Александр Мень История религии (том 5)



бет17/28
Дата18.07.2016
өлшемі2.16 Mb.
#208591
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   28
Глава семнадцатая

«ВЕТХОЗАВЕТНЫЙ ЕВАНГЕЛИСТ»

1. См.: В. Белявский. Вавилон легендарный и Вавилон исторический, с. 252-255; М. Дандамаев Храм и государство в поздней Вавилонии.—ВДИ, 1966, №4, с. 37. В 4-й главе Книги Даниила рассказывается о болезни и исцелении халдейского царя, названного Навуходоносором. Но фрагмент рукописи, обнаруженной в Кумране, показывает, что в основе сказания лежит факт из истории Набонида. Навуходоносор, чье имя более прочно сохранилось в иудейских преданиях, вытеснил память о Набониде (см. Тексты Кумрана, пер. И.Амусина, М., 1971, с. 326). О религиозной политике Набонида см.: И.Амусин. Кумранский фрагмент «Молитвы» вавилонского царя Набонида.—ВДИ, 1958, №4, с. 104 сл.

2. На ухудшение положения пленников указывают намеки в Ис 41, 11-12; 42, 22 и др.

(см.: Г. Грей. История евреев, т. III, с. 43).

3. Книги Второзаконнической Истории не могли быть составлены раньше 562 г., которым они заканчивают свое повествование. Но возможно, что начало их составления относится еще к царствованию Иосии. Они, по словам Делорма, «передают размышления о прошлом, насыщенные учением пророков» (V. Dеlоrте. Lеs рrеmiers livres prophetiques.—RFIВ, I, р. 386). К характеристике религиозного учения, положенного в основу истории, см.: А.Князев. Исторические книги Ветхого Завета. Париж, 1951, с. 1-2.

4. Дан, гл. 3. Несмотря на то, что сказанное является в первую очередь притчей, оно отражает, вероятно, какие-то реальные события.

5. Книга Иова большинством библеистов относится ко времени после плена (ок. 400 г.), но сказание об Иове, легшее в основу пролога и эпилога, существовало раньше (Иез 14, 14). Тема страдающего праведника издавна привлекала поэтов и мыслителей Месопотамии (см.: С.Крамер. История начинается в Шумере. М., 1965, с. 136; А.Князев. Ветхий Завет, Учительные книги. Париж, 1952, с. 76-79).

6. К писаниям Исайи Второго относят главы 40-66 Книги Исайи и некоторые главы ее первой части (14; 35). Главы 56-66 указывают на то, что автор их жил уже в Палестине. Прежде полагали, что им был кто-то из учеников Второисайи, но в настоящее время машинный анализ языка книги показал, что Второисайя является автором и этих глав. См. приложение 2.

7. В синодальном переводе слово «лимудим» передается как «ученые». Но сравнение с текстом Исайи Первого подтверждает, что правильно переводить его «ученики» (см.: М. Виber. Тhе Рrophetic Faith, р. 203).

8. Начало проповеди Исайи Второго относится к 550 г., а конец—ко времени около 520 г. Следовательно, вероятнее всего, он родился после 587 г., когда был разрушен Иерусалим.

9. Слово «эвед» в греческом тексте Семидесяти иногда передается как «пайс»—сын, отрок. Этим словом иногда обозначали приближенных царя или оруженосцев

(см.: А.Волнин. Мессия по изображению пророка Исайи, с. 353).

10. Тексты, посвященные этому идеальному Слуге Предвечного, по общепринятому мнению библеистов, составляют особую часть писаний Второисайи, хотя и рассеяны в разных главах. Вполне возможно, что первоначально они являлись отдельным сборником гимнов пророка (42,1-4, 5-9; 49,1-6; 50,4-9; 52,13-53). Раздел 50, 4-9 является скорее всего автобиографическим отрывком. Существует много предположений относительно времени их написания (см.: А. Weiser. Еinleitung in das Alte Testament, S. 182-186). Так как в эпоху близящегося освобождения основной темой речей Второисайи, естественно, мог бить мотив «нового исхода», предполагают, что отрывки об Эвед-Ягве были написаны в первые годы его проповеди. Толкователи нередко придерживались крайних мнений относительно «песен Служителя»: одни считали Эвед-Ягве кем-то из исторических лиц Израиля (Иеремией, Иосией, Ехонией), другие—просто собирательным образом Израиля. Но есть все основания утверждать, что пророк под Служителем имел в виду и исторический Израиль, и идеальный народ Божий, и личного Мессию

(см.: С. Stuhlmuller. Тhе Вооk of Isaih, сh. 40-66, 1966, р. 13).

11. См.: А.Мень, Магизм и Единобожие, приложение «Библия и учение о грехопадении».

12. См.: С.Булгаков. Агнец Божий. Париж, 1933, с. 373.

13. D. Ваrthelemy. Dieu et son image. Paris, 1963, р. 207. О жертве как причастии см. : Д. Фрэзер Золотая ветвь, 1928, вып. IV, гл. 1 и 5. О связи такого понимания жертвы с ветхозаветным см.: J.N. Schofield. Introducing Old Testament Theology, р. 13; F.В. Jevons. Аn Introducing to the History of Religion. London, 1908, р. 113.

14. О вавилонском страдающем божестве Таммузе см.: Д. Мережковский. Тайна трех, Египет и Вавилон. Прага, 1925, с 295.



Глава восемнадцатая

ПРОРОК АВЕСТЫ И ПРОРОК БИБЛИИ

Иран и Халдея, около 560-546 гг.



Персы — это единственный из народов, кроме еврейского,

для которого исторические судьбы раскрывались

в перспективе разрешающего конца.

Н. Бердяев

В рождественском повествовании евангелиста Матфея есть загадочное место: некие «волхвы с востока» приносят свои дары Вифлеемскому Младенцу. Этот рассказ показывает, что Новый Завет каким-то образом связан с внебиблейским религиозным миром, что и за пределами Израиля люди ожидали прихода Спасителя.

Но кто же они были, эти удивительные путники, своим неожиданным появлением нарушившие тишину иудейского городка?

В евангельском подлиннике слово «волхвы» звучит как «маги», что обычно означает людей, искусных в чародействе. Однако какие побуждения могли привлечь в Вифлеем языческих заклинателей? Легенда, видевшая в них царей, еще больше затемнила действительный смысл события.

Между тем в античные времена слово «маг» имело довольно определенное значение: так именовали жрецов иранской религии, которая ко времени Рождества Христова была широко распространена не только на Востоке, но и в самой Римской империи. Следовательно, по Евангелию, именно исповедники и служители этой религии первыми из всего языческого мира склонились у колыбели Богочеловека.

Могло ли это быть случайным? И не примечательно ли, что Ветхий Завет, ополчавшийся против богов Египта, Вавилона, Финикии, Греции, нигде прямо не выступает против религии Ирана?

Много раз мы уже убеждались, что духовный путь народов был не просто скитанием во тьме, но поиском, подготовившим мир к принятию Благой Вести. Прозрения мудрецов Егиша и Халдеи, индийская мистика и античная философия — все это послужило как бы преддверием к ней. Здесь ищущее человечество познало и свою силу и свою немощь в движении к истине.

В следующей книге мы будем говорить о состоянии мира накануне явления Христа и еще яснее увидим, какое значение имели древние верования для проповеди Евангелия. И при всем этом звезда привела в Иудею не греческих философов или египетских жрецов, но именно иранских магов. Уже одно это ставит их веру на особое место в дохристианском мире.

До сих пор нам почти не приходилось касаться Ирана, потому что его народы заявили о себе в истории Востока позже других. Если полдень Вавилонской империи падает на XVIII в. до н.э.. Египетской — на XV, Израильской — на X, Ассирийской — на VIII и VII, Халдейской — на первую половину VI в., то иранские племена — мидийцы, персы, бактряне — появляются как значительная сила лишь на рубеже VII и VI веков.

Их обрамленная горами страна была нелегкой добычей для завоевателей, но все же вначале мы слышим о мидийцах как о данниках Ассура. Только к моменту падения Ассирийского царства мидийцы поднимаются и в союзе с халдеями наносят ему последний сокрушительный удар.

Борясь против Ассирии, племена Ирана использовали ее же собственные приемы и технику; да и вообще не только в военном деле, но и в сфере цивилизации, управления, искусства они никогда не проявляли большой самостоятельности и подражали соседям. Оригинальность Ирана, как и Израиля, заключалась в его религии.

Вещественных памятников эта религия почти не оставила. Единственным свидетельством о ней, дошедшим до нашего времени, является священная книга парсов — небольшого племени, бежавшего в Индию от преследования мусульман. От них-то и получила Европа «иранскую библию» — Авесту. Название это означает то же самое, что и Веды, знание, но, разумеется, речь идет в ней не о науке, а о знании духовном.

Первое знакомство европейцев с Авестой произошло в XVIII веке и сначала привело к разочарованию и недоумениям. Книга была еще более пестрой, непонятной и противоречивой, чем Веды. Диковинные обряды, странная терминология, бессмысленные на первый взгляд запреты—все это вызывало сомнения в подлинности книги или насмешки. «Нельзя, — писал Вольтер, — одолеть двух страниц отвратительного вздора, приписываемого этому Зороастру, без того, чтобы не проникнуться жалостью к человеческой природе. Нострадамус и учителя урины — люди разумные в сравнении с этим бесноватым».

Но проходили годы, составлялись словари, делались новые переводы Авесты, и отношение к ней постепенно изменилось. Исследования показали, что она написана не одним Заратустрой и что ее пестрота является, как и в Ведах, результатом напластования многих разнородных слоев (1).

Хотя значительная часть Авесты была записана на рубеже н. э. и даже в средние века, но в ней содержится немало такого, что пришло из глубокой древности. Эти архаические ее пласты вводят в знакомый уже нам мир. Там фигурируют арийские боги неба, огня, земли, солнца, вод: Агура, Митра, Хаома, Нима. Это не кто иные, как Асура, Митра, Сома, Яма арьев. Очевидно, мифы о них в Авесте есть отголоски тех времен, когда предки иранцев составляли одно целое с арьями, двигающимися на Индостан. Даже само название Ариана (Иран) происходит от слова «арья».

Когда произошло разделение общеарийского ствола, точно установить невозможно (скорее всего, где-то в начале II тысячелетия до н. э.), но религиозные традиции долгое время напоминали о родстве обеих его ветвей. Поэтому мы не будем останавливаться на этих ранних формах язычества, чтобы не повторять того, что было уже сказано о религии арьев времен Риг-Веды (2).

Впрочем, две особенности веры иранцев необходимо отметить, ибо впоследствии им суждено будет сыграть важную роль.

Первая черта—огнепоклонство. Его следы археологи находят уже в древнейших поселениях Хорезма, одного из очагов иранской культуры. Неугасимый огонь был у обитателей Ирана и его окраин старым священным символом. Чистое пламя заменяло сакральные изображения и знаменовало вечный свет Божественного. Огонь почитался космической стихией, подобно тому как у других народов—вода. Древние германцы, родичи арьев, верили в то, что мир некогда сгорит в огне, чтобы возродиться к новой жизни. Этот миф, запечатленный в германской Эдде, у индийцев принял форму веры в «кальпы» — огромные периоды, между которыми мир поглощается Божеством (3).

Вторая черта—сохранение наряду с пантеоном культа верховного Бога. У индоарьев Его называли Асура-Дьяушпитар, а впоследствии, отождествленный с богом неба Варуной (Ураном, Перуном), он стал именоваться «Асура Вишваведа»—Господь Всеведущий.

В Иране Его чтили под именем Мазды Агуры (Агурамазды), что также означает Всеведущий, или Всемудрый, Господь. Из ассирийской надписи VIII в. до н. э. явствует, что Мазду почитали в то время на западе Ирана и на Кавказе. Имя Мазды нередко сопровождалось эпитетом «облеченный в небесную твердь», что указывает на его связь с небесным богом Варуной. Но, как и в Ведах, образ Господа Всеведущего у иранцев бьы заслонен сонмом богов, а богини земли и водных пространств считались его супругами (4).

Таков был фон, на котором в Иране возникло мощное религиозное движение, превратившее старые, не слишком оригинальные верования в новую религию спасения. Впоследствии, претерпевая разные изменения и перерождения, она стала государственным культом персов, оказала влияние на поздний иудаизм, проникла в римскую религию, вдохновила гностицизм и манихейство. Ей, в конечном счете, обязаны своим возникновением альбигойство, богомильство, павликианство и религия русских «волхвов». Отголоски ее можно встретить в новейших оккультных и философских системах (5).

О происхождении этой религии говорят Гаты — гимны, входящие в часть Авесты, называемую Ясна. Если языческие мифы Авесты дошли до нас главным образом в поздних редакциях, то форма и язык Гат указывают на их древнее происхождение. Эти псалмы, родственные ведическим и библейским, несут на себе черты личного поэтического творчества. Их автор — не просто сказитель или собиратель эпоса; они выражают думы и чаяния проповедника нового учения, реформатора веры (6).

Гаты говорят нам о пророке, который властно стучится в двери языческого храма, чтобы изгнать оттуда богов. Он называет себя Заратустрой, именем, которое по странному капризу Ницше рождает у нас ассоциации, весьма далекие от Авесты.

Одного этого имени, казалось, достаточно, чтобы поставить под сомнение историческую реальность автора Гат; действительно, во многих частях Авесты Заратустра—это сверхъестественное существо, близкое к богам, родоначальник жречества и земледелия, своего рода иранский Прометей.

Но следует обратить внимание на то, что верховный жрец парсов именовался Заратустремой, то есть Высочайшим Заратустрой, и, следовательно, слово это—не личное имя, а скорее титул, или почетное наименование, как Будда или Христос. Поэтому, если какой-либо человек называл себя Заратустрой, это вовсе не означает, что он—лицо вымышленное.

Кроме того, многие греческие писатели были наслышаны о Заратустре (или Зороастре, как они его называли) и видели в нем лицо вполне историческое.

Авеста знает и личное имя своего пророка. Она называет его Спитамой, сыном знатного мидийца Пурушаспы, жителем города Раги. Род Спитамы упоминается и в документах халдейских банкиров. Сомневаться в этих вполне реальных сведениях, подкрепленных ярким индивидуальным стилем Гат, нет серьезных оснований.

Персидское предание, за которым все большее число историков признает характер достоверности, относит Спитаму ко времени за 258 лет до Александра Македонского. Это приводит нас к рубежу VII и VI веков до н. э. Правда, некоторые греческие авторы считали Заратустру мудрецом баснословной древности. Но они могли быть введены в заблуждение мифической хронологией, принятой магами, которая относилась к космическим периодам (7).

Показательно и то, что, когда в конце VI века идеи Заратустры получают резонанс в Персидской империи, имя пророка еще не упоминается в официальных текстах. Если бы почитание его в то время было уже древней традицией, то молчание о нем всех памятников персидских царей VI и V веков было бы невозможно объяснить. Разгадка скорее всего содержится в самих Гатах, где говорится, что пророк не был признан на родине в Мидии и ушел на восток, в Бактрию, где и обрел первых последователей. Оттуда новое учение лишь постепенно проникало в западные области, но Иранские цари, вероятно, долгое время не желали признавать высокого авторитета Спитамы, ибо сами претендовали на главенство в делах веры. Лишь с падением Ахменидской державы маги добились того, что имя Заратустры стало окружаться священным ореолом.

* * *


Кем же был Спитама? Сам он себя нигде не называет жрецом, магом. Это звание передавалось только по наследству, и маги, подобно израильским левитам, составляли замкнутый клан. Не принадлежа к магам по рождению, реформатор говорил о себе как о «мантраме», псалмопевце, и лишь в одном (и то сомнительном) месте он называет себя «избранником». Мастерство, с каким написаны Гаты, позволяет предположить, что их автор принадлежал к образованному слою общества.

Согласно легенде, Спитама двадцати лет от роду ушел из дома и поселился в уединении у реки Даитья в Азербайджане. Там, погруженный в «безмолвную мысль», он искал ответа на жгучие вопросы жизни, искал высшую правду (8).

В отличие от брахманов и греческих философов, его не столько волновали отвлеченные вопросы, сколько мечта об установлении на земле истины, мира и справедливости. Эта черта роднит его с пророками Израиля.

Окраины Ирана в годы молодости Спитамы были постоянно охвачены смутами и войнами. Часть населения стремилась к оседлой трудовой жизни, другие же, особенно обитатели Турана, оставались воинственными номадами. Они нависали постоянной угрозой над мирными поселенцами. В одной из частей Гат мы слышим голос «Души Быка» (существа, символизирующего мирных крестьян), которая жалуется Мазде на беды, причиняемые набегами врагов. «Душа Быка» ждет, что Мазда пошлет в мир человека, который принесет людям Ашу, или Арту,—праведный порядок. Но в то же время она сомневается в том, что слово пророка окажется действенным, если его не поддержит рука царя или князя.

Для Спитамы губители-номады и древние боги, которым они поклонялись, составляли одну сатанинскую рать. Он называет этих богов старым арийским термином дэвы, но в его устах это уже не «боги», а демонические силы. Как гласит легенда, дэвы не раз пытались атаковать Спитаму в его убежище, то соблазняя его, то угрожая смертью. Но пророк остался непоколебим. Лжебогам он хочет противопоставить истинную веру в истинного Бога.

После десятилетних молитв, размышлений и вопрошаний Заратустра открыл для себя в лице древнего Мазды Агуры этого Бога, Творца Вселенной и Правды.



Я вопрошаю Тебя, Агура Мазда, — ответь же мне:

Кто был отцом, родившим Правду?

Кто установил путь солнцу и звездам?

Кто же это, если не Ты, подобный месяцу, растущему и умаляющемуся?

Я хочу, о Мазда, знать это и многое другое.

Я вопрошаю Тебя, Агура, — ответь же мне:

Кто утвердил землю внизу и облачное небо, чтобы оно не упало?

Кто утвердил воды и растения?

Кто в облака запряг ветер? Я

вопрошаю Тебя, Агура, — ответь же мне:

Какой художник создал свет и тени?

Какой художник создал сон и бодрствование?

Кто сделал утро, полдень и вечер,

Чтобы указать разумному его дело?

(Ясна 44, 3-5)

Поистине удивительные слова! Любой из библейских пророков признал бы их правоту. Ведь все эти вопросы уже подразумевают ответ: Вселенная создана божественным Творцом.

Но был ли этот Творец в глазах Заратустры единственным Богом, или Он являлся лишь главой сонма богов? В Гатах рядом с Агурой Маздой стоят Амешаспенты — шесть небесных духов, которые вместе с ним составляют древнеарийскую семерку богов. На первый взгляд, они разделяют с Маздой престол, подобно малым богам других языческих религий. Однако достаточно внимательно прочесть Гаты, как становится ясно, что все они: Вогу Мано — Благая Мысль, Арта — Правда, Арамаити — Благочестие, Кхшатра — Благое Царство, Заура — Здравие, Амеретат — Бессмертие — по учению Спитамы, суть порождения единого Мазды, теофании, исходящие из недр Божества.

Вот я вопрошаю Тебя, Агура, — ответь же мне:

Кто сотворил Арамаити и Кхшатру?

Кто создал Сыновнее почитание?

Так я пытаюсь узнать Тебя в этом, о Мазда,

Все сущее создавшего Духом Святым.

(Ясна 44,7)

Итак — единый Бог? Значит, мы можем признать в Заратустре брата и единомышленника израильских пророков, «языческого» предтечу Христа на иранской земле? По существу это вполне допустимо. Кому дано право ограничивать действие Духа каким-либо одним местом? Не дышит ли Он, по слову апостола, там, где хочет? Если Отцы Церкви видели в античной мысли прелюдию к Новому Завету, что мешает сказать то же самое об учении Спитамы Заратустры? Ведь и сама Библия не исключает возможности того, что Бог открывался «язычникам» (9).

Тем не менее мы ошиблись бы, поставив знак равенства между Гатами и Ветхим Заветом. При всем их поразительном сходстве они, как станет ясно дальше, существенно отличались в ряде основополагающих пунктов.

* * *


Хотя пророки Библии и признавали необходимость нравственной активности человека, однако они утверждали, что истинное спасение можно ожидать только от Бога. Поэтому они так настаивали на бесплодности политического мессианизма и изобличали надежды на «коней и колесницы».

Пророк же, принявший имя Заратустры, стоял на противоположной точке зрения.

Правда, цель его была высокой. Он выступал как борец против ложных богов, против неправды, суеверных обрядов, против зла. Он грезил о Кхшатре, Царстве Божием, которое во многом близко библейскому понятию «Малхут Элогим». С гневом говорил Заратустра об одуряющем напитке, который изготовляли поклонники Хаомы, и называл его «жидкой мерзостью» (Ясна 48,10). Спитама отрицал все сложные ритуальные символы, за исключением священного огня. Он призывал человека следовать Мазде «в мысли, слове и деле» (Ясна 30,3).

Эта боевая позиция Заратустры привела к бурному конфликту в Раге, где он выступил впервые после отшельнического периода своей жизни. Подробности столкновения в Раге неизвестны, но из Гат явствует, что пророк вынужден был бежать из отечества или прямо подвергся изгнанию. Строки гимна, проникнутые унынием, свидетельствуют о том, что положение проповедника стало нелегким:



В какую страну бежать мне? Куда идти?

От семьи и племени моего отрывают меня.

Родной город и злые вожди страны не признают меня,

Как, о Агура, обрести мне Твою милость?

(Ясна 46,1)

Спитама решил искать прибежища в далеких восточных областях Закаспия. Там, среди песчаных равнин у берегов Аму-Дарьи, в Бактрийском княжестве, народ более всего страдал от набегов кочевников, и можно было рассчитывать на то, что проповедь новой веры найдет сочувствие.

Первая попытка оказалась снова неудачной. Несколько лет Спитама тщетно искал могущественного покровителя, который стал бы его последователем. Он был уверен, что без этой поддержки не добьется успеха:

Я знаю, о Мазда, почему я бессилен!

Это потому, что у меня мало стад и мало людей.

Я обращаю к Тебе мою жалобу, выслушай ее, Агура.

Окажи мне помощь, которую дал бы друг своему другу,

Научи меня Правде и обладанию Благой Мыслью.

(Ясна 46, 2)

Наконец успех пришел, неожиданный и большой. Сам властитель Бактры Виштаспа, которому подчинялись Хорезм, Согдиана и другие соседние земли, уверовал в миссию Заратустры и принял его при своем дворе (10).

Влияние пророка в Бактрах стало столь сильным, что первый греческий писатель, который слышал о нем, Ктесий (V-IV вв. до н. э.), полагал, что Заратустра был царем Бактрии. Теперь Спитама мог свободно возвещать свое учение. Но одной проповеди ему казалось мало. По его мнению, с поклонниками дэвов нужно вести войну с оружием в руках. Язычник — враг не только идейный, но и политический. Зло может быть сломлено лишь при помощи земных средств. Поклонник дэвов это ничтожный «неарий», «двуногое», «человек-насекомое» (11).

Тот, кто отнимет у него власть или жизнь, о Мазда,

Преуспеет на пути благого учения.

(Ясна 46,4)

Впоследствии ненависть к многобожникам и дэвам была провозглашена первым пунктом символа веры заратустризма:

«Проклинаю дэвов, исповедую себя поклонником Мазды, заратустрийцем, врагом дэвов, последователем Агуры, славословящим Амешаспентов, молящимся Амешаспентам... Клятвенно обязуюсь вершить добрую мысль, доброе слово и доброе дело» (Ясна 12, 1, 7).

Итак, победа добра — это победа оружия. Только после того как злые силы будут повергнуты, настанет благое царство мирной жизни. Об этом говорит все та же маздеистская присяга.

«Я выбираю для себя святое, доброе Благочестие; пусть оно будет моим. Отрекаюсь от хищения и захвата скота, от причинения ущерба и разорения маздеистских селений».

«Людей-насекомых» следует беспощадно истреблять, но между единоверцами должно царить полное согласие. «Клятвенно обязуюсь быть верным маздеистской вере, прекратить военные набеги, сложить оружие, заключать браки между своими, быть верным праведной вере, которая из всех существующих и будущих — величайшая, лучшая и светлейшая, которая — от Агуры и Заратустры» (Ясна 12, 2, 9).

Библейские пророки говорили о моральной ответственности язычников перед Богом, допуская тем самым некоторый элемент истинности в их религиозном сознании. Заратустра же, напротив, абсолютно непримирим и решает религиозный спор так, как впоследсгвии его будет решать Магомет.

О религиозных войнах, вспыхнувших в результате проповеди Заратустры, до нас дошли лишь смутные и малодостоверные легенды, но в том, что они имели место, сомневаться не приходится.

Таково первое отличие иранского пророка от пророков Библии. Второе—связано с пониманием Заратустрой проблемы зла.

* * *


Вооружаясь против темных сил, Спитама не мог не задумываться о самом их происхождении. На вопрос, откуда явилось зло, он дал ответ, который относится уже не столько к области веры, сколько к области метафизики. Именно этот ответ стал наиболее характерной особенностью маздеизма.

В знаменитой «Гате добра и зла» торжественно звучат слова учителя, который открывает единоверцам начальные принципы бытия:



Выслушайте ушами своими, что есть высшее благо,

Посмотрите ясной мыслью на две стороны,

Между которыми каждый должен сам выбрать,

Заботясь о том, чтобы великое свершение кончилось всем на благо.

Итак, изначала, как близнецы, явили себя два Духа,

Один—добрый, другой—злой, в мысли, слове и деле;

И между ними обоими правильно избирают Мудрые, но не глупцы.

И когда эти два Духа встретились,

То установили вначале жизнь и нежизнь

И то, что в конце концов худшее бытиё назначается злым,

А следующему Правде—Благая Мысль.

(Ясна 30, 2-4)

Таким образом, Заратустра, этот страстный борец против зла, как бы отдает ему невольную дань, объявляя его изначальным.

Понять ход его мысли нетрудно, ибо Спитама, в отличие от индийцев, не считал зло иллюзией и знал, что воюет не с призраками. Как никто, он ощутил силу и могущество зла, а поэтому оно обрело в его метафизике характер исконного полюса мироздания. Если Мазде «принадлежит всяческое добро», если Он творит все прекрасное во Вселенной, то для ее темных сторон должен существовать иной источник.

Но здесь встает важный вопрос: какое же положение в отношении к этим противоборствующим силам добра и зла занимает у Заратустры сам Бог? Стоит ли Он «над схваткой», контролируя ее, или же, напротив, космическая поляризация независима от Него и есть нечто лежащее в самом порядке вещей? И то и другое толкование мысли Спитамы имеет много защитников. Но в самих Гатах можно найти указание на третье решение. Заратустра говорит:



Из этих двух Духов злой избирает дурные дела,

Но Святейший Дух, облеченный в небесную твердь, соединился с Правдой,

И так же поступили все те, кто готов добрыми делами служить Агуре Мазде.

Между ними обоими дэвы не выбрали правильно,

Ибо, когда они принимали решение, они обезумели

И избрали Дурную Мысль,

Бросившись к Айшме,

Чтобы вредить человеческой жизни.

(Ясна 30, 5-6)

Из этих слов явствует, что дэвы признаются Заратустрой реальными существами; но еще важнее, что в одном из «близнецов», по-видимому, следует видеть самого Мазду, ибо именно ему принадлежит титул «облеченный в небесную твердь» и наименование «Святейший Дух» (Ясна 45,2). Его извечный противник именуется Айшмой, Насилием, а в другом месте — Друджем, Ложью. Впоследствии Насилие и Ложь будут объявлены в заратустризме ипостасями злого Духа, которого назовутАнгра или Ангра-Майнъю (греч. Ариман), что означает «Дух-Противник».

Слово это этимологически родственно «сатане» (противнику) Библии. Но если «сатана» — это тварное существо, отпавшее от Бога во имя самоутверждения, то в Авесте Ангра-Майнью вырисовывается как вечный соперник Бога, нечто вроде второго «злого дворца». В одной из более поздних глав «иранской библии» говорится, что Мазда создал все прекрасные земли для обитания людей, а Ангра-Майнью в противовес ему сотворил воинственные племена, колдунов, суеверия, зимнюю стужу и другие бедствия (Вендидад 1 и 19, 5).

Но как же согласовать это с монотеизмом Спитамы? Почему пророк, будучи по своему религиозному сознанию поклонником единого Бога, выступив как метафизик, усмотрел в злом начале некий самодовлеющий, самосущий принцип?

Есть основания думать, что дуализм не был созданием самого Спитамы. Скорее всего он явился у пророка уступкой древней традиции, свойственной почти всему дохристианскому миру.

* * *


Дуализм Отца и Матери, Неба и Земли восходит еще к отдаленным первобытным временам. В некоторых случаях он носил мирный, гармонический характер, и следы его можно видеть в учении китайцев о Ян и Инь и в «противоположностях» Эмпедокла. Но более распространенным стал дуализм, выраженный в мифах о борьбе богов. Стихийные божества Океан и Хаос мыслились как одна из сторон этой битвы. Против них выступали силы творчества и порядка: Мардук воевал с Тиамат, Ваал — с Лотоном, Зевс — с титанами, Аполлон — с Тифоном. Стройный божественный порядок иногда представлялся и безличным. У шумеров он назывался Ме, у вавилонян — Шимту, у египтян — Маат, у греков — Дике, у арьев — Рита, у иранцев — Арта.

Картина Вселенной как арены борьбы, в которой созидается мировая структура, была великим открытием человеческого духа, подлинным проникновением в суть сотворенных вещей. Но ахиллесовой пятой всех этих учений являлось обожествление хаотического начала, неизбывный страх перед ним. Во многих мифах оно почиталось даже как нечто предшествующее порядку и рождающее его поборников. А поэтому космическая битва представлялась нескончаемой и лишенной перспективы. Нужны были постоянные усилия богов и людей, чтобы не дать Хаосу завладеть миром.

Во всем внебиблейском мире один Заратустра, хотя и принял теорию дуализма, все же отверг его пессимистический характер. Его живая вера в Бога открыла ему грядущую победу Добра. Старый арийский миф о вселенском пожаре превратился у него в конечное торжество Мазды. Здесь он снова приближается к Библии, к ее эсхатологии.

Заратустра был убежден, что рано или поздно дэвы, сеющие в мире зло, будут посрамлены, а все люди, служившие Мазде мыслью, словом и делом, получат награду в Царстве Божием.



Тогда, о Мазда, Твое Царство

Будет дано вместе с Благой Мыслью

Тем, кто предаст Друджа в руки Арты, о Агура.

(Ясна 30, 8)

Если греки достигли высочайшей вершины в философском осмыслении идеи Бога, если индийцы пришли к высочайшему пределу «естественной мистики», то, исключая библейское Откровение, в религии Заратустры мы видим наибольшее приближение к Богу Живому. И все же это было «человеческое, слишком человеческое» приближение. Идея священной войны омрачала его чистоту, а уступка традиционному дуализму оставляла уязвимое место, обрекавшее заратустризм на поражение (12).

Рассказывают, что Константинополь пал потому, что забыли запереть маленькую дверь в городской стене. Нечто подобное случилось и с религией Заратустры. Сохранив в своей доктрине черты прежнего многобожия, Заратустра оставил лазейку, через которую в его учение просочилось язычество, а вместе с ним и ложная магическая религиозность.

Уже через два-три поколения после смерти Заратустры арийские боги возвращаются в опустевший пантеон. В V веке Геродот пишет, что персы, почитая небесного Зевса (Агурамазду), приносят жертвы также солнцу, луне, огню, земле, воде и ветрам (История 1,131). А в надписи персидского царя Артаксеркса II (IV в. до н. э.) рядом с Агурамаздой упомянуты Митра и богиня Анахита (13).

Однако было бы неверным сказать, что заратустризм кончился вместе с Заратустрой. Пусть акцент на дуализме и языческие влияния усиливались в нем, но тот духовный импульс, который исходил от личности пророка, не умер. Наиболее благотворным и долговечным оказалось его учение о нравственной свободе. Не слепое, уныло-покорное исполнение предписаний, но сознательный и ответственный выбор доброго начала должен побудить человека встать в ряды воинов Мазды.

О Агура Мазда! Заратустра сам избирает Твой Святейший Дух.

Пусть Арта воплотится, полная жизни и силы,

Пусть Благочестие будет в лучезарном Царстве!

(Ясна 43, 16)

Динамичность, бодрость, готовность служить правому делу—вот главные интонации в призывах Спитамы. Подобно тому как Бог свободно избирает свет и добро, их принимает и Его поклонник. «Согласно выбору... какой сделал Агурамазда... я являюсь маздеистом»,—гласит заратустрийская присяга (Ясна 12,7). Этот религиозно-нравственный пафос вдохнул силы в иранские племена, сделав их предметом удивления для окружающих народов. «Лживость почитают они постыднейшим пороком»,— писал Геродот, принадлежавший к нации, враждебной персам.

Вера в Кхшатру, Царство Божие, как итог и венец мирового бытия, воодушевляла Заратустру в его скитаниях и неустанной борьбе. Он был убежден в своей особой роли в судьбах народа и присваивал себе титул Саошианта, Избавителя (14). Он надеялся, что в конце концов станет всеобщим вождем и сокрушит царство Друджа.

Тем, кто возненавидит дэвов и врагов Саошианта,

Тому душа грядущего Саошианта, Владыка Дома,

Будет другом, братом, отцом, о Мазда Агура!

(Ясна 45, 11)

Но мечтам пророка не суждено было сбыться. При его жизни маздеизм не распространился дальше Бактрии, а религиозные войны кончились, как гласит легенда, вторжением врагов в Бактру и гибелью престарелого Заратустры.

После его смерти у заратустрийцев возникла вера в то, что Мазда пошлет людям нового Саошианта. Как мы увидим, на эту роль одно время будут претендовать персидские цари. Но постепенно ожидание Избавителя приобретет черты, сходные с иудейским мессианизмом. Маги, приняв заратустризм, будут учить, что через большие промежутки времени Саошиант приходит на землю, чтобы обрушиваться на силы Аримана.

Не эта ли вера побудила их отправиться в далекий путь за вифлеемской звездой?

* * *

Около 546 года Бактрия вошла в состав персидской державы Кира. Присоединение ее, по свидетельствам Геродота и Ктесия, произошло мирным путем. Это вполне правдоподобно, ибо Кир сумел завоевать себе симпатии и сторонников во многих областях Ирана.



Этот человек, вызывавший страх одних и восхищение других, уже при жизни стал предметом легенд. Говорили, что его подвиги были предсказаны еще до его рождения, что он был принцем царской крови, внуком мидийца Астиага, который пытался умертвить его, но ребенок был чудом спасен.

По более достоверным сведениям, Кир был правителем города Аншина, находившегося в вассальной зависимости от Мидии. Благодаря своей находчивости и энергии, молодой царь сумел сплотить вокруг себя персов и подготовить восстание против Мидии. Астиаг надеялся на легкую победу над бунтовщиком, но Кир снискал популярность даже среди мидийцев, часть которых перешла на его сторону.

В 550 году Кир разбил Астиага и взял его в плен. Пощадив жизнь побежденного царя, он еще больше увеличил число своих сторонников.

Возвышение Кира, ставшего во главе мидян и персов, встревожило Креза, царя богатой малоазиатской страны Лидии. Он заключил договор с фараоном и Набонидом с целью совместно сокрушить узурпатора. Но Кир опередил союзников, вступив со своим войском в Малую Азию. В 546 году пала столица Креза. Сам царь попал в руки персов, но, как и Астиагу, ему не причинили зла. Вслед за тем покорились ионийские города, а вскоре власть Кира признала Бактрия, над которой Кир поставил своего сына Бардию (15).

Кир всюду проводил гуманную политику: с уважением относился к местным обычаям и верованиям, не допускал массовых убийств и пыток пленных, в городах сохранялось самоуправление, подати устанавливались умеренные.

Слухи об этих событиях не могли не дойти до иудейских пленников в Вавилоне. Второисайя пристально следил за успехами нового повелителя Востока. В его глазах это победоносное шествие Кира, угрожавшего теперь самому Вавилону, являлось предвестием новых времен. Поведение перса в покоренных странах особенно должно было восхищать пророка. После ассирийских и халдейских зверств Кир казался посланником всеобщего мира. Если он придет в Халдею, плен Израиля, несомненно, кончится. Руками перса будет действовать Сам Бог. Если раньше язычники были «бичами», то теперь, когда дни гнева кончились, они станут вершителями дела избавления.

В эти дни пророк пишет поэму, в которой говорит о Кире как об орудии Провидения:

Кто воздвиг с востока мужа правды и призвал его Себе на служение,

Народы отдал ему, покорил царей, обратил их в прах мечом его,

луком его—в солому, носимую ветром?

Он гонит их и спокойно шествует по пути, где не ступала нога его;

Кто сделал и совершил это? Тот, Кто племена призвал изначала!

(Ис 41, 2-4)

Понимая, вероятно, что схватка Кира с Вавилоном неизбежна, пророк решает обратиться прямо к персидскому царю. В то время пророчествам, исходившим даже от иноземных провидцев, придавали большое значение. Поэтому слово иудейского мудреца должно было быть небезразлично для Кира.

Как прежде вестники Ягве обращались к царям Иудеи, так теперь Второисайя от лица Бога указует путь персу. Он даже называет его «мессией», помазанником (в данном случае этот титул в устах пророка означает просто монарха, поставленного Богом):

Так говорит Ягве помазаннику Своему Киру, которого держит за правую руку,

Кому во власть Он отдал народы, для кого царей обезоружил?

Перед кем распахнул ворота, чтобы двери никогда не затворялись?

Я пойду перед тобою и сровняю дороги, сокрушу медные запоры,

Я опоясал тебя, хоть ты и не знал Меня.

Пусть узнают от востока до запада, что Я—Сущий, и нет иного!

(Ис 45, 1-2, 5-6)

Кир шел из той страны, о которой распространялись удивительные и радостные известия: там язычники начинают оставлять своих ложных богов! После присоединения Бактрии эхо религиозного брожения, возникшего вокруг учения Спитамы, могло дойти до Второисайи. Купцы из Ирана часто приходили в Вавилон, и пророк, вероятно, слышал о том, что в царстве Кира появились люди, отвергающие старую религию (16). Это должно было окрылить проповедника вселенского Откровения. Не при дверях ли время, когда народы откликнутся на призыв Ягве?



Обратитесь ко Мне, все концы земли, и вы обретете спасение!

(Ис 45, 22)

Вполне естественно, что пророк лелеял надежду на то, что и сам Кир обратится к Господу и узнает в иудейском Ягве Бога Вселенной, Бога человечества, не ограниченного ни страной, ни племенем.

С удвоенной силой возвещает теперь Второисайя о Творце мира, прибегая порой к выражениям, напоминающим гимны Заратустры:

Поднимите глаза свои к небесам и посмотрите, Кто создал их?

И Кто выводит по порядку воинства их?

Он пребывает над кругом земли, а населяющие ее—как саранча,

Он простер небеса, как покров, раскинул их, как шатер.

(Ис 40, 26, 22)

Ни один из библейских пророков не возвращается с такой настойчивостью к теме миротворения, как Исайя Второй. Шестнадцать раз он употребляет глагол «бара» (творить)...

Создается впечатление, что это не случайно, что пророк уже был знаком с иранским учением о двух Духах и хотел как можно яснее утвердить чистое единобожие. Кажется, что он с кем-то спорит, когда с неистовым жаром и страстью говорит о том, что у Бога нет «двойника».

Так говорит Ягве, Царь Израилев...

Я — первый, и Я — последний,кроме Меня нет Бога!..

И Моя рука основала землю, и десница простерла небо...

Я — Ягве, и нет другого, кроме Меня нет Бога!..

Я — Ягве, и нет другого!

Я вывожу свет и творю тьму, создаю благоденствие и творю бедствие.

Я, Ягве, все это делаю!

(Ис 44, 6; 48, 13; 45, 5, 7)

Но в таком случае пророк делает Бога ответственным и за мировое зло? Не звучит ли это кощунством? Не кажется ли теодицея Заратустры более благочестивой?

Однако следует уточнить, что же имел в виду Второисайя, когда говорил о Боге, творящем «добро» и «зло». В словах пророка заключено безусловное отрицание каких бы то ни было бытийственных корней зла. Если «шалом», благоденствие, проистекает от Бога, то и «ра», бедствие, в конечном счете связано с Ним, ибо зависит от того, какое положение занимает человек в отношении к Сущему.

Ягве для пророка есть альфа и омега. «Шалом» — это результат жизни с Богом, а зло проистекает от человеческой измены Ему. Бог есть источник жизни и блага, поэтому вдали от Него жизнь становится ущербной, превращаясь в «ра», бедствие. Таким образом, пророк выражает ту же мысль, что заключена в рассказе книги бытия об Эдеме и первом человеке, нарушившем Завет.

Второисайя знает о том, что Богу противостоят злые силы. Единственный из всех авторов Библии, он прямо говорит о космической битве Творца с чудовищем Хаоса (Ис 51,9; 27,1) (17). Но, в отличие от языческих мифов, этот дракон (Левиафан, или Рахав) является в глазах пророка символом мятежных богоборческих сил в самом творении, сил, которым дарована свобода быть с Богом или же отталкиваться от Него.

Борьба Хаоса с Богом и победа Творца над Драконом—это не схватка «близнецов», как у Заратустры, но торжество Божиего Царства над злой волей твари, извратившей пути Создателя...

И все же для людей того времени, да и для многих в наши дни, ответ Заратустры казался более наглядным и удобопонятным. С тем большей силой внутренний голос заставлял библейского пророка противиться этому соблазну ложно понятого благочестия. Метафизике дуализма Второисайя не противопоставляет никакой умозрительной теодицеи, ибо все они в основе своей есть продукт ограниченного человеческого ума. Не все то, что просто и ясно для интеллекта, соответствует глубинной тайне. Изобразить ее в виде логической модели вряд ли возможно.

Пророк знает о близости Бога к человеку, знает из собственного опыта о возможности связи между ними, но теперь он хочет сказать об ином: о «кадош», неисповедимой безмерности Творца.

Второисайя ищет образы и слова, чтобы на конкретном и красочном библейском языке передать эту мысль:

Кто исчерпал воды горстью своею и измерил пядью ширь небес,

Вместил в меру прах земли, на весах взвесил утесы и холмы—на чаше весов?

Кто постиг дух Ягве и кто дал Ему совет? С кем совещался Он, чтобы получить мудрость?

Кто показал Ему путь Правды или указал дорогу познания?

Поистине народы—капля в сосуде и пылинка на весах,

поистине рассыпает Он острова, как песчинки.

(Ис 40, 12-15)

Земля и человечество, как бы ни были они велики и значительны, несравнимы с бездонным сверхкосмическим таинством бытия Божия. Любая величина перед лицом бесконечности почти равна нулю. Об этом и хочет напомнить пророк тем, кто претендует на знание сокровенных глубин:



Все народы перед Ним—ничто.

Ливана мало для жертв Ему,и всех животных его—для всесожжения.

Кому уподобите вы Бога и с кем сравните Его?

(Ис 40, 16-18)

Иными словами, пророк определяет границу для разума, пытающегося охватить тайну Божиих судеб. Широкими мазками рисуя картину Вселенной, он приводит слушателей к мысли о непостижимости Высшего. Это та же самая мысль, которую выразил великий поэт-философ, захваченный зрелищем полярного сияния, когда в ответ мудрецам мира сего говорил: «Неведом твари вам конец? Скажите ж, сколь велик Творец?» Здесь Второисайя сближается с мистиками всех времен и народов, которые отказывались давать словесное определение Богу. Если нет такого благоговейного подхода к божественной Реальности, она неизбежно подменяется идолами и иллюзиями. Восхищенное смирение, рожденное панорамой мироздания,—вот один из верных путей к Богу. Это изумление лучше самой остроумной метафизики приводит к подлинному соприкосновению с верховной Реальностью Сущего.

Таким образом, мы видим, что если восстание против богов в Иране могло вызвать радость и сочувствие у израильского пророка, то искушению поставить рядом с Богом некоего «близнеца» он противился всеми силами души. Для него зло измерялось расстоянием, которое отделяет человека от Бога. Притязание же разума на точное истолкование тайны зла он решительно отверг.

* * *


Неизвестно, дошли ли до Кира пророчества Второисайи, и если дошли, то как он к ним отнесся (18). Прежде думали, что Кир принял заратустризм и поэтому мог увидеть в иудействе — враге многобожия — близкое для себя учение.

Но теперь можно считать установленным, что Кир исповедовал традиционное иранское язычество (19). Его победы и счастливое правление внушали ему мысль об особом небесном покровительстве, и он, по словам Геродота, считал себя человеком, отмеченным высшей печатью. Впоследствии в Вавилоне он будет говорить, что город отдан ему Мардуком, а к иудеям станет обращаться как поклонник Ягве. Вероятно, он полагал, что любое верховное Божество достойно почитания, и, быть может, видел в каждом из них лишь разные облики «небесного Бога».

Во всяком случае, из слов Второисайи следует, что Кир «не знал» Ягве и что сам пророк только надеялся на его обращение.

Но вот приблизилось время, когда Второисайя смог проверить, насколько его надежды основательны. Вскоре после присоединения Бактрии армия Кира двинулась на Вавилон.





ПРИМЕЧАНИЯ



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   28




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет