Илья Варшавский Биотрангуляция Лекочки Расплюева Сергей Борисов Пропавшие в океане



бет5/13
Дата12.07.2016
өлшемі0.67 Mb.
#194880
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13
     Помаявшись полгода, он написал заявление «по собственному желанию».
     – Пожалеешь, – сказал заместитель директора экспортно-импортной фирмы с большими перспективами. – Но дело твое. Мы силком никого не держим. – И отвернулся к монитору компьютера, по которому бегали, уворачиваясь от пуль, розовые поросята. Заместитель директора давно хотел довести количество убиенных свинюшек до предельно возможных двадцати за минуту, а у него не получалось.
     Андрей посмотрел с сочувствием на мечущихся поросят, пожелал им удачи, вышел из кабинета и с легким сердцем отправился домой.
     Кое-какие деньги у него были, были и кое-какие планы. Правда, тут следовало основательно все обмозговать, потому что риск велик и опыта никакого, но зато в случае удачи у него появится дело, которым он будет заниматься не за бабки, вернее, не только за бабки, и уж точно не за страх, а за совесть. Свое дело!
     Настроение было превосходным. Выйдя из метро на Невский, он купил мороженое и с удовольствием его съел, разглядывая выставленные в витрине газетного киоска обложки глянцевых журналов. Кое-какие из представленных на них девиц показались симпатичными, но большинство слишком напарафиненными, шестой номер, не меньше.
     После мороженого самое то – покурить. Так, покуривая, Андрей зашагал по тротуару, радуясь весне и вообще... радуясь.
     – Что же вы делаете, сволочи?
     Кричала женщина – бедно одетая, в каком-то немыслимом платке, в разбитых, потерявших форму туфлях. Кричала, но не вмешивалась. Никто не вмешивался, не возмущался, привыкли, смирились, устали. Лица людей были точно из гипса – белыми и застывшими.
     – Отстаньте от него! – надрывалась женщина, судорожно сжимая ручку зонтика.
     Стайка беспризорников не обращала на нее внимания. Они были за оградой сквера и, хотя решетка была не больше метра высотой, чувствовали себя в безопасности. Пацаны гоготали, выхватывали из-под кустов боярышника комья земли и швыряли их в парня в пятнистой куртке, некогда доступной лишь военным, а в последние годы ставшей любимой немаркой униформой для миллионов работяг. Парень сидел за столиком с товаром-мелочевкой, закрывал лицо руками и даже не пытался встать.
     Один из комков угодил в грудь, парень невольно опустил руку и тут же другой комок попал ему в голову.
     Это Андрей увидел уже на бегу. Он перепрыгнул через ограду и кинулся к мальчишкам. Те бросились врассыпную. Двое из них заложили вираж, подскочили к столику и перевернули его. Похватав что-то из рассыпавшегося по мокрому асфальту товара, звереныши, петляя, помчались по улице.
     Андрей направился к парню.
     – Что же ты ворон ловишь?.. – начал он и замолчал.
     Парень сидел в инвалидной коляске – кресле с подножкой и большими велосипедными колесами по бокам.
     – Здравствуй, Андрей.
     – Сашка? – он не узнавал друга, боялся узнать. – Ты... ты что здесь делаешь?
     Тонкие губы скривились в подобии усмешки:
     – Работаю. Товар помоги собрать.
     Андрей поставил столик и стал складывать на него ручки, фломастеры, карандаши, блокноты, колечки скотча, прочую канцелярскую дребедень. Многое было испачкано, кое-что безнадежно испорчено.
     – Попал, – тихо сказал Сашка. – Круто попал.
     – Ты о чем? – не понял Андрей и потеребил себя за изувеченное ухо, появилась у него после ранения такая привычка. – Ладно, это потом. Ты вообще – как?
     – Разве не видишь?
     – Вижу, – потерянно проговорил Андрей. – Но когда? Как? Ты почему не звонил?
     – Так ведь и ты не звонил.
     На это сказать Андрею было нечего. Да, не звонил. И даже не вспоминал. Он старался не вспоминать ту войну. Он хотел забыть, все забыть, чтобы вытравить в себе злость и обиду. Ведь он тогда еще во что-то верил. В идеалы! В светлое будущее, мать его! А его взяли и лишили веры – запросто, кровью и болью. Сашка был частью прошлого, свидетелем прежней наивности Андрея, а свидетелей собственной дурости никто не любит. Поэтому Сашка должен был остаться в прошлом.
     Но он вернулся.
     – Брось, Андрей. Я понимаю: закрутился, завертелся. Да и чем бы ты помог? Добрым словом? Это ни к чему. Меня жалеть не надо!
     – Не в жалости дело.
     – А в чем?
     Андрей не успел ответить.
     – Обнаглел, да? Пьяный, да? Совсем нас не уважаешь, да?
     Невысокий кавказец – ну, ясно, кавказец, ему ли, Андрею, не узнать кавказца? – вдруг оказавшийся рядом с ними, с возмущением взирал то на неприглядную пеструю груду на столике, то на Сашку. И говорил, говорил:
     – Мы тебе работу дали. Мы деньги платили! А ты водку пить, да?
     – Это мальчишки.
     – Знать не хочу ни про каких мальчишек. Товар денег стоит, да? Товар брал ты, да? Ты за него и заплатишь!
     – Это твой хозяин? – спросил Андрей, только теперь сообразив, что Сашка имел в виду, сказав, что он «попал».
     – А ты кто такой? – повернулся к Андрею кавказец. – Тебе чего надо? Тут наши дела. Ты своей дорогой иди. Лучше будет. Да?
     – Нет. – Андрей схватил кавказца за отворот куртки и притянул к себе, дыхнул жарко в лицо: – Слушай, Алик...
     – Я не Алик.
     – Слушай, Алик, – повторил Андрей. – Если ты посмеешь еще раз повысить голос на моего друга, я за себя не ручаюсь. Доступно объясняю?
     Кавказец побагровел.
     – А теперь давай без ора, воплей и соплей. Что он тебе должен?
     – Деньги.
     – Ясно, что деньги. Сколько?
     – Пусть он сам скажет, – кавказец указал пальцем в сторону Сашки.
     Андрей приподнял вопросительно брови.
     – Посчитать надо, – неуверенно произнес друг.
     – Посчитай. И ты, Алик, ему поможешь. – Он встряхнул кавказца так, что у того клацнули зубы. – Считай! А я погляжу.
     Минут десять кавказец и Андрей перебирали товар. Наконец цена была оглашена.
     – Я отработаю, – сказал Сашка.
     – Конечно, – блеснул опаловыми глазами кавказец. – День, два... Мы что, не люди? Мы понимаем.
     – Отработки не будет, – отрезал Андрей, доставая кошелек.
     – Не надо, – попросил Сашка, но Андрей уже отсчитывал купюры. Протянул их кавказцу:
     – Держи. Здесь больше. Чтобы без претензий.
     Кавказец схватил деньги, профессионально быстро пролистнул их:
     – Хороший друг в беде не оставит. Друг он тебе, да?
     Кавказец смотрел на Сашку. Смотрел на Сашку и Андрей.
     – Да, – сказал, – друг.
     Андрей облегченно засмеялся:
     – Ну, пошли, Санек.
     – Тогда уж покатили.
     – Куда? – опешил кавказец. – А товар?
     Андрей посерьезнел:
     – Ты при нем останешься. Целее будет, да? Хорошей торговли. Пока, Алик.
     – Я не Алик.
     – А мне без разницы.
     Когда они были уже метрах в двадцати, Сашка сказал:
     – Зря ты так. Мне работа нужна.
     – Будет тебе работа. Ты море любишь?
     – Море? – Сашка остановил коляску. – Люблю.
     – Вот я и говорю, будет тебе работа.
     Настроение возвращалось. Потрясающее настроение! Оно уже почти вернулось.
    
     * * *
     Пушка на берегу ударила во второй раз.
     Разрезая волны, следующая группа яхт устремилась к стартовой линии. Чудо как хороши! Особенно лодка японца Тодзиро Миури «Яблоко солнца»: охряно-желтый корпус с алой полосой у ватерлинии, паруса с розоватым отливом. Прямо-таки произведение искусства! Умеют делать.
     Андрей полюбовался результатом и своих трудов. «Мельница» сверкала золотом. На основании было выгравировано «Ни пуха!».
     – К черту, – сказал Андрей.
     Сашка выточил лебедку и хотел вручить ее перед отплытием «Птички» из Питера. Тайны из этого он не делал, поэтому Андрей был свидетелем того, как шла работа.
     – Талисман, – говорил Сашка, любуясь своим отражением в надраенном конусе «мельницы». – Так ведь все равно не сбережешь.
     – Пылинки сдувать буду. Брызги стирать.
     – Ты лучше смазывай вовремя и не перегружай. А то я тебя знаю: лишь бы конец потуже намотать.
     – Какой конец?
     – Любой.
     – Любой не получится. Больно.
     Сашка возмущенно пожал плечами:
     – Нет, вы посмотрите на него! И этот несерьезный человек собирается покорить Атлантику. Нельзя тебя одного отпускать. Царя в голове нет.
     – Зато сколько силы в руках. – Андрей согнул руку, демонстрируя налитый бицепс.
     – Вот-вот, только сила и есть. А тут? – Сашка постучал согнутым пальцем по лбу.
     – Дырку не пробей. И вообще, гонка какая? Одиночная. Так что оставаться тебе, Саня, на берегу. И ждать меня, как царевна Несмеяна ждала.
     – Ярославна.
     – Пардон, спутал. К тому же, помнится, я тебе только море обещал. А тут – океан! Так что все по-честному.
     ...В тот день они долго разговаривали в сквере перед Русским музеем. Сначала говорил Андрей – сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое. А Сашка молчал, слушал. Наконец Андрей будто споткнулся, сказал тихо:
     – Ты о себе расскажи, Сань.
     – Жил. Как все.
     Первый год после дембеля все и впрямь складывалось удачно. Восстановился в институте, быстро наверстал упущенное, в отличники вышел. А потом, в феврале это было, поскользнулся на улице, упал и... глаза заволокла непроглядная чернота. Как выкарабкался из небытия – кругом бело: стены больничной палаты, тумбочка у кровати, халаты медсестер и врачей. Сказался-таки осколок у позвоночника. Из больницы он выписался с парализованными ногами и без малейшего шанса на выздоровление.
     – Не может такого быть! – заявил Андрей. – Ну, чтобы вообще ничего нельзя было сделать. Вон, в Москве, Дикуль чудеса творит. Туда ехать надо.
     – Ездил. Не помог Дикуль.
     – Значит, еще кто-нибудь, – уже не так уверенно сказал Андрей, запуская руку в карман. – Курить будешь?
     – Что? Нет. Бросил.
     Сашка отвернулся. Андрей удивленно приподнял брови, и тут память услужливо подсунула картинку: катящийся, подпрыгивающий окурок – красная точка во мраке. Видно издалека, особенно если в бинокль. Или в прицел.
     Он так хотел это забыть! Будто и не было за ним вины. А Сашка ему тогда ничего не сказал. Никому не сказал.
     Андрей покрутил пачку, смял и кинул в урну.
     – И я бросил.
     Сашка взглянул на него:
     – Не переживай. Ты ни при чем.
     – При чем! – глухо произнес Андрей. – А институт как же?
     – Заниматься и в коляске можно.
     Несмотря на академические отпуска, Сашка закончил кораблестроительный институт и даже получил распределение, что при новых порядках было редкостью. На судоремонтном заводе приняли его радушно; коллектив конструкторского бюро оказался сплоченным, однако к новым людям открытым.
     Прошел год, другой. Ситуация на заводе становилась патовой: заказов все меньше – соответственно, перебои с зарплатой. Люди стали роптать – чем семьи кормить? – потом уходить в поисках лучшей доли. А куда было деваться ему, инвалиду-колясочнику? Он тянул, перебиваясь случайными подработками. Потом умерла мама. Сгорела за полгода. Рак. С детства безотцовщина, Сашка остался один. Неделю спустя сотрудников бюро отправили в принудительный, неоплачиваемый и бессрочный отпуск. Стало совсем туго.
     Ко всем бедам старички соседи, знавшие Сашку с детства, махнули рукой на Северную Пальмиру, на комнату в коммуналке и перебрались жить в кубанскую станицу, где воздух и люди чище. Вместо них вселилась семья беженцев из Казахстана.
     Сочувствуя хлебнувшим лиха, Сашка их принял тепло, истинно по-русски, закрывая глаза на некоторые странности их поведения. Приезжие развили бурную деятельность, через два месяца добились постоянной прописки, а потом вдруг заговорили о том, как нелегко ему приходится, что без помощи со стороны сейчас не прожить.
     Истинная подоплека их заботливости открылась с появлением в квартире худенькой женщины, с порога объявившей, что законы не запрещают устанавливать опеку над больными, даже если те не являются родственниками людей, изъявившими такое похвальное желание. Когда Сашка поинтересовался, кто тут потенциально опекаемый, женщина удивилась: «Да вы же!»
     Как выяснилось, соседи все стулья в инстанциях просидели, рассказывая каждому встречному и поперечному про то, как страдает от недуга их сосед, как они нежно к нему относятся и как он привязался к ним. Довольно прозрачно сердобольные ходатаи намекали, что у молодого человека из-за перенесенных несчастий малость помутился рассудок, что выражается в агрессивности, неадекватном поведении. В общем, они готовы присматривать за ним, чем и так занимаются по доброте душевной, но лучше, если на руках у них будет официальная бумажка.
     Женщина, оказавшаяся представителем районного опекунского совета, пришла удостовериться в правоте их слов. Договаривалась она с соседями на вечер, когда все будут в сборе, но возникли неотложные дела, и она перенесла визит на дневное время.
     Сашка напоил ее чаем, заверил, что в опеке не нуждается, и проводил до дверей. Когда явились соседи, он сказал им то же самое, сказал спокойно, тщательно подбирая слова. Тут-то их рыла и проявились. Как они собирались заговорить зубы женщине вечером, при нем, это осталось тайной, зато перестало быть секретом их истинное к нему отношение. Соседи так заявили: комнату его они все равно получат!
     Надо думать, объявленная соседу война обходилась им в ту еще копеечку. Кроме того, ставя замки на дверях ванной и кухни, полосуя ножом его полотенца, наконец, подпирая на ночь скалкой ручку двери его комнаты, они не могли не понимать, что в конце концов он обратится в милицию. Он и обратился. Участковый, однако, на жалобу отреагировал как-то вяло, предложив не шуметь и не дергаться.
     – Он недорого стоит! – скалил зубы на следующий день бывший беженец, а ныне полноправный житель города на Неве. – А ты не будь дураком, не упирайся, не на улицу же тебя выгоняют. Крыша над головой будет. И деньжат мы тебе подбросим. Чего тебе еще надо, калеке?
     Но переезжать с Васильевского острова на дальнюю окраину в комнату-клетушку, прикупленную соседями у какого-то алкаша, Сашка не собирался. Должна же быть правда на свете! И он отправился на ее поиски.
     В квартиру зачастили различные комиссии. В их присутствии соседи были само обаяние, обвинения отрицали начисто, а когда Сашка отворачивался, выразительно крутили пальцем у виска. Замки на дверях? Так он же, инвалид этот, пьяница несчастный, как стакан на грудь примет, так все крушить начинает! И им верили. Ведь страдальцы, из одной квартиры националисты выгнали, теперь в другой жизни нет...
     Как-то в одном из кабинетов, где сидел человек, в обязанностях которого было помогать таким, как Сашка, он услышал: «Так что же вы хотите?» Сашка сказал: «Чтобы меня никто не трогал». И добавил, не козыряя: «Я в Чечне был». В ответ прозвучало ленивое: «Не я вас туда посылал». После этого Сашке оставалось либо выматериться, либо молча выкатиться из начальственных апартаментов. Он выбрал последнее и больше никого ни о чем не просил. Вообще никого.
     А жить становилось совсем не на что. По специальности работы не было и не предвиделось. Пенсия по инвалидности крошечная. О том, чтобы просить милостыню, как это делали многие из потерявших кто руку, кто ногу, кто надежду его собратьев по оружию, Сашка даже не думал. Стыдно-то как! Он стал читать объявления в бесплатных рекламных газетках, попробовал быть «кукушкой» на телефоне, но сосед перерезал провод и был готов довольствоваться мобильником, лишь бы лишить Сашку и этого грошового заработка.
     Потом Сашке повезло: подвернулась работа уличного торговца «на проценте». Он добирался утром до станции метро, туда же привозили столик и товар. И до вечера. Торговля шла из рук вон плохо до тех пор, пока сердобольная тетка, иногда ставившая свой овощной лоток рядом с ним, не посоветовала ему надеть военную форму.
     – Ты пойми, чудак человек. Тебе от этого прямая выгода. Когда мужчина в форме, у покупателя к нему другое отношение. Уважительное. Это в крови у нас, понимаешь? А ты еще и на коляске. Тоже плюс, прости Господи. Не из уважения, так из сострадания купят.
     Он упирался до тех пор, пока выходцы с солнечного Кавказа, обеспечивавшие его товаром и отмазывавшие от милиции, не объявили, что закрывают «точку». Сашка упросил их подождать неделю и на следующий день надел свою старую полевую форму.
     Торговля пошла. Права оказалась тетка. И все бы ничего, хозяева успокоились, жить можно, но не заладились у Сашки отношения с кучковавшимися у метро беспризорниками. Как сообразил что к чему, тут же наотрез отказался продавать им клей «Момент».
     – Так вот почему они на тебя налетели.
     Сашка кивнул:
     – Они, когда вместе, все безбашенные, ничего не боятся. Только бы нанюхаться, кайф словить. Видел, несколько тюбиков все равно стащили.
     – Поедем ко мне, – сказал Андрей, поднимаясь. – Сегодня у меня переночуешь. А с твоими соседями я разберусь.
     – И не думай! Они тебя по судам затаскают, с них станется. Ты их не знаешь.
     – Вот и познакомимся.
     Родители Андрея встретили их охами и ахами. Не предупредил! У нас и к столу подать нечего! На коляску Сашки они, казалось, и внимания не обратили.
     – Кушайте на здоровье! – полчаса спустя потчевала гостя мама Андрея. – Вот курочка. Лечо попробуйте. Андрюша хвалил.
     – Ты лучше рюмки достань, – попенял жене Горбунов-старший, Георгий Иванович. – Друзья встретились. Положено!
     Появились рюмки, заплескалась в них водка.
     – Завтра в яхт-клуб поедем, – сказал Андрей. – У меня там все схвачено. На вахте будешь сидеть. Зарплата невеликая, но на первое время хватит, а там, глядишь, что-нибудь получше подыщем.
     – Что же вы ничего не едите, Саша? – опять всполошилась мать. – Вы ешьте, а я пока постель вам приготовлю.
     – И мне, пожалуй, на пост пора, – сказал отец. – К телевизору.
     Родители понимали, что Сашка чувствует себя не в своей тарелке, и таким незамысловатым образом проявляли деликатность.
     Они еще долго сидели на кухне. Разговаривали, и все, о чем бы ни говорили, было интересно обоим. Далеко за полночь отправились спать. Опершись на подлокотники кресла, Сашка рывком выпрямился, привычно повис на костылях и направился в ванную. Андрей не мог на это смотреть – отвел глаза.
     Мать постелила другу на кресле-кровати.
     – Удобно? – спросил Андрей. – Может, лучше здесь, на диване?
     – Все отлично, – сказал Сашка. – Ты спать хочешь?
     – Нет.
     – И я нет. Поговорим?
     Заснули под утро. Вернее, Сашка заснул. Андрей же еще долго ворочался, против воли вспоминая, как Сашка, отказавшись от помощи, ловко преодолел две ступеньки перед подъездом, и как смутился, когда увидел, что до площадки, на которую выходили лифты, целый лестничный марш. Он стал отстегивать от спинки кресла костыли, но Андрей развернул коляску и втянул ее наверх. Коляска подпрыгивала на ступеньках, и эти толчки болью отдавались в сердце Андрея.
    
     * * *
     Наведя блеск на «мельницу», Андрей спустился в каюту и приготовил кофе. Не спеша выпил. Проверил, как работает спутниковый телефон. Хорошо работает. Просто отлично. Потом достал карты, лоции. Полистал справочники. Может быть, все же по северному маршруту?
     Пушка выстрелила в третий раз. Андрей дернул себя за ухо, поднялся и посмотрел на кресло, в котором сидел. Будто наяву он увидел друга, склонившегося над штурманским столом: неподвижные ноги на деревянной приступочке, в одной руке карандаш, рядом с другой старинный морской хронометр.
     На соседних яхтах застучали лебедки, заскрипели, скользя по тросам, карабины парусов.
     – Ну, поехали! – сказал Андрей и не устыдился плагиата.
    
    
     Глава 4
    
     На палубе все было готово к подъему парусов. Яхты справа и слева размыкали объятия: спортсмены сматывали канаты и поочередно выводили свои суда из марины на чистую воду. Если бы рядом возвышались мачты «Мелинды» или «Громовержца», яхты четвертой группы выглядели бы утлыми лодчонками, на которых не то что в океан, на прогулку вдоль пляжа выйти боязно. Однако сейчас, в отсутствие «монстров», они выглядели достойно, а их шкиперы сверкали гордыми белозубыми улыбками.
     Говард аккуратно отошел от «немца» и поднял грот. Ветер наполнил парус. Теперь очередь за стакселем.
     Оставшееся до выстрела время яхты лавировали, стараясь выбрать наиболее выгодную позицию: считалось особым шиком первым преодолеть стартовый створ, хотя никакого практического смысла в этом, учитывая протяженность трассы, не было.
     Когда «Снежинка» оказалась рядом с «Северной птицей», Говард крикнул:
     – Две... Три... Четыре пинты черного!
     – Для начала? – уточнил Горбунов. – Устроим пивной забег.
     – Тогда уж заплыв. Но учти: американцы – лучшие спринтеры!
     – А русские – стайеры. Имей в виду, хорошо смеется тот, кто смеется последним.
     – Еще лучше, кто без последствий. При пивном заплыве это особенно актуально.
     Напрягая голосовые связки, они перебрасывались шуточками, скользя борт о борт, и тут ухнул долгожданный выстрел. Казалось, все тридцать шесть яхт группы на мгновение застыли и... рванулись вперед.
     Профаном Говард себя не показал: пересек стартовую линию третьим. А вот русский отстал, замешкавшись со сменой галса.
     Яхта уверенно преодолевала небольшие волны, но только Говард подумал, что надо бы добавить парусов, как «Снежинка» влетела в плотную стену невесть откуда взявшегося тумана.
     От мысли увеличить парусность Говард тут же отказался. До рези в глазах он вглядывался в молочно-сизую пелену, страшась, что какой-нибудь недотепа, вышедший в море проводить регату и не выпровоженный вовремя с акватории, подставит свою посудину под носовой свес его яхты. И уж совсем будет плохо, если по курсу окажется судно соперника.
     Где-то сбоку раздался треск, потом хлопок, потом крик. Говард завертел головой, пытаясь угадать направление, и тут «Снежинка» вынырнула из тумана.
     Метрах в тридцати справа грузный норвежец, бывший сосед по стоянке, поднимал из воды горе-мореплавателя, чья надувная лодка «Зодиак» с подвесным мотором «Эвинруд-Джонсон» плавала тут же с пропоротым бортовым баллоном.
     – Помощь нужна?
     Норвежец посмотрел на Говарда, ослабившего натяжение шкотов и тем замедлившего ход «Снежинки», вынул изо рта неизменную трубку и махнул рукой: мол, сам справлюсь! После чего оборотил лицо, в котором не было и следа знаменитой скандинавской невозмутимости, к экс-утопающему. Тот дрожал то ли от холода, то ли от подступающего страха, а может, из-за того и другого.
     Потерпевшего, вероятно, следовало пожалеть, однако Говард сочувствовал не ему, а яхтсмену, которому предстоит дожидаться катера береговой охраны, чтобы сдать на него «добычу». Дай бог, организаторы регаты не сочтут норвежца виновным в столкновении и вычтут время вынужденной задержки из общего времени, затраченного на прохождение дистанции. Конкуренция в группе такова, что и четверть часа могут иметь значение на финише.
     «Если, конечно, он благополучно доберется до него, – подумал Говард, – что вовсе не факт».
     Неожиданно с холодком пробежавшейся по спине ясностью он осознал, что разговоры кончились, впереди – гонка. Не будучи мнительным, Говард, по старому морскому обычаю, трижды постучал по палубе костяшками пальцев, подтянул шкоты и чуть повернул румпель. «Снежинка» послушно прибавила ходу.
     С каждым часом волны становились круче. Спустив грот и поставив штормовой стаксель, Говард настойчиво пробивался сквозь дыбившиеся вокруг массы воды.
     Близ мыса Лизард внезапный шквал сильно накренил яхту, чуть не положив парусами на воду. У Говарда екнуло сердце. Путешествие могло закончиться практически не начавшись.
     – Ну, детка, вставай! – шептал он.
     После нескольких секунд, показавшихся вечностью, «Снежинка» выпрямилась.


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет