Владимир Набоков. Соглядатай 1



бет2/6
Дата15.06.2016
өлшемі410.5 Kb.
1   2   3   4   5   6

2


Через некоторое время, если вообще тут можно говорить о

времени, выяснилось, что после наступления смерти человеческая

мысль продолжает жить по инерции. Я был туго закутан не то в

саван, не то просто в плотную темноту. Я все помнил, - имя,

земную жизнь, - со стеклянной ясностью, и меня необыкновенно

утешало, что беспокоиться теперь не о чем. Когда из непонятного

ощущения тугих бинтов я с озорной беспечностью вывел

представление о госпитале, то сразу, послушно моей воле,

выросла вокруг меня призрачная больничная палата, и были у меня

соседи, - такие же мумии, как я, - по три мумии с каждой

стороны. Какая же это здоровенная штука, человеческая мысль,

что вот - бьет - поверх смерти и Бог знает еще сколько будет

трепетать и творить, после того, как мой мертвый мозг давно

стал ни к чему не способен. И с легким любопытством я подумал о

том, как это меня хоронили, была ли панихида и кто пришел на

похороны.

Но как цепко, как деловито, словно соскучившись по работе,

принялась моя мысль мастерить подобие больницы, подобие

движущихся белых людей между коек, с одной из которых

доносилось подобие человеческого стона! Благодушно поддаваясь

этим представлениям, горяча и поддразнивая их, я дошел до того,

что создал целую естественную картину, простую повесть о

неметкой пуле, о легкой сквозной ране; и тут возник мной

сотворенный врач и поспешил подтвердить мою беспечную догадку.

А затем, когда я встал, смеясь, клясться, что неумело разряжал

револьвер, - появилась и моя старушка, в черной соломенной

шляпе с вишнями, села у моей койки, полюбопытствовала, как я

себя чувствую, и, лукаво грозя пальцем, упомянула о каком-то

кувшине, вдребезги разбитом пулей... о, как ловко, как

по-житейски просто моя мысль объяснила звон и журчание,

сопроводившие меня в небытие.

Я полагал, что посмертный разбег моей мысли скоро

выдохнется, но, по-видимому, мое воображение при жизни была так

мощно, так пружинисто, что теперь хватало его надолго. Оно

продолжало разрабатывать тему выздоровления и довольно скоро

выписало меня из больницы. Я вышел на улицу - реставрация

берлинской улицы удалась на славу - и поплыл по панели,

осторожно и легко ступая еще слабыми, как бы бесплотными

ногами. И думал я о житейских вещах, о том, что надо починить

часы и достать папиросы, о том, что у меня нет ни гроша. Поймав

себя на этих думах, - не очень, впрочем, тревожных, - я живо

вообразил тот телесного цвета с карей тенью билет, который я

разорвал перед самоубийством, и мое тогдашнее ощущение свободы,

безнаказанности. Теперь, однако, поступок мой приобретал

некоторое мстительное значение, и я был рад, что ограничился

только печальной шалостью, а не вышел куролесить на улицу, так

как я знал теперь, что после смерти земная мысль, освобожденная

от тела, продолжает двигаться в кругу, где все по-прежнему

связано, где все обладает сравнительным смыслом, и что

потусторонняя мука грешника именно и состоит в том, что живучая

его мысль не может успокоиться, пока не разберется в сложных

последствиях его земных опрометчивых поступков.

Я шел по знакомым улицам, и все было очень похоже на

действительность, и ничто, однако, не могло мне доказать, что я

не мертв и все это не загробная греза. Я видел себя со стороны

тихо идущим по панели, - я умилялся и робел, как еще неопытный

дух, глядящий на жизнь чем-то знакомого ему человека.

Плавное, машинальное стремление привело меня к лавке

Вайнштока. Мгновенно напечатанные в угоду мне книги спешно

появились в витрине. Одну долю секунды некоторые заглавия были

еще туманны, я всмотрелся, туман рассеялся. Когда я вошел, в

магазине было пусто, и тусклым адовым пламенем горела в углу

чугунная печка. Где-то внизу за прилавком послышалось кряхтение

Вайнштока. "Закатилось, - бормотал он напряженно, -

закатилось". Погодя он выпрямился, и тут я уличил в неточности

свою фантазию, принужденную, правда, работать очень быстро:

Вайншток носил усы, а теперь их не было, моя мечта не успела

его доделать, и вместо усов было на его бледном лице розовое от

бритья место.

- Фу, как вы скверно смотрите, - сказал он, здороваясь

со мной, - фу, фу. Что с вами? Хворали?

Я ответил, что действительно был болен.

- Теперь грипап, - загадочно сказал Вайншток и вздохнул.

- Давно не виделись, - заговорил он опять.

- Скажите, вы тогда службу нашли?

Я ответил, что был одно время гувернером, но теперь это

место потерял и очень хочу курить. Вошел покупатель и спросил

русско-испанский словарь.

- Кажется, имеется, - сказал Вайншток, повернувшись к

полке и пальцем проводя по толстеньким корешкам.

Меж тем мое внимание привлек тихий кашель в глубине

магазина. Кто-то, охая, прошуршал, скрытый книгами.

- Вы себе завели помощника? - спросил я у Вайнштока,

когда покупатель ушел.

- Я его на днях рассчитаю, - тихо ответил Вайншток. -

Это абсолютно негодный старик. Мне нужен молодой.

- А как поживает черная рука, Викентий Львович?

- Если бы вы не были таким злостным скептиком, -

внушительно сказал Вайншток, - я сумел бы вам рассказать много

интересного. - Он немного обиделся, а это было некстати:

призрачная, безденежная моя легкость требовала какого-то

разрешения, а моя фантазия создавала довольно никчемный

разговор...

- Нет, нет, Викентий Львович, почему скептик? Напротив, я

из-за этого в свое время раскошелился.

Действительно, когда я познакомился с Вайнштоком, то сразу

в нем обнаружил родственную мне черту - склонность к

навязчивым идеям. Вайншток был убежден, что какие-то люди,

которых он с таинственной лаконичностью и со зловещим ударением

на первом слоге называл "агенты", постоянно за ним следят. Он

намекал на существование черного списка, где будто бы находится

его имя. Я посмеивался над ним, но внутренне холодел. Мне

показалось однажды странным, что человек, которого я случайно

заметил в трамвае, - неприятный блондин с бегающими глазами,

- был в тот же день встречен мною опять: он стоял на углу моей

улицы и делал вид, что читает газету. С той поры я начал

побаиваться. Я сердился на себя, издевался мысленно над своим

воображением. По ночам мне чудилось, что кто-то лезет ко мне в

окно. Наконец я купил револьвер и совершенно успокоился. На

этот расход (тем более нелепый, что "ваффеншайн" у меня отняли)

я теперь и намекал Вайнштоку.

- На что вам оружие? - ответил он. - Они хитрые, как

бестии. Против них возможна только одна защита - мозги. Моя

организация... - Он вдруг подозрительно вскинул на меня глаза,

как будто сказал лишнее.

Тогда я решился: объяснил, стараясь говорить шутливо, что

мое положение странное, занимать денег больше негде, а жить и

курить нужно, - и, говоря все это, я вспоминал развязного

незнакомца с выбитым передним зубом, который как-то явился к

матери моих воспитанников и совершенно таким же шутливым тоном

рассказал, что ему нужно ехать вечером в Висбаден и не хватает

ровно девяносто пфеннигов. ("Ну, насчет Висбаденов вы оставьте,

- спокойно сказала она. - А двадцать пфеннигов я вам, так и

быть, дам. Больше не могу из чисто принципиальных

соображений".) Впрочем, теперь при этом сопоставлении я не

ощутил ни малейшего стыда. После выстрела, выстрела, по моему

мнению, смертельного, я с любопытством глядел на себя со

стороны, и мучительное прошлое мое - до выстрела - было мне

как-то чуждо. Этот разговор с Вайнштоком оказался началом для

меня новой жизни. Я был теперь по отношению к самому себе

посторонним. Вера в призрачность моего существования давала мне

право на некоторые развлечения.

Глупо искать закона, еще глупее его найти. Надумает нищий

духом, что весь путь человечества можно объяснить каверзной

игрою планет или борьбой пустого с тугонабитым желудком,

пригласит к богине Клио (*2) аккуратного секретарчика из мещан,

откроет оптовую торговлю эпохами, народными массами, и тогда

несдобровать отдельному индивидууму, с его двумя бедными "у",

безнадежно аукающимися в чащобе экономических причин. К

счастью, закона никакого нет, - зубная боль проигрывает битву,

дождливый денек отменяет намеченный мятеж, - все зыбко, все от

случая, и напрасно старался тот расхлябанный и брюзгливый

буржуа в клетчатых штанах времен Виктории, написавший темный

труд "Капитал" - плод бессонницы и мигрени. Есть острая забава

в том, чтобы, оглядываясь на прошлое, спрашивать себя: что было

бы, если бы... заменять одну случайность другой, наблюдать, как

из какой-нибудь серой минуты жизни, прошедшей незаметно и

бесплодно, вырастает дивное розовое событие, которое в свое

время так и не вылупилось, не просияло. Таинственная эта

ветвистость жизни, в каждом мгновении чувствуется распутье, -

было так, а могло бы быть иначе, - и тянутся, двоятся, троятся

несметные огненные извилины по темному полю прошлого.

Все эти простые мысли - о зыбкости жизни - приходят мне

на ум, когда я думаю о том, как легко могло случиться, что я

никогда бы не попал в дом номер пять на Павлиньей улице,

никогда бы не узнал ни Вани, ни Ваниной сестры, ни Романа

Богдановича, ни многих других людей, так неожиданно и

непривычно закруживших вокруг меня. И наоборот... Поселись я

после призрачного выхода из больницы в другом доме, быть может,

немыслимое счастье запросто бы со мной разговорилось, - как

знать... как знать...

Надо мной, в верхнем надстроенном этаже, жили русские.

Познакомил меня с ними Вайншток, у которого они брали книги, -

тоже очаровательный прием со стороны фантазии, управляющей

жизнью. До настоящего знакомства были, впрочем, постоянные

встречи на лестнице и те слегка тревожные взгляды, которыми за

границей обмениваются русские. Ваню я отметил сразу, и сразу

почувствовал сердцебиение, как во сне, когда добыча мечты тут у

тебя в комнате - подойди и схвати. Молодая дама с милым

бульдожьим лицом оказалась впоследствии Ваниной сестрой,

Евгенией Евгеньевной. Муж Евгении Евгеньевны, веселый господин

с толстым носом, тоже был порождением лестницы. Я ему придержал

как-то дверь, и его немецкое "спасибо" в точности прорифмовало

с предложным падежом банка, в котором он, кстати сказать,

служил.


У них жила родственница, Марианна Николаевна, и по вечерам

бывали гости, почти всегда одни и те же. Хозяйкой дома

считалась Евгения Евгеньевна. У нее был приятный юмор; она-то и

прозвала сестру Ваней, в те годы, когда меньшая требовала,

чтобы ее звали Монна-Ванной, находя в звуке своего имени -

Варвара - что-то толстое и рябое. Я не сразу привык к этому

мужскому уменьшительному, постепенно же оно приняло для меня

как раз тот оттенок, который грезился Ване в томных женских

именах. Сестры были похожи друг на дружку, но откровенная

бульдожья тяжеловатость лица старшей была у Вани только

чуть-чуть намечена, и была иначе, и как бы придавала

значительность и своеродность общей красоте ее лица.

Похожи у сестер были и глаза, черно-карие, слегка

асимметричные, слегка раскосые, с забавными складками на темных

веках. У Вани глаза были еще бархатнее и, в отличие от

сестриных, несколько близоруки, точно их красота делала их не

совсем пригодными для употребления. Обе были темноволосы и

носили одинаковые прически: пробор посредине и большой, плотный

узел низко на затылке. Но у старшей волосы не лежали с такой

небесной гладкостью, лишены были драгоценного отлива... Мне

хочется стряхнуть Евгению Евгеньевну, оставить ее совсем, чтобы

сестер не приходилось сравнивать, и вместе с тем я знаю, что,

не будь этого сходства, чего-то бы недоставало Ваниному

обаянию. Вот только руки у нее были неизящные - бледная ладонь

как-то не соответствовала верхней стороне, красноватой, с

большими костяшками. И на круглых ногтях были всегда белесые

пятнышки.

Какое еще нужно напряжение, до какой еще пристальности

дойти, чтобы словами передать зримый образ человека? Вот обе

сестры сидят на диване, Евгения Евгеньевна в черном бархатном

платье, с большими бусами на белой шее, Ваня в малиновом, с

мелкими жемчугами вместо бус, глаза у нее сияют, переносица

между черных бровей почему-то запудрена. Сестры в одинаковых

новых туфлях и вот то и дело поглядывают друг дружке на ноги,

- и на чужой ноге, верно, выглядит лучше, чем на своей. Их

родственница, Марианна Николаевна, белокурая женщина с

интенсивной манерой говорить, рассказывает Смурову и Роману

Богдановичу об ужасах гражданской войны. Муж Евгении

Евгеньевны, Хрущов, - веселый господин с толстым бледным

носом, который он постоянно тискает, потягивает, пытается

отвернуть сбоку, уцепившись за ноздрю, - говорит на пороге

соседней комнаты с Мухиным, молодым человеком в пенсне. Оба

стоят по бокам двери, друг против друга, как кариатиды.

Мухин и величавый Роман Богданович давно уже бывают здесь,

Смуров же появился сравнительно недавно, но этого сразу не

скажешь. Не было застенчивости, которая так выделяет человека

среди людей, хорошо друг друга знающих, связанных между собой

условными отзвуками бывших шуток, живыми для них именами, так

что новопоявившийся чувствует себя, как если бы он вдруг

спохватился, что повесть, которую он принялся читать в журнале,

началась уже давно, в каких-то предыдущих, неизвестных номерах,

и, слушая общий разговор, богатый намеками на неведомое, он

молчит, переводит взгляд с одного на другого, смотря по тому,

кто говорит, и чем быстрее реплики, тем подвижнее его глаза;

вскоре незримый мир, живущий в словах окружающих, начинает его

тяготить, ему кажется, что нарочно затеян разговор, куда он не

вхож. Но если порой Смуров и чувствовал себя неловко, он во

всяком случае не показывал этого. Признаюсь, в те первые вечера

он на меня произвел довольно приятное впечатление. Был он роста

небольшого, но ладен и ловок, его скромный черный костюм и

черный галстук бантиком, казалось, сдержанно намекают на

какой-то тайный траур. Его бледное, тонкое лицо было молодо, но

чуткий наблюдатель мог бы в его чертах найти следы печали и

опыта. Он держался прекрасно, улыбался спокойно, немного

грустной улыбкой, медлившей у него на губах. Говорил он мало,

но все высказываемое им было умно и уместно, а редкие шутки

его, слишком изящные, чтобы вызвать бурный смех, открывали в

разговоре потайную дверцу, впуская неожиданную свежесть.

Казалось, что он не мог сразу же не понравиться Ване, именно

этой благородной, загадочной скромностью, бледностью лба и

узостью рук... Кое-что, - например, слово "благодарствуйте",

произносимое полностью с сохранением букета согласных, -

должно было непременно открыть чуткому наблюдателю, что Смуров

принадлежит к лучшему петербургскому обществу.

Марианна Николаевна, говорившая об ужасах войны, на

мгновение умолкла, почувствовав наконец, что бородатый и пышный

Роман Богданович давно хочет вставить свое словцо, которое он

держал во рту, как большую карамель; но ему не повезло, Смуров

оказался проворнее.

- Внимая ужасам войны (*3), - сказал с улыбкой Смуров,

- мне не жаль ни друга, ни матери друга, а жаль мне тех, кто

на войне не побывал. Трудно передать, какое музыкальное

наслаждение в жужжании пуль, - или когда летишь карьером в

атаку...


- Война всегда отвратительна, - сухо перебила Марианна

Николаевна. - Я, вероятно, иначе воспитана, чем вы. Человек,

отнимающий жизнь у другого, всегда убийца, будь он палач или

кавалерист.

- Я лично... - сказал Смуров, но она опять его перебила:

- Военная доблесть - это пережиток прошлого. В течение

моей врачебной практики мне часто приходилось видеть людей,

искалеченных и выбитых из жизни войной. Человечество теперь

стремится к другим идеалам. Нет ничего унизительнее, чем быть

пушечным мясом. Может быть, другое воспитание...

- Я лично... - сказал Смуров.

- Другое воспитание, - быстро продолжала она, - в идеях

гуманности и общекультурных интересов, заставляет меня на это

смотреть другими глазами, чем вы. Я ни в кого не палила и

никого не закапывала. Будьте покойны - среди врачей, моих

коллег, больше найдется героев, чем на поле битвы...

- Я лично... - сказал Смуров.

- Но довольно об этом, - отрезала Марианна Николаевна.

- Я вижу, что ни вы меня не убедили, ни я вас. Прения

закончены.

Наступило легкое молчание. Смуров спокойно размешивал

ложечкой чай. Да, очевидно, он бывший офицер, смельчак, партнер

смерти, и только из скромности ничего не говорит о своих

приключениях.

- А я вот что хотел рассказать, - грянул Роман

Богданович. - Вы упомянули о Константинополе, Марианна

Николаевна. Был у меня там один хороший знакомый - некий

Кашмарин, впоследствии я с ним поссорился, он был страшно резок

и вспыльчив, хотя отходчив и по-своему добр. Он, между прочим,

одного француза избил до полусмерти - из ревности. Ну вот, он

мне рассказал следующую историю. Рисует нравы Турции.

Представьте себе...

- Неужели избил? - прервал Смуров с улыбкой. - Вот это

здорово, люблю...

- До полусмерти, - сказал Роман Богданович и пустился в

повествование.

Смуров, слушая, одобрительно кивал, и было видно, что

такой человек, как он, несмотря на внешнюю скромность и

тихость, таит в себе некий пыл и способен в минуту гнева

сделать из человека шашлык, а в минуту страсти женщину умыкнуть

под плащом, как сделал кто-то в рассказе Романа Богдановича.

Ваня, если разбиралась в людях, должна была это заметить.

- У меня все подробно в дневнике изложено, -

самодовольно закончил Роман Богданович и хлебнул чай.

Мухин и Хрущов опять застыли по косякам; Ваня и Евгения

Евгеньевна оправили платья на коленях совершенно одинаковым

жестом; Марианна Николаевна, ни с того ни с сего, уставилась на

Смурова, который сидел к ней в профиль и, по рецепту

мужественных тиков, играл желваками скул под ее

недоброжелательным взглядом. Он мне нравился, да, он мне

нравился, и я чувствовал, что чем пристальнее смотрит Марианна

Николаевна, культурная женщина-врач, тем отчетливее и стройнее

растет образ молодого головореза, с железными нервами, бледного

от прежних бессонных ночей в степных балках, на разрушенных

снарядами станциях. Казалось, все обстоит благополучно.


Каталог: attach
attach -> Акционерлік қоғамның акционерлерінің құқықтары туралы
attach -> Сұрақ: Акционерлік қоғам қызметіне қатысты ақпаратты қалай алуға болады? Қоғам акционер үшін қандай құжаттар тізбесін және қандай ақпаратты бере алады? Жауап
attach -> ОҚу жылында қазақстан республикасының жалпы орта білім беретін ұйымдарында ғылым негіздерін оқытудың ерекшеліктері туралы
attach -> Державного вищого навчального закладу
attach -> Шпаргалка на казахском языке по истории Казахстана ент, пгк. 100 м қашықтыққа ұшатын, орақ тәрәздә құрал-бумеранг


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6




©dereksiz.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет