все равно как снег: бери, сколько желаешь! Дадут мне, парень, землю и под пашню, и под огород, и под жилье... Стану я, как все люди, пахать, сеять, скот заведу и всякое хозяйство, пчелок, овечек, собак... кота сибирского, чтоб мыши и крысы добра моего не ели. Поставлю сруб, братцы, образов накуплю...». Бродяга бормочет и говорю 1ак задушевно, что конвойные тоже верят. «Я не боюсь Сибири, — продолжает бормотать бродяга, — Сибирь такая же Россия, такой же бог и царь, что и тут, так же там говорят по-православному, как и мы с тобой. Только там приволья больше и люди богаче живут... Рыбы, дичины этой самой — видимо-невидимо!» «Дохлый» мечтает о рыбной ловле. Тупая, блаженная улыбка в предчувствии счастья не сходит с его лица: «А реки там широкие, быстрые... На берегу все леса дремучие. Деревья такие... Ежели по тутошним ценам, то за каждую сосну можно рублей десять взять».

Мечты о счастье не вяжутся с серым туманом и черно-бурой грязью. Бродяга может и не добрести до уездного города. «Когда холодный, суровый туман с земли ложится на душу, когда он тюремной стеной стоит перед глазами... сладко бывает думать о широких и быстрых реках с привольными крутыми берегами, о непроходимых лесах, безграничных степях». Когда бред проходит, в голове бродяги начинают тесниться картины ясные, отчетливые и страшные. «Перед ним живо вырастет судебная волокита, пересыльные и каторжные тюрьмы, арестантские бараки, томительные остановки на пути, студеные зимы, болезни, смерти товарищей...». Непомнящего родства охватывает ужас; не снимая фуражки, он быстро крестится. «Он весь дрожит, трясет головой, и всего его начинает корчить, как гусеницу, на которую наступили...». Если требуется социологическое обобщение или компаративизм, то надлежит не только всю русскую литературу — не говоря уже о фольклоре, — но и весь массив официальных документов изучить методом контентного анализа, и тогда выяснится, что понятие Сибирь входит в сознание русского человека настолько объемно, что без него невозможно объяснить русскую историю. Однако же чеховские «сумерки» ни в коей мере не равнозначны западноевропейским «сумеркам богов».

Наличие литературных — и реальных, превратившихся в литературных, героев Даниэля Буна, Дэйви Крокетта, Кита Карсона до чрезвычайной степени оживляло фольклорный и литературный пейзаж американского Запада. С такими людьми на Западе уже нечего и некого бояться. Следует лишь поспешить, чтобы не упустить шанс присоединиться к ним. В сибирской истории, фольклоре и литературе едва ли можно найти хотя бы отдаленные аналоги этим лицам и персонажам. В Сибири есть одно действующее лицо — Ермак; он как бы сделал все за всех. Он покорил Сибирь. Все остальные становятся ненужными. Другие персонажи помешали бы сконцентрироваться на объекте и понять, в каком отношении находится Сибирь к России. Это отношение с самого начала воспринималось и культивировалось как враждебное, неродное. «Покорение Сибири Ермаком» — это, даже не «Переход Суворова через Альпы». Это нечто запредельное, непонятное, не совсем желательное, да и неизвестно к чему приводящее. К тому же гибель Ермака воспринималась не как героическая, а как трагическая и роковая — его погубила дикая сила, застав врасплох. Это само по себе внушало страх по отношению к месту его гибели, то есть к Сибири. Несмотря на многие старания русских поэтов, романтическую сагу о Ермаке создать так и не удалось. Первым русским фильмом был «боевик» «Стенька Разин и княжна», героем которого стал другой донской казак. Ермак — герой, но образ его — гнетущий, как сама Сибирь. Один из персонажей Короленко в отчаянии восклицает: «Зачем, проклятая страна, нашел тебя Ермак!».

Стеньку Разина, выразителя русской дианисической стихии, народ воспел в своих песнях потому, что сам народ и породил его из «своих недр»22. Ермаку в этом отношении недоставало очень многого.

Основным поводом, приведшим к принятию Гл. Успенским решения поехать в Сибирь, послужило желание видеть переселенцев на новом месте и в новых условиях, как чуть позже у Чехова-интерес к каторге и ссылке. Мрачное обаяние «Записок из мертвого дома» продолжало оказывать свое действие. Выдающиеся русские писатели надеялись увидеть в Сибири необычные натуры и непривычные характеры, проникнуть в тс глубины человеческой души, которые были недосягаемы в более или менее устоявшемся обществе. Успенского «потянула» в Сибирь ссыльно-каторжная Россия. «Как-то утром слышу я какой-то отдаленный звук, будто бубенчики звенят, или, как в Ленкорани, караван идет с колокольчиками, далеко-далеко. Дальше, болыле,-выглянул в окно <...> гляжу, из-под горы идет серая бесконечная масса арестантов. Скоро они поравнялись с моим окном, и я полчаса стоял и смотрел на эту закованную толпу; все знакомые лица, и мужики, и господа, и воры, и политические, и бабы, и все, все наше, из нутра русской земли, — человек не менее пятисот, — все это валило в Сибирь, из этой России, и меня так потянуло вслед за ними, как никогда в жизни не тянуло в Париж, ни на Кавказ, ни в какое бы то ни было место, где виды хороши, а нравы еще того превосходнее»23.

Перед поездкой — это был конец 80-х годов- Глеб Иванович, под влиянием самого разного рода сведений, а, возможно, и в силу некоего «врожденного» восприятия Сибири, уже имел предубеждение против нее. Он вспоминает «крупные и мелкие черты внешних и внутренних ее оригинальностей» и говорит, что само название «Сибирь» «выделяло ее из ряда обыкновенных, общежительных на белом свете стран». Он плывет еще только по Каме, но ему уже кажется, что со стороны Сибири бьет холодный ветер Ледовитого океана: «Казалось мне, не к небу, не к солнцу рвется там природа и человек, и не на солнце родится и живет там всякое богатство ,<...> а живут они и родятся в самих глубоких недрах земли, в соседстве с трупами мамонтов, ихтиозавров и других допотопных представителей...». Как глубоко врезалось в русское сознание пушкинское «во глубине сибирских руд» и «ваши каторжные норы»! Инфернальность потрясающая: «Человек не только не перескакивает здесь через облака и не ездит выше черной тучи, — пишет Гл. Успенский, — но лезет под землю, в темную глубину самой непроходимой и непроницаемой тьмы, копошится в ледяной грязи, в ледяной воде, добывает богатства под ударами нагайки, под угрозою пули, под приманкой сивухи»24.

Естественным путем в сознании писателя (как и у всякого русского человека) встают образы бродяг, бегущих в «темной, глухой и бесконечной» тайге. Тайга у Успенского-символом смерти: «В мертвой тишине ночи мертвой тайги слышно хрустение человеческих костей». Возникает потрясавшая сознание современников и неизжитая еще и в наше время, поразительная по своей экзистенциальной глубине и реальной исторической сущности, превосходящая короленковскую поэтику «гиблого места» метафора, или, как называл ее М. Азадовский, «формула страны», — Сибирь представлялась Гл. Успенскому «как страна, в которой живет исключительно «виноватая Россия». И Короленко, и Успенский, и Чехов стремились проникнуть в суть сибирской драмы русского человека. Но была еще другая сила, которая влекла в Сибирь Чехова и Гл. Успенского, а именно то, что Сибирь им представлялась катастрофическим финалом непрекращающейся русской драмы.

В народном сознании Сибирь ассоциировалась с бродягами, которые бежали от невыносимой жизни в Сибири. Бродяг на Руси жалели, видя в них невинные жертвы. Излюбленная тема на Руси — безвинное страдание. «Русские, — писал Н. А. Бердяев, — бегуны и разбойники. <...> Русские — странники, ищущие Божьей правды. Странники отказываются повиноваться властям. Путь земной представляется русскому народу путем бегства и странничества»25. Русские писатели создали колоритные образы бродяг. В «проклятущей Сибири», говорят персонажи Д. Н. Мамина-Сибиряка, беглых бродяг «травят... как зайцев». «...Сибиряки — сущие псы». А в «благословенном Зауралье» «никто пальцем не пошевелит бродяжку настоящего, а еще кусочек хлеба подаст». «...У нас у каждой избы такая полочка к окну пришита, чтобы на ночь бродяжкам хлеб выставлять». «Дедко Коренев», полоумный старик, застрелил летного (беглого) Антона «за репку». Когда Антон стал «отходить», «народ-то бросился прощаться с ним — все в ноги кланяются и в один голос: «Прости, миленький»»26.

В отношении к Сибири у Д. Н. Мамина-Сибиряка та же мрачная поэтика. Из «особенной бродяжнической деликатности» летные избегают разговоров о том, что «их загнало в далекую и холодную Сибирь»27. Беглый Иосиф Прекрасный поет «сибирскую острожную песню», «а остальные подхватывали припев, такой же печальный и тяжелый, как неприветлива необозримая Сибирь с ее тайгой, болотами, степями, снегами, пустынными реками и угрюмым населением неизвестного происхождения»28. Больной бродяга видит в бреду то «громадную сибирскую реку, потонувшую в плоских мертвых берегах» («Это была Обь...»), то как «рвет его таежный зверь, но всех... хуже таежный дикий человек, который охотится за «горбачем», как называют там беглых, с винтовкой в руках...»29. Ссыльнопоселенец Павел Второв писал стихи. Сибирь в его сочинениях предстает краем, «откуда нет возврата», где мысль «цепенеет», «где леденеет мозг и в сердце стынет кровь», «где люди, как сама природа, беспощадны, бездушны, как гранит, и холодны, как лед»30.

Некто Н. Р. — это один из псевдонимов видного историка, меньшевика-ликвидатора и ссыльнопоселенца Иркутской губернии Н. А. Рожкова — в экспрессивно-обличительных тонах описывал состояние Сибири в период столыпинской реакции: «Глубоко безотрадную картину представляет современная жизнь Сибири. Обширная страна... живет какими-то кошмарными впечатлениями гнета, преследований, гибели, преступлений. Лишь изредка на этом мрачном фоне сверкнет искра яркой общественной или личной инициативы, да и та скоро меркнет, бессильная одолеть ядовитую мглу»31.

Сибирь, писал историк сибирской литературы, «почти не имела своих оригинальных и крупных поэтов»32. Но иногда все же встречались проблески настоящего поэтического чувства. Юный поэт Владимир Пруссак уже на исходе самодержавия писал такие стихи:



Нет, полюбить я не смогу

Просторы сумрачной Сибири,

Ее тоскливую тайгу,

Ее безрадостные шири.

Чужая, дикая страна!

То солнцем проклятые степи,

То снежной глади целина,

То жалко стонущие цепи33.

В. Г. Короленко, Гл. Успенский, А. П. Чехов в своих «сибирских» произведениях отразили реальную жизнь в Сибири и окончательно оформили такой ее образ, который отнюдь не способствовал благожелательному отношению к этому- краю и не вызывал желания отправиться туда.

Отрицательное отношение к Сибири усиливалось от той, никогда не прекращавшейся в русской прессе, острой критики переселенческой политики правительства.

2

Едва ли не единственная родственная черта, которую можно уловить в русской «сибирской» и американской «западной» литературе — это отношение к природе у протопопа Аввакума и у американских трансцендекталистов.

По Аввакуму Всевышний создал такое изобилие, чтобы человек «упокояся хвалу богу воздавал». У американских романтиков-трансценденталистов, в особенности у Г. Торо, можно уловить сходное с аввакумовским ощущение гармонии природы и человека, хотя и весьма индивидуалистическое. Г. Торо писал: «...Люди заблуждаются, лучшую часть своей души они запахивают в землю на удобрение. Судьба <...> вынуждает их всю жизнь копить сокровища, которые, как сказано в одной старой книге, моль и ржа истребляют, и воры подкапывают и крадут34. Это—жизнь дураков и они это обнаруживают в конце пути, а иной раз и раньше»35. «Совершенно очевидно, что многие из нас живут жалкой, приниженной жизнью <...>. Большинство людей ведет безнадежное существование»36. Торо говорит о «вере в воскресение и бессмертие», но в центре его мироздания стоит человек, а не Бог: «Пусть же батрак смиренно ощутит общность с Зороастром, а через освобождающее влияние всех великих душ приблизится и к самому Иисусу Христу, и «наша церковь» будет ему не нужна»37. Здесь обозначена возобладавшая в Америке протестантско-десакрализаторская тенденция, воплотившаяся в политическом принципе свободы совести. Романтизм Торо — специфически американского свойства. Он связан с той американской реальностью, которую позднее назовут «фронтиром», Э. Фассел, автор книги «Фронтир в американской литературе и американский Запад», Уолденский пруд называет «индивидуальным фронтиром» Г. Того38. Торо, пишет исследователь его творчества, «идеализирует примитивный уклад жизни и натуральное хозяйство американского фермера-пионера»39. Американские литературоведы индейского происхождения выделяют Торо среди других писателей, отмечая наибольшую близость его мировосприятия индейскому40.

Г. Торо бывал на Западе и описал его, но весьма неприязненно. Стоит, однако, иметь в виду, что Торо ориентировал свои впечатления на определенный крут людей. Его «невосхваление» Запада лишь увеличивало интерес к Западу. В людях Запада Торо видел лишь «бездельников, подверженных искушению рома и денег». «Что за жалкое дело эта пушная торговля!» — восклицал выращиватель уолденского картофеля. Не менее неприязненно он отзывался о калифорнийской золотой лихорадке, полагая, что она приносит «величайшее бесчестие роду человеческому». Но, как отметил один американский исследователь, в этом «неприятии Запада слышится отзвук некой зависти»41.

Р. Эмерсон, другой знаменитый американский трансценденталист, в отличие от Г. Торо, высоко ставил наступательный дух фронтира. Его творчество, с воплотившейся в нем проповедью равенства и индивидуализма, также возвеличивало Запад в глазах его современников. Основатель доктрины «self-reliance» писал, выражая крайнее недовольство правительственной властью и противопоставляя ей достоинства простых людей, осваивающих Запад: «Правительство всему мешает и только мешает. Люди сами с успехом могли бы основать и Айову, и Юту, и Канзас». Здесь, комментирует отечественная исследовательница, «устами Эмерсона говорит американский фронтир»42. Эмерсон жил в эпоху наиболее интенсивного освоения Запада и боготворил американского фермера. В эссе «Земледелие» есть такие строки: «Он высится в мире как Адам, как индеен, как гомеровские герои Агамемнон или Ахилл»43.

Нелишне отметить, что переводы работ Эмерсона начали появляться в России в конце 50-х годов XIX века, а в конце 60-х годов вышел двухтомник его произведений. Л. Н. Толстой, который, как известно, отстаивал идею трудовой крестьянской собственности и вникал в переселенческие дела, высоко ценил взгляды Эмерсона44, как, впрочем, и Г. Торо45. Русских чрезвычайно интересовал американский аграрный опыт. На страницах своих романов («Анна Каренина», «Воскресение») Толстой пропагандировал систему американского экономиста Г. Джорджа, автора книги «Прогресс и бедность». Джордж создал теорию единого земельного налога, введение которого, как он полагал, приведет к достижению равноправия и всеобщего достатка. Толстой высоко ценил эту теорию и считал, что земельный вопрос может быть разрешен «признанием равного права каждого человека жить и кормиться на той земле, на которой он родился, того самого, что так неотразимо доказано всем учением Генри Джоржа»46. Направляясь в Сибирь, наряду с томами об уложениях и наказаниях, Нехлюдов взял с собой книгу Генри Джорджа47.

Как известно, Толстой не только интересовался переселенческим делом, но и принимал в нем самое непосредственное участие. Когда С. Ю. Витте стоял у власти, он обращался к Толстому за поддержкой в деле переселения крестьян из густонаселенных губерний Европейской части России в Сибирь. В те времена европейские железнодорожные и пароходные компании назначали довольно низкие цены для итальянских и галицийских крестьян на проезд в Америку, куда людей влекла надежда на высокие заработки. Толстой полагал, что правительству следовало бы не только сделать скидку крестьянам для переселения в Сибирь, но предоставить бесплатный проезд и снабдить ссудами, дабы дать возможность обустроиться на новом месте48.

В Англии со времен кругосветного путешествия Ф. Дрейка (1577–1580 гг.), доставившего королевской казне огромные богатства, расцветал пиратский промысел. Десятки кораблей вышли в открытый океан49. Пропаганда путешествий, открытий и колонизации заморских территорий достигла небывалого размаха и интенсивности. Английские пираты грабили груженные золотом испанские суда и сами стремились захватить колонии. В заморских предприятиях участвовали люди самых разных сословий и занятий, включая священников. Отечественные авторы объясняют это стремление к территориальным захватом начавшимся процессом первоначального накопления и интенсивным ростом буржуазных отношений50. В дальнейшем поток литературы подобного рода не иссякал.

Позднее привлекательность своей страны начали описывать американцы. Наиболее значительным и объективным трудом, ознакомившим европейцев с природой Америки, были «Заметки о штате Виргиния» Т. Джефферсона, опубликованные во Франции в 1785 г.51 Джефферсон представил самые общие сведения не только о штате Виргиния, но фактически дал описание природы, климата и населения Соединенных Штатов в целом, иногда особо отмечая, что расположено к западу от Аллеганских гор или в западных графствах самой Виргинии. Джефферсон описывал реки Миссисипи, Миссури, Иллинойс («прекрасная река»), Огайо («самая красивая река в мире»), Уобаш («очень красивая река»). Все они судоходны. Из природных ископаемых есть золото, свинец, медь, железо, графит, уголь, драгоценные камни, мрамор, известняк. «Мергель в изобилии встречается повсюду». «Территория к западу от Аллеганских гор богата соляными источниками»52. Имеются целебные источники, среди них — горячие. Есть источники сифонные, вода одного из них «приводит в действие мукомольную мельницу»53. Есть и источники газовые, которые горят. Джефферсон привел длинный каталог деревьев, растений и плодов. Он перечислил местные, американские, растения, а также привычные европейцам злаки, не забывает табак, коноплю, лен, хлопок. «В огородах растут мускатные дыни, арбузы, томаты, окра, гранаты, инжир и европейские съедобные растения. Сады дают яблоки, груши, вишни, айву, персики, нектарины, абрикосы, миндаль и сливы». На фоне этого пиетета, чтобы контраст выглядел еще разительнее, вспомним тютчевское: «Эти бедные селенья, // Эта скудная природа...»54

Джефферсон писал о мягком климате, который к тому же имеет тенденцию к потеплению: реки перестали замерзать, фруктовые деревья не вымерзают. Перепады температур, конечно, имеют место, говорил Джефферсон, но «сибиряк счел бы такую разность температур лишь едва заметной». Рассказывали, продолжал автор «Заметок», что в Сибири на Енисее, на широте 58°27', в 1735 г. температура упала до –126° по Фаренгейту (–52,2° но Цельсию) «и что жители этих мест два-три раза в неделю пользуются парилками, в которых они находятся по два часа кряду»55. Видно не зря Джефферсон, описав благодатный климат Виргинии, совсем внезапно указал и на Сибирь, о которой он, правда, уже вспоминал в своих «Заметках» в связи со слонами и мамонтами56.

Одним из первых произведений, которое звало американцев не просто на Запад, а на Тихоокеанский Севере-Запад, была уже упоминавшаяся книга Дж. Ледиарда — участника третьего кругосветного путешествия капитана Дж. Кука57. Неугомонный янки из Коннектикута, сердце которого было «в огне», поведал о невероятных богатствах Тихоокеанского побережья и о том, какие барыши можно получить, продавая в Китае добытые здесь меха.

Долгое время представления американцев о Западе складывались из фантастических рассказов ранних путешественников и были осенены лучезарными мечтами о новом Эдеме. Трансконтинентальная экспедиция М. Льюиса и У. Кларка (1804–1806 гг.) не подтвердила баснословных преувеличений, но и не разочаровала американцев. В 1814 г. вышла в свет двухтомная беллетризированная версия этого путешествия58. Льюис и Кларк записывали в дневниках, что местность, прилегавшая к реке Миссури, изобиловала самыми разнообразными животными. Путешественников поражали огромные стада бизонов. В верховьях Миссури бобра и выдры было так много, что из-за построенных ими дамб было трудно плыть по реке. Животные выходили из воды, и в них можно было стрелять из ружья. Не меньше бобра и выдры и на западном склоне Скалистых гор. Тихоокеанское побережье очень напоминало Атлантическое. Капитан Льюис описывал «прекрасную и плодородную» долину реки Колумбия. Фазаны здесь — как на Атлантическом побережье, белая сосна — как в горах Виргинии; и лакрица ничем не отличается от той, что выращивают в американских садах. В лесах обитают олени, волки, медведи и иная дичь...

Сами названия произведений американских писателей побуждали к движению на Запад. Заглавие романа Дж. Полдинга звучит призывным кличем: «Вперед, на Запад!» (1832 г). В поэме У. Уитмена «Пионеры, о пионеры» (1865 г.) воспеваются «юноши и дочери Запада». Его «Демократические дали» — это штаты Среднего Запада. О жизни фермеров Среднего Запада повествует сборник рассказов X. Гарленда «Столбовые дороги» (1891 г.). В стихотворении У. Уитмена «От дальних каньонов Дакоты» вполне отчетливо проступают типологические черты мифа о Западе. В очерке (1881 г.) по поводу картины «Последний бой Кастера» (Кастер — американский генерал, погибший в одном из последних сражений с индейцами, один из самых фанатичных завоевателей Запада) Уитмен описывает Запад, как кульминацию энергии человечества: «Совершенно западная, автохтонная фаза Америки фронтиров; кульминация, типичная, смертельная, героическая до самых глубин — ничего еще в книгах об этом, ничего у Гомера, ничего у Шекспира; мрачнее и грандиознее, чем у них, и все местное, наше собственное, и все — факт».

Запад у Уитмена — это не только поприще, где разворачивается эпохальное действо, достойное воплотиться в эпосе, который будет грандиознее гомеровского; Запад у Уитмена и у многих других американских пиитов — это рай земной и изобильная житница. В его стихах не просто звучат пасторальные мотивы довольства и благоденствия — в них дышит ветхозаветная мощь и вечность. Вот как он описывает осень в «обильном Огайо», тогда еще западном штате. «Темная зелень деревьев... овевает прохладой и негой поселки Огайо». Созрели яблоки в садах, повсюду «аромат виноградных гроздий и запах гречихи, где пчелы недавно жужжали». «Все так спокойно, полно жизни и красоты — на ферме сейчас изобилье»60. Такая литература создавала мощное энергетическое поле.

Утонченная Эмили Дикинсон, никогда не бывавшая на Западе и редко покидавшая свой дом, в немногих строках обозначила, как в развитом воображении возникает образ «прерии»,-понятия почти синонимичного «Западу»:

Из чего можно сделать прерию?

Из пчелы и цветка клевера —

Одной пчелы — одного цветка —

Да мечты — задача легка.

А если пчелы не отыщешь ты -Довольно одной мечты61.

Граница служила символом американца с большой буквы. Уитмен с его «чудовищной похвальбой самовлюбленного эксцентрика»62 стал певцом этого Американца. «Чудовищная похвальба» была в высшей степени присуща а фронтиру. В «Листьях травы» — в своей главной поэме — Уитмен впадает в ветхозаветный пафос:



Я божество и внутри и снаружи, все становится

Свято, чего ни коснусь и что ни коснется меня...

И это не кажется странным, если помнить, к примеру, слова Р. У. Эмерсона об американском фермере. Воспевая себя, Уитмен воспевал энергию молодой нации, продвигавшейся на Запад. Не только воспевал, но и генерировал, формируя в американцах сознание своего величия и исключительности. (В этом смысле В. Маяковский — российский аналог Уитмена). Отсюда невероятные строки:



Я стал бредить собою, вокруг так много меня, и

Это так упоительно

Такие стихи побуждали «бредить» Западом, от чего становилось «так упоительно». Сибирь в определенные моменты советской эпохи становилась предметом стимулированного сверху «упоения», но «бред» быстро проходил.

Уитмен воспевает прерии, воспевает Миссисипи, воспевает каждый их западных штатов — Огайо, Айову, Индиану, Висконсин, Канзас63. «...Я запеваю на Западе песнь Нового Света»64. Уитмен слагает гимн Западу «Пионеры! О Пионеры!»: «Дети мои загорелые,.. Пионеры! О пионеры! Весь мир без вас погибнет, Пионеры! О пионеры!.. Мы валим древние деревья, мы запруживаем реки, мы шахтами пронзаем землю, прерии мы измеряем, мы распахиваем нови, Пионеры! о пионеры!.. Подымите наше знамя... Пионеры! о пионеры!.. Все живые пульсы мира влиты в ваши, бьются с вашими, с западными, заодно... Пионеры! О пионеры!.. Вы, западные женщины!.. Пионеры! О пионеры!» и так далее»65.

У. Брайент, родоначальник американского романтизма, в стихотворении «Прерии» восклицает: «На этих лугах некошеных и безграничных» «свободней дышит грудь, и взор парит в просторах». Эти «холмы зеленые» «в нежнейшей зыби» ласкают ветры Юга, принесшиеся от «мексиканских пальм и лоз Техаса». Поэт самозабвенно воспевает «благодатный край»:



Он создан не трудами человека —

То сила, что воздвигла небосвод,

Вспахала зыбь холмов, посеяв травы.

И насадила островками рощи

С живою изгородью перелесков,

А пол в величественном храме неба

Усыпала несметными цветами,

Соперниками звезд.

И вот финал этого гимна прериям:



я слышу

Гул отдаленный многолюдных толп,

Спешащих заселить пустыни прерий.

Я слышу смех детей и перекличку

Девичьих голосов, и гимн субботний

Торжественный, мычанье тучных стад,

И шелест шелковый колосьев спелых...66

Ж. Миллер — поэт далеко не первостепенный, но «яркий певец Запада»67, гордившийся тем, что «родился в крытой повозке где-то на границе между Индианой и Огайо»68, в стихах-балладах «Скачка Кита Карсона», «Через прерии», «У Тихого океана», «На Запад» не менее вдохновенно воспевает «равнины Америки!», «прерий простор!», но уже подчиняющиеся прогрессу. «Топча степную целину, / Они ступают величаво» — это он о быках, от поступи которых «дерн гудит». Еще немного строк из последнего из названных стихотворений, ибо они могут напомнить гул советских пятилеток:



То — Запад! В битве неизбежной

Стальные мышцы напряглись

Людей и леса. Слышишь крики

Первопроходцев. Звон великий

Пил, топоров и стук подвод,

Как будто армия идет

В атаку, нападая рьяно,

С настойчивостью урагана

.................................



Здесь человек возвышен стал...

...Железный грохот. Ширь и дали,

Все подчинил себе прогресс...69

Дж. Полдинг — весьма значительный американский поэт. Строки из его поэмы «Лесной житель» Ф. Купер взял эпиграфом к своему роману «Пионеры»:



Люди самых разных привычек, нравов, эпох и местностей

Оказались здесь вместе лицом к лицу.

И зрелище это было полно таких контрастов,

Каких не знали ни одна страна и ни один век.

И в этом случае вдохновение поэта «работает» на то, чтобы генерировать исполинский дух нации, будоражить ее воображение бурлящей энергией «плавильного котла».

А вот Марк Твен, который описывает невадских старателей. «Удивительный народ <...> Наделенные всеми качествами великолепной мужественности, избранники богов, цвет человечества <...> Удивительный народ, прекрасный народ!»

(«Налегке»).

И здесь уместно — для усиления контраста—поставить вопрос: возможно ли такое понятие, как «сибирский юмор». Американский юмор родился на границе. Американский юмор-специфическое направление в мировой юмористике, которое американские историки литературы называют «западным» юмором, или юмором границы, а европейцы — просто американским. Смех калифорнийских золотоискателей американские исследователи называют раблезианским.

Болтливый Дейви Крокетг может рассказывать бесконечные истории о том, как он одной лишь улыбкой может сразить енота, с помощью крокодила победить на выборах, что он «прыгает выше, опускается ниже, ныряет глубже, под водой держится дольше, из воды вылезает суше, чем любой парень по обе стороны Аллеганских гор»70.

В ковбойском фольклоре встречаются и печальные напевы («Песня умирающего ковбоя»: «Не хороните меня в дикой прерии...», очень напоминающая нашу: «Степь, да степь кругом...»), ни не они определяли общее настроение. В общем же. ковбойский фольклор очень оптимистичен: «Лучше штата нету чем Канзас (Чи-чи а... Чи-чи оппа...»).

Граница не имела развитых учреждений культурного обихода и производила собственные формы духовного творчества. Основной был фольклор — устный и газетный. Первоначальный фольклор трапперов — это типичные охотничьи рассказы, с преувеличениями и заимствованиями из индейской мифологии. Фольклор границы породил «хвастовской» жанр — с неуемным бахвальством и задиристостью. «Я проглатываю девятнадцать аллигаторов и бочку виски <...> бушель гремучих змей и мертвеца» (М. Твен. «Жизнь на Миссисипи»). Знаменитый фольклорный герой Запада, полковник Дейви Крокетт разглагольствует: «Я своего в любой передряге добьюсь»71. Западный фольклор получил название «неистового»: «...Каждый день к завтраку газеты сервировали читателям свежий труп» (М. Твен. «Налегке»). Граница обожала богохульскую брань и неистово пародировала евангельские темы. Сорванец и беспризорник Гекльберри Фин говорит, что Король и Герцог рыдали так, «словно потеряли двенадцать апостолов». При этом доминирующим моментом всегда оставалось единство объекта и субъекта, смеющегося и высмеиваемого72.

В пенталогии о «Кожаном чулке» (1823–1841) Купер создал, по его собственному определению, «идеальный образ фронтирсмена». Он говорит о своем герое как о человеке, «не знавшем пороков, честном и искреннем, как сама природа» («Прерия»).

Наряду с идеализацией фронтирсмена, идеализировались индейцы. Так, Джефферсон в «Заметках о штате Виргиния», превознося ораторское искусство индейцев, восклицает, что «в речах Демосфена и Цицерона или любого другого более прославленного оратора» едва ли можно найти пассажи, превосходящие речь одного из индейских вождей73.



3

В формировании образа Сибири была и другая тенденция, родоначальником которой был М. В. Ломоносов. За ним следовали А. Н. Радищев, декабристы, Н. Г. Чернышевский, областники. Они говорили о том, что Сибири суждено великое будущее, но для этого «понадобятся еще столетия». Эти надежды соседствовали с химерическими мечтами вроде плавания в Русскую Америку через Ледовитый океан западным путем или вступления Сибири в непосредственную связь с Европой через льды этого океана.

Радищев писал: «Какая богатая страна эта Сибирь, какой мощный край! Понадобятся еще столетия, но когда со временем она будет заселена, то сыграет великую роль в анналах мира. Когда некая высшая сила, когда непреодолимый ход вещей покажет благотворное воздействие на закосневшие народы этих мест, тогда увидят еще как потомкам сподвижников Ермака откроется путь через слывшие непроходимыми льды Северного океана, тогда увидят, как, приведя Сибирь в непосредственные сношения с Европой, эти потомки выведут земледелие этой необъятной страны из состояния застоя, в котором она находится...»74.

В период столыпинских реформ и переселений намечается новое отношение к Сибири, напоминающее по тональности первоначальный восторг Ломоносова. Так, в одном из циркуляров Министерства внутренних дел говорилось: «... Наступило время принять самые решительные меры со стороны правительства к скорейшему оживлению богатейшего края империи»75.

Один из сибирских сочинителей М. Александров молил Бога, чтобы наступило то время, когда потомство изваяет Ермака, подобным статуе Вашингтона, «со свитком хартии»76.

Сравнение сибирских писателей с Купером было очень популярно в первой половине XIX в. Сейчас их произведения невозможно читать. Но и тогда они не вызывали большого восторга. Так, В. Г. Белинский обрушился на повесть Н. С. Щукина «Поселыцик»: «Наши Куперы изображают не таинственную жизнь природы, веюшую в безмолвных, современных миру, лесах и степях Сибири, но местности Сибири <...> Они хотят преподнести нам скудные уроки минералогии, зоогнозии, ботаники, географии и топографии». Белинский говорил, что в повести отсутствует подлинная Сибирь, она «очень мало видна». «О Сибири мы собственно узнаем только то, что там бывает очень холодно, что там уходят с заводов каторжные и режут глупых мужиков, которые почитают их умеющими заговаривать ружья, что Сибирь очень богата естественными произведениями»77. В советское время появлялись «рецидивирующие» Куперы. «Последний из Удэге» А. Фадеева — это неудачная перекличка советского литературного фронтира с фронтиром кулеровским.

Воздействие отрицательного образа Сибири на народное сознание и литературную традицию было столь глубоким, что, несмотря на официальную идеологическую установку превратить Сибирь из места каторги и ссылки в цветущий край и поприще для социалистического строительства, такое отношение и эта традиция перешли в первоначальную советскую литературу.

А. Малышкин в опубликованном в 1938 г. и ставшем широко известным романе «Люди из захолустья» пишет: «С востока, из Сибири, сыплет и сыплет пурга»78. Это значит, что Сибирь — это такое место, где пурга образуется и где она не кончается.

В 1927 г. Маяковский писал: «Через Сибирь вас провозит экспресс. // Лес да горы, горы и лес»79. Не вдаваясь в особенности поэтики Маяковского, можно отметить символическое значение этой фразы. Здесь Сибирь уже не страшная, но безразличная и бесчувственная. Ее можно очень быстро преодолеть, как можно было преодолеть безлюдную американскую прерию на «Union Pacific». Тем не менее советская литература в своих выдающихся образцах продолжала культивировать — правда в отношении к «старой» Сибири — «страшные» символы. В романе В. Шишкова «Угрюм-река» мертвая красавица-тунгуска Синильга ночью встает из гроба, завлекает в свои объятия русских мужчин и губит их.

Понятие «рубежа», представление о Сибири как о некой страшной запредельности продолжало существовать долго. У Б. Пастернака — это «круг Сибири», ассоциативно связанный и с «земным кругом» и с инфернальными кругами, у Н. Заболоцкого — это «ворота Азии». Дм. Кедрин в 1942 г. пишет о «глухой Сибири», где «сугробы метра в три-четыре заметают низкие дома»80. Но у того же Заболоцкого в стихах, написанных в 1936 г., проявилось и нечто иное: «В воротах Азии в объятиях метели. // Где сосны в шубах, и в тулупах ели, — // Несметные богатства затая, // Лежит в сугробах родина моя»81. Здесь Сибирь — это уже Россия, объединенная в общее с европейским пространством понятие родины.

Вплоть до начала социалистической индустриализации существовал экзистенциальный страх перед Сибирью-то, что В. Франк называл «экзистенциальным вакуумом» или «переживанием бездны»82. Этот страх заставлял людей сплачиваться в коллективы. Индивидуалистическая тенденция была выражена минимально. Покорять в высшей степени суровую природу можно было только коллективно. Коммунистическое созидание в Сибири, как и рытье платоновскими героями котлованов, было способом преодоления страха. Огни ГЭС и металлургических комбинатов среди дикой природы и в условиях политического бесправия создавали иллюзию защищенности.

Однако одним экзистенциалистским объяснением того, почему произошла трансформация образа Сибири — и не просто трансформация, а метаморфоза — мы удовлетвориться не можем. Почему В. Маяковский находит иные символы для обозначения отношения к Сибири? Эти новые символы могли бы вызвать ассоциации с отношением американцев к Западу, если бы не были специфически «советскими»:



Здесь

взрывы закудахтают

в разгон

медвежьих банд,

и взроет

недра

шахтою

стоугольныи

«Гигант».

Здесь

встанут

стройки

стенами.

Гудками,

пар,

сипи.

Мы

в сотню солнц

мартенами

воспламеним

Сибирь:

Здесь дом

дадут

хороший нам

и ситный

без пайка,

аж за Байкал

отброшенная

попятится тайга83.

Это — экспансия поэтики Гражданской войны на натуро-зооморфный объект, на природу, которая рассматривается как враждебная сила и которую надо громить «взрывами», как «банды», а тайга «попятится» как вражеское войско.

Но это не просто инерция Гражданской войны. Можно, конечно, говорить о политическом заказе, но для поэта такого масштаба, как Маяковский, и это не объяснение. Несомненно, был «заказ» социальный, но ровно в том же смысле, в каком подобный же заказ выполнял Уолт Уитмен. Запад был нужен Америке, и Уитмен воспевает движение на Запад. Сибирь стала нужна Советскому Союзу, и Маяковский воспевает покорение Сибири. В стране началась индустриализация. Нужен был металл и уголь. Нужной стала Сибирь. В этом суть метаморфозы.

Началось массированное клиширование нового образа по официально-казенной матрице в десятках романов, в кинематографе, в музыкально-песенном жанре. Если бригадир тракторной бригады, то это танкист, служивший «у высоких берегов Амура», где «часовые Родины стоят». Вскоре после окончания Великой Отечественной войны появился знаменитый роман В. Ажаева «Далеко от Москвы», затем множество других эпопей в подобном жанре.

В первой половине 1950-х в Советском Союзе появился «целинный фронтир». Это был действительно аграрный «фронтир», внешне напоминавший распахивание американскими фермерами необъятных западных прерий. Только происходило это не в форме распространения индивидуального мелкотоварного хозяйства, а виде экспансии хозяйства крупного, «совхозного» («на полях бескрайних вырастут совхозы»,—пелось в песне целинников), государственно-латифундистского. Общей же чертой была экстенсивность, суховеи и эрозия почв. Принятая в Америке земельная мера — акр (0,4 га) — это как раз такая площадь целины, которую за световой день можно вспахать на паре волов. Весной 1954 г. только в казахстанскую степь вышло более 20 тысяч тракторов.

Целина породила серию романов (М. Буббенов «Орлиная степь» и др.) и цикл бодрых песен в маршевом ритме, под который легко ехать на освоение восточных земель. Это была инициированная сверху установка на изменение в массовом сознании отношения к восточным территориям. «... На подъем целинных и залежных земель по одним лишь комсомольским путевкам прибыло 600 тысяч добровольцев»84. Дело в том, что теперь стране были нужны не только руда и уголь, но и хлеб. Поэтому опять стала нужна Сибирь и те области северного Казахстана, которые до революции причислялись к Сибири (Азиатской России). В этом явлении можно отметить внешнюю аналогию с англо-американской системой периода промышленного переворота. В ходе индустриализации советское крестьянство также было экспроприировано (как и в Англии), что, в частности, выразилось в разорении сельского хозяйства. Руководители страны решили найти новые житницы, с тем чтобы получать дешевый хлеб экстенсивным способом, не неся больших затрат,-путем эксплуатации естественного плодородия почвы. «...Герои-целинники как бы распахали почти целиком, от края до края, такие страны, как Испания или Франция»85.

Песенный жанр насаждает отношение к Сибири как к родной земле, как к родине. «Сибирь, Сибирь, // горжусь, что я твой сын, // один народ и путь у нас один,// навек ты стала судьбой, // нельзя расстаться с тобой...», — пелось в официальной советской песне 59–60-х годов XX столетия. Припев обозначал Сибирь так: «Край наш богатый, златоносный // сказка — Сибирь»...». «Ты навеки нам стала близкою, величавая Ангара»,-пелось в другой песне. Таких песен, теперь уже забытых, было много.

Если бы не назойливая официально-дидактическая струя, от начала до конца пронизывавшая все эти произведения, можно было бы сказать, что эта литература не хуже той, которая посвящена американскому Западу, исключая, разумеется, Марка Твена и еще некоторые величины, для которых Запад — это место действия персонажей, а не предмет ангажированного восторга.

Кульминационным воплощением образа Сибири стал «Гулаг» и мрачная лавина залежавшейся «лагерной литературы», которая внушала не просто неприязнь к Сибири, но и физиологическое к ней отвращение. «Сибирская литература» кончилась.

Социальная функция литературы проявляется в латентной форме. Всякое литературное произведение, особенно «романный» жанр, рассчитано на соответствующее восприятие. Реалистическая литература, посвященная Сибири, воспринималась как достоверная и жила долго. Литературе «коммунистических бригад» не доверяли, хотя были люди, которые, при отсутствии другой литературы, читали, к примеру, роман Ф. Таурина «Ангара» о строительстве Иркутской ГЭС.

Мы не можем утверждать, что литература американского Запада носила агитационно-пропагандистский характер. В Америке литература была разная. Но если смотреть на дело просто, то массовая литература имела рекламное значение — она рекламировала Запад как товар.

Постструктурализм рассматривает литературу в плоскости того, что М. Фуко называл «дискурсивными практиками». Постструктурализму и постмодернизму нельзя отказать в том, что они выявляют бывшие прежде скрытыми взаимоотношения литературы и действительности: «Литературный дискурс не отражает социальной реальности; скорее дискурс всех видов конституирует реальность как сеть репрезентаций и повествований, которые в свою очередь порождают ощутимые эмоциональные и дидактические эффекты как в эпистемологическом, так и социополитическом регистрах»86. Высказывание постструктуралиста в полной мере можно отнести и к Куперу, и к Маяковскому, и многим другим, «конституировавшим» реальность американского Запада и Сибири через «сеть репрезентаций и повествований» с целью вызвать желаемые «эмоциональные и дидактические эффекты».

Через фольклор, литературу, затем — через кинематограф образ Запада, передававшийся из поколения в поколение, стал культурным феноменом, оказавшим влияние на черты национального характера. Записки европейских путешественников и сочинения наблюдателей оказывали мощное влияние на формирование образа Америки в европейском сознании. В 20–40-е годы XIX в., когда усилилось движение переселенцев на Запад и начались спекулятивные бумы, интерес к Америке в Европе усилился. В Соединенных Штатах, в частности на Западе, побывало много путешественников, опубликовавших затем путевые дневники и даже книги с обобщением своих наблюдений87. Самым выдающимся произведением в этом ряду, несомненно, является двухтомный труд А. де Токвиля «О демократии в Америке». Токвиль совершил путешествие в Соединенные Штаты в 1835–1840 гг. До 1850 г. его работа выдержала 13 изданий88. Токвиль оказал «большое и длительное» влияние на европейскую историографию и политическую мысль, «престиж Токвиля чрезвычайно высок»89.

Американская литература была в некотором смысле—в смысле дюркгеймовского* формирования «публичного восприятия», «коллективного сознания» и «органической солидарности»90 — средством объединения людей по поводу американского Запада через сообщение им чувства солидарности.

* Дюркгейм Эмиль (1858-1917) — французский социолог-позитивист, основатель социологической школы. — Прим. ред.

Американский фольклор и литература, в силу неукорененности и отсутствия многовековой культурной традиции, быстро произрастали на новой почве и приобретали прагматическую направленность «ментального» освоения Запада с тем, чтобы через формирование образно-чувственного стимула в самое ближайшее время вызвать соответствующую реакцию: подготовить Запад к самой мощной и динамичной эксплуатации и извлечению прибыли, в чем, разумеется, отсутствовала всякая поэзия и романтика. Это — своего рода веберовская рациональность в «производстве культуры». Изображаемая в литературе природная среда, как бы предназначалась для частного интереса и индивидуальной инициативы, а удовлетворение интересов каждого считалось удовлетворением общих интересов. В определенном смысле Запад рассматривался, как предназначенный для сбыта товар в условиях жесткой конкуренции. Распродажа земель государственного фонда служила основным источником государственных доходов, а позднее распределение государственных земель по гомстед-акту явилось главным фактором расширения внутреннего рынка. Символическое значение Запада — немедленно трансформировавшееся в социально-хозяйственное — становилось также средством идеологического обоснования претензий соответствующих групп политической и деловой элиты.

Сама же литература, особенно со времени появления «десятицентовых» вестернов, когда некоторые литераторы в весьма непродолжительное время создавали по 150–200 романов, становилась поприщем по-рыночному открытой конкурентной борьбой за массовую аудиторию. «Рыночный стимулятор» в производстве культурной продукции, с одной стороны, отражал, с другой — усиливал стимул к эксплуатации Запада. Создаваемый беллетристами образ Запада служил средством актуализации культа успеха и неограниченных возможностей.

На данное явление стоит посмотреть с точки зрения теории символического интеракционизма Дж. Мида, согласно которой тождество значений актов взаимодействия позволяет каждому из его участников принимать на себя роль «другого», в том числе и «обобщенного другого», когда накопленный опыт (в данном случае как реальный, так и созданный фольклором и литературой) редуцируется таким образом, что выступает по отношению к ним в качестве общезначимого и общедоступного91. Литература, а в дальнейшем, и в несравнимо более значительной степени, вестерны, выполняли функцию социодрамы, когда читатели или зрители, не становясь непосредственными участниками событий, участвуют в них эмоционально и подсознательно усваивают заключенные в изображаемых событиях символы и ритуалы.

Дешевая и приятная для чтения литература, посвященная американскому Западу, заполняла культурный, информационный и коммуникационный вакуум. Потребителем подобной литературы были не хаотичные и занятые беспросветным трудом массы, а тот слой, который позднее был обозначен как «публика». Под публикой понималась совокупность индивидов, которые, в отличие от массы как таковой, более или менее осознают свои интересы, вовлечены в процесс их реализации и влияют на осуществления государственной власти.

Сказанное, разумеется, не противоречит тому факту, что темой Запада вдохновлялись и классики американской литературы, число которых значительно превосходит упомянутые здесь имена.

«Советская мечта», идеологически оформленная и литературно ангажированная, структурно соответствует «американской мечте». В одном случае ее генератор — существо коллективное, в другом — индивидуальное. Но и здесь и там мифология приобретает мобилизующую силу. Однако в одном случае социальная энергия направляется на конкретный объект во имя конструирования некого счастливого, но туманного будущего, в другом — этот конкретный объект рассматривается как источник или способ получения реальной и осязаемой выгоды в самое ближайшее время, т.е. как условие воплощения мечты в явь. «Советская мечта» — это всеобщая счастливая жизнь, «американская мечта»—это возможность достижения счастливой жизни каждым отдельным человеком. С точки зрения современных постмодернистских теорий тексты, содержащие матрицу «американская мечта» и «советская мечта»-это «риторические конструкты». Они связанны с проблемой власти, постольку являются мощным фактором влияния на людей.

Влияние Сибири как таковой и ее образа на характер русского человека проследить весьма сложно. Но и здесь — даже при отсутствии надежной документальной основы — возможна некоторая, хотя и весьма фрагментарная реконструкция.

Приведем пример одной такой реконструкции. В отечественной литературе говорили о значении Сибири в качестве «предохранительного клапана», но кажется, никто не говорил о Сибири как факторе революции. Сибирь выковала когорту суровых революционеров. «Сибирь и каторгу он вынес, как настоящий подвижник», — писал Н. А. Бердяев о Н. Г. Чернышевском92. Многие большевистские вожди побывали в сибирской ссылке. И И. В. Сталину, и Ф. Э. Дзержинскому пришлось побывать во многих местах Сибири. Дзержинский был в Александровском централе под Иркутском, в Верхоленске (в верхоленской ссылке побывал и М. В. Фрунзе), в селе Бельское Енисейского уезда (где он отыскал могилу М. В. Петрашевского), в селе Тасеево Канского уезда, где до конца дней ему предстояло быть «вечным поселенцем»93. Н. А. Бердяев писал о Дзержинском: «Он причинял страшные страдания, он был весь в крови. Но согласен был сам на жертвы и страдания. Он был 15 лет на каторге»94. Самодержавие исключало революционеров из сферы реальной жизни, из области общественной деятельности, на долгое время обрекая их на политическое небытие. Но в этой изоляции копилась могучая энергия. Она сублимировалась в комплекс борьбы и ненависти к тем, кто лишил их свободы и поместил в первобытное окружение. Пребывание в Сибири ассимилировало приобретенную прежде социальность и культивировало одухотворенные фанатичной идеей биосоциальные мотивы борьбы и разрушения.

Просматривается вполне отчетливый цикл в функциональном значении Сибири как места изгнания, изоляции и наказания. Этот цикл полностью совпадает с романовским кругом российской истории. Символически он обозначился в том, что Романовы, в течение трех столетий прятавшие в Сибирь всех неугодных и просто лишних, сами оказались заточенными в здешних местах и были рассеяны в прах. В этом не было никакой мистики, была логика борьбы и ненависти.

В потаенных глубинах своего сознания большевики считали, что Сибирь их не испортила; она их лишь закалила и сделала настоящими борцами за новую жизнь. Не испортит она и тех, кто будет сослан или помещен в сибирские лагеря, ибо они логикой истории и предназначением русской революции будут строить новую жизнь, укрепляя могущество социалистической державы и превращая Сибирь в цветущий край.

Очень интересное замечание по поводу того, как повлияло на него пребывание в Сибири, сделал в своих «Записках революционера» П. А. Кропоткин!. Отцы-пилигримы и путь на Запад. 2. Русский путь на Восток. 3.: «Годы, которые я провел в Сибири, научили меня многому, чему я вряд ли мог бы научиться в другом месте... В Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину: я был подготовлен к тому, чтобы сделаться анархистом»95.



Каталог: doc
doc -> Оқулық. қамсыздандыру: Жұмыс дәптері
doc -> Регламенттерін бекіту туралы «Әкімшілік рәсімдер туралы»
doc -> Регламенттерін бекіту туралы «Әкімшілік рәсімдер туралы»
doc -> Мазмұны: Қалыптасқан қазақстан -2050 стратегиясы
doc -> Қызылорда облысының 2015 жылғЫ Әлеуметтік-экономикалық даму нәтижелері
doc -> Бекітемін Тарих және шетелдік студенттермен жұмыс факультетінің деканы
doc -> Программа по истории Казахстана: программа для 5-9 кл. / Б. К. Абдугулова. Алматы, 1999. 42 с. Абдугулова, Б. К. «Воспитание учащихся в духе дружбы народов при изучении истории ссср»


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15




©dereksiz.org 2022
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет