Дьюма-Ки (Duma Key)



жүктеу 7.79 Mb.
бет2/32
Дата22.02.2016
өлшемі7.79 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32


Глава 2     «РОЗОВАЯ ГРОМАДА»



i


Географическое предложение Кеймена сработало, но если уж говорить о приведении в порядок моей головы, думаю, что на Флориду выбор пал случайно. Это правда, я там поселился, но в действительности там не жил. Нет, географическая терапия Кеймена сработала благодаря Дьюма-Ки и «Розовой громаде». Для меня эти два места составили собственный мир.

Я отбыл из Сент-Пола десятого ноября с надеждой в сердце, но без особых ожиданий. Провожала меня Кэти Грин, королева лечебной физкультуры. Она поцеловала в губы, крепко обняла и прошептала:

— Пусть все твои сны сбудутся, Эдди.

— Спасибо, Кэти, — ответил я, тронутый до глубины души, хотя из головы у меня не шёл сон с Ребой, воздействующей на злость куклой, в котором она, выросшая до размеров ребёнка, сидела в кресле в залитой лунным светом гостиной дома, где я прожил с Пэм много лет. Несильно мне хотелось, чтобы этот сон сбылся.

— И пришли мне свою фотографию из «Диснейуолда». Хочу увидеть тебя с мышиными ушами.

Обязательно, — пообещал я, но не побывал ни в «Диснейуолде», ни в «Сиуолде», ни в «Буш-Гарденс», ни на «Дантона-Спидуэй».[21] Когда я покидал Сент-Луис в комфортабельном салоне «Лир-55» (уход на пенсию при деньгах имеет свои преимущества), температура воздуха опустилась до пяти градусов ниже нуля, и на землю падали первые снежинки, предвестники длинной зимы. В Сарасоте я вышел из самолёта в жару под тридцать градусов и солнце. Даже пересекая полосу асфальта, отделявшую меня от терминала частных пассажирских самолётов, по-прежнему опираясь на верную красную «канадку», я буквально чувствовал, как правое бедро не устаёт повторять: «Спасибо тебе».

Вспоминая то время, я вижу бурлящий котёл эмоций: любви, желания, страха, ужаса, сожаления и глубокой нежности. Испытать эти чувства могут лишь те, кто побывал на грани смерти. Думаю, то же самое ощущали Адам и Ева. Конечно же, они оглядывались на Эдем (едва ли вы не согласитесь в этом со мной), когда босиком двинулись по дорожке, приведшей туда, где мы сейчас и находимся, в наш мрачный, пронизанный политикой мир с пулями, бомбами и спутниковым телевидением. Смотрели ли они за спину ангела с огненным мечом, который охранял закрывающиеся ворота? Безусловно. Думаю, они хотели ещё раз увидеть зелёный мир, который потеряли, со сладкой водой и добрыми животными. И, разумеется, со змеем.



ii


От западного побережья полуострова Флорида в море брошен браслет с амулетами-островами. Если у вас завалялись семимильные сапоги, обув их, вы сможете шагнуть с Лонгбоута на Лидо, с Лидо — на Сиесту, с Сиесты — на Кейси. Следующий шаг приведёт вас на Дьюма-Ки (девять миль в длину и полмили в самом широком месте), расположенный между Кейси-Ки и Дон-Педро-Айлендом. Большая часть острова необитаема, заросли баньянов, пальм и казуарин, неровный, в дюнах, берег, который смотрит на Мексиканский залив. Выход на пляж охраняется полосой униолы метельчатой, высотой по пояс. «Униоле здесь самое место, — как-то сказал мне Уайрман, — но вся остальная хрень не должна тут расти без полива». Большую часть времени, которое я провёл на Дьюма-Ки, там, помимо меня, жили только Уайрман и Невеста крёстного отца.

Я попросил Сэнди Смит, моего риелтора в Сент-Поле, найти тихое местечко (не уверен, что употребил слово «изолированное»), но достаточно близкое к благам цивилизации. Помня совет Кеймена, особо отметил, что хочу арендовать дом на год, и цена значения не имеет. При условии, что я не останусь без гроша в кармане. Пусть меня мучила депрессия, да и боль практически не отпускала, я не хотел, чтобы кто-либо воспользовался моей слабостью. Сэнди ввела мой запрос в компьютер, и программа выдала «Розовую громаду». Я будто вытащил счастливый билет. Да только я в это не верил. Потому что даже в самых первых моих рисунках вроде бы, ну, не знаю, что-то было.

Что-то.



iii


В день прибытия на Дьюма-Ки (на арендованной машине, за рулём которой сидел Джек Кантори, молодой человек, нанятый Смит через одно из агентств по трудоустройству Сарасоты), я ничего не знал об истории острова, за исключением одного: добраться до него можно с Кейси-Ки по мосту, построенному в эру УОР.[22] Я обратил внимание, что только северная оконечность свободна от растительности, заполонившей весь остров. Здесь территорию облагородили (применительно к Флориде это означало создание ирригационной системы, посадку пальм и травы). Вдоль узкой, в заплатах асфальта, дороги на юг построили полдюжины домов, и замыкала ряд огромная, но, безусловно, элегантная гасиенда.

А неподалёку от съезда с моста, на расстоянии, не превышающем длину футбольного поля, я увидел розовую виллу, нависшую над Заливом.

— Это она? — спросил я, думая: «Пусть это будет она. Именно она мне и нужна». — Это она, не так ли?

— Понятия не имею, мистер Фримантл, — ответил Джек. — Сарасоту я знаю, а вот на Дьюму попал впервые. Не было повода приезжать. — Он остановился рядом с почтовым ящиком с красным числом 13. Посмотрел на папку, что лежала между нашими сиденьями. — Нам сюда, всё так. «Салмон-Пойнт», номер 13. Надеюсь, вы не суеверны.

Я покачал головой, не отрывая глаз от виллы. Меня не тревожили разбитые зеркала или чёрные кошки, перебегающие дорогу, но я искреннее верил в… ну, может, не в любовь с первого взгляда, по мне такое для книг и фильмов — в чистом виде Ретт-и-Скарлетт — но в притяжение? Точно. Так меня потянуло к Пэм, когда я увидел её в первый раз, на двойном свидании (она была с другим парнем). И то же самое я испытал, увидев «Розовую громаду».

Дом стоял на сваях, его «подбородок» далеко выступал за линию высокого прилива. Рядом с подъездной дорожкой, на покосившейся деревянной палке, крепилась табличка с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», но я полагал, что ко мне эта надпись не относится.

«Как только вы подпишете договор аренды, дом ваш, — объяснила мне Сэнди. — Даже если его продадут, новый владелец не сможет выселить вас до истечения срока аренды».

Джек медленно подъехал к двери чёрного хода… единственной двери, поскольку фасадом дом выходил на Мексиканский залив.

— Я удивлён, что его разрешили построить так близко от воды. — Джек покачал головой. — Наверное, в прежние времена порядки были другими, — под прежними временами он, вероятно, подразумевал 1980-е годы. — Это ваш автомобиль. Надеюсь, он в порядке.

Справа от виллы, на квадрате потрескавшегося бетона, был припаркован автомобиль, типичный «американец» средних размеров, на каких специализируются компании по прокату. Я не садился за руль с того дня, когда миссис Феверо сбила Гендальфа, и удостоил автомобиль разве что беглым взглядом. Зато меня очень интересовала квадратная громадина, которую я арендовал.

— Разве нет законов, запрещающих строительство в непосредственной близости от берегов Мексиканского залива?

— Теперь наверняка есть, но таких законов могло и не быть, когда шло строительство. Проблема в береговой эрозии. Я сомневаюсь, что дом построили висящим над водой.

Он, конечно же, был прав. Я видел шестифутовый отрезок свай, поддерживающих застеклённую веранду с навесом, так называемую «флоридскую комнату». Если только сваи не уходили в скальное основание на шестьдесят футов, этому дому предстояло «уплыть» в Мексиканский залив. Вопрос времени, ничего больше.

Я только думал об этом, а Джек Кантори уже озвучивал мои мысли. Потом он улыбнулся.

— Волноваться, впрочем, не о чем, я уверен, что дом вас предупредит. Вы услышите скрип и стоны.

— Как дом Ашеров, — кивнул я. Улыбка Джека стала шире.

— Да он наверняка простоит ещё лет пять. Иначе его давно бы забраковали.

— Мне бы твою уверенность.

Джек задним ходом подогнал автомобиль к двери, чтобы выгрузить багаж. Впрочем, вещей я захватил с собой немного: три чемодана, чехол с костюмами, металлический кейс с ноутбуком и рюкзак с минимумом необходимого для рисования — главным образом с блокнотами и цветными карандашами. Прошлую жизнь я оставил налегке. Посчитал, что в новой мне прежде всего понадобятся чековая книжка и карточка «Америкэн экспресс».

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

— Тот, кто мог позволить себе построить здесь виллу, наверняка мог договориться с сотрудниками СИ.

— СИ? Что это такое?

Сразу ответить у меня не получилось. Я представлял себе, о ком говорю: мужчины в белых рубашках и галстуках, в жёлтых защитных касках на голове, с планшетами в руках. Я видел даже ручки в их нагрудных карманах и пластиковые чехольчики, в которые эти ручки вставлялись. Дьявол кроется в мелочах, верно? Но я не мог вспомнить, что означает СИ, хотя аббревиатуру знал не хуже собственного имени. И мгновенно меня охватила ярость. Мгновенно я решил, что сейчас самым естественным будет сжать левую руку в кулак и врезать по незащищённому адамову яблоку молодого человека, который сидел рядом со мной. Я ведь имел на это полное право. Потому что не смог найти ответ именно на его вопрос.

— Мистер Фримантл?

— Одну секунду, — ответил я, подумав: «Я могу это сделать». Я вспомнил о Доне Филде, парне, который инспектировал большинство зданий, построенных мной в девяностых годах (вроде бы большинство), и в моей голове что-то замкнулось. Я осознал, что сижу, выпрямившись, левая рука, лежащая на коленях, сжата в кулак. Понял, почему в голосе Джека слышалась озабоченность. Я выглядел так, словно мой живот пронзила резкая боль. Или у меня сердечный приступ.

— Извини, — продолжил я. — Со мной произошёл несчастный случай. Я ударился головой. Память иногда подводит. Не волнуйтесь об этом, — проговорил Джек. — Не так уж это и важно.

— СИ — строительная инспекция. Следит за выполнением норм строительного кодекса. Обычно они решают, собирается рухнуть твой дом или нет.

— Так вы говорите о взятках? — Мой новый работник нахмурился. — Что ж, я уверен, такое случается, особенно здесь. Деньги решают всё.

— Ну откуда такой цинизм. Иногда это вопрос дружбы. Строители, подрядчики, сотрудники строительной инспекции, иногда даже парни из УОТ[23]… они обычно пьют в одних барах, а раньше ходили в одни школы. — Я рассмеялся. — В некоторых случаях в исправительные школы.

Они назначили под снос пару домов в северной части Кейси-Ки, когда береговая эрозия ускорилась, — заметил Джек. — Один просто рухнул в воду.

— Что ж, как ты и говоришь, я скорее всего услышу треск, а пока дом выглядит вполне безопасным. Давай занесём мои вещи.

Я открыл дверцу, затем с трудом вылез из автомобиля. Травмированная нога затекла. Если бы я вовремя не поставил костыль, то поздоровался бы с «Розовой громадой», растянувшись на каменной ступеньке у двери.

— Я занесу ваши веши, — сказал Джек. — А вы пройдите в дом и посидите, мистер Фримантл. Не повредит и глоток чего-то холодного. Вы выглядите усталым.



iv


Эмоциональная и физическая нагрузки, вызванные путешествием, дали о себе знать, так что я более чем устал. К тому времени, когда я уселся в кресло в гостиной (кренясь влево, как обычно, в стремлении максимально выпрямить правую ногу), с готовностью признался себе, что вымотан донельзя.

Однако тоски по дому я не испытывал, во всяком случае, пока не испытывал. Джек заносил чемоданы в большую спальню, устанавливал ноутбук на столе в маленькой, а мой взгляд притягивала западная стена гостиной из стекла, «флоридская комната» за ней и Мексиканский залив ещё дальше. Безбрежная синева, плоская, как зеркало, во второй половине этого жаркого ноябрьского дня. И даже с закрытой дверью-стеной я слышал негромкое и ровное дыхание этой синевы. «У неё нет памяти», — такая вот странная, но оптимистичная мысль мелькнула в голове. Меня по-прежнему волновало всё, что касалось памяти (и злости).

Джек вернулся из маленькой спальни и сел на подлокотник дивана. Мне показалось, что молодому человеку не терпится уйти.

— Из еды всё необходимое у вас есть, — доложил он. — Плюс салат, гамбургер и готовая курица в вакуумной упаковке… у нас дома её называют «Курица-астронавт». Надеюсь, вы не против.

— Отлично.

— Двухпроцентное молоко…

— Очень хорошо.

— …и разбавленные сливки. Если нужно, в следующий раз могу привезти чистые.

— Хочешь закупорить мою единственную оставшуюся артерию?

Он рассмеялся.

— В маленькой кладовой на кухне все виды баночного дер… консервов. Кабельное телевидение подключено, интернет работает… я договорился о Wi-Fi, это стоит чуть дороже, но круто… и, если хотите, можно установить спутниковую антенну.

Я покачал головой. Он был хорошим парнем, но я хотел послушать Залив, нашёптывающий мне слова, которые он уже не вспомнил бы минутой позже. И я хотел послушать виллу, выяснить, есть ли ей что сказать. Почему-то у меня создалось впечатление, что есть.

— Ключи в конверте на кухонном столе… в том числе и от автомобиля… список телефонных номеров, которые могут вам понадобиться — на холодильнике. У меня занятия в университете каждый день, кроме понедельника, но мобильник всегда при мне, и я буду приезжать по вторникам и четвергам к пяти часам, если мы не договоримся на другие дни. Вроде бы все?

— Да. — Я полез в карман за деньгами. — Хочу выдать тебе премию. Ты отлично поработал.

Он замахал руками.

— Нет. Это клёвая работа, мистер Фримантл. Хорошая оплата и удобное время. Я счёл бы себя хапугой, получая ещё и премии.

Я рассмеялся, убрал деньги в карман.

— Как скажешь.

— Вам бы прилечь. — Он поднялся.

— Может, и прилягу. — Странно это, когда к тебе относятся, как дедушке Уолтону,[24] но, наверное, мне следовало к этому привыкать. — А что случилось с другим домом на северной оконечности Кейси-Ки?

Что?

— Ты сказал, что один рухнул в воду. Что случилось со вторым?



— Насколько я знаю, он всё ещё на прежнем месте. Хотя если сильный шторм вроде «Чарли» обрушится на остров, едва ли от дома что-то останется. — Он подошёл ко мне, протянул руку. — В любом случае, мистер Фримантл, добро пожаловать во Флориду. Надеюсь, она примет вас хорошо. Я пожал его руку.

— Спасибо… — Я запнулся, возможно, на столь короткое время, что он и не заметил, но я не разозлился. На него точно не разозлился. — Спасибо за всё.

— Да ладно.

Когда Джек уходил, во взгляде, брошенном на меня, чувствовалось лёгкое недоумение, так что, возможно, он заметил. Может, заметил, как я запнулся. Меня это уже не волновало. Наконец-то я остался один. Вслушался в хруст ракушек и гравия, вылетевших при развороте из-под автомобильных колёс. В шум двигателя, который затихал, затихал, исчез. Осталось лишь негромкое, ровное дыхание Залива. И удары сердца — мягкие, глуховатые. Никаких часов, звенящих, бьющих, даже тикающих. Я глубоко вдохнул, набрал полную грудь затхлого, чуть влажно-ватого воздуха. А как ещё могло пахнуть в помещении, которое достаточно давно стояло закрытым, если не считать коротких еженедельных (или раз в две недели) ритуальных проветриваний? Я, кажется, уловил запахи морской соли и субтропических растений, названий которых ещё не знал.

Слышал я главным образом шум волн, очень уж напоминающий дыхание какого-то большого спящего существа, и смотрел через стеклянную стену, которая выходила на воду. Поскольку «Розовую громаду» приподняли над уровнем земли, с того места, где я сидел (достаточно далеко от стеклянной стены гостиной), берега видно не было. Сидя в кресле, я имел возможность полюбоваться разве что одним из больших танкеров, следующих нефтяными маршрутами из Венесуэлы в Галвестон. Купол неба затянула лёгкая дымка, приглушая яркость отражающихся от поверхности воды солнечных лучей. Слева на фоне неба чётко прорисовывались силуэты трёх пальм, их кроны чуть колыхались под очень, очень лёгким ветерком: эти самые пальмы я изобразил на своём первом после несчастного случая рисунке. «На Миннесоту, прафта, не похоше», — прокомментировал Том Райли.

Стоило мне посмотреть на них, как вновь захотелось рисовать… потребность напоминала голод, правда, возникла она не в желудке, а вызвала зуд в голове. И что странно, ещё и в культе. «Не сейчас, — одёрнул я себя. — Позже. Сейчас я как выжатый лимон».

Из кресла я сумел подняться со второй попытки, довольный тем, что юноша не стал свидетелем провала первой и не услышал мой нелепый («Твою мать!») раздражённый вскрик. Поднявшись, я какое-то время шатался, опираясь на «канадку», задаваясь вопросом, до какой же степени я вымотан. Обычно «выжат как лимон» — выражение образное, но в тот момент я именно таким себя и ощущал.

Медленным шагом (не испытывая никакого желания упасть здесь в первый же день) я проделал путь в большую спальню. Увидел двуспальную кровать, и больше всего мне захотелось подойти к ней, сесть, костылём скинуть на пол эти идиотские декоративные подушки (на одной вышили некое подобие двух прыгающих кокер-спаниелей и довольно пугающую мысль: «МОЖЕТ, СОБАКИ И ЕСТЬ САМЫЕ ХОРОШИЕ ЛЮДИ?»), лечь и поспать два часа. Может, три. Но сначала я прошёл к скамье у изножия кровати, по-прежнему очень осторожно, зная, как легко при такой усталости зацепиться ногами и упасть. На скамью юноша положил два из трёх моих чемоданов. Нужный, конечно, оказался снизу, так что я без колебаний сбросил верхний на пол и расстегнул молнию наружного кармана.

Стеклянные синие глаза глянули на меня с выражением вечного осуждающего удивления: «О-о-о-о-х, какой противный парниша! Я столько времени здесь пролежала!» Взбитые синтетические оранжево-красные волосы вырвались из заточения. Реба, воздействующая на злость кукла, в лучшем синем платье и чёрных туфлях «Мэри Джейнс».

Прижимая её к боку культёй, я лёг на кровать. После того как устроился между декоративных подушек (больше всего мне хотелось отправить на пол прыгающих кокеров), положил куклу рядом с собой.

— Я забыл его имя, — признался я. — Всю дорогу сюда помнил. А потом забыл.

Реба смотрела в потолок, где застыли лопасти вентилятора. Я забыл его включить. Ребу не волновало, как звали молодого человека, который теперь работал у меня в свободное от учёбы время — Айк, Майк или Энди ван Слайк. Ей всё это было без разницы. Да и чего ещё я мог ожидать от тряпок, засунутых в розовое тело каким-нибудь несчастным ребёнком, которого заставляли трудиться и нещадно эксплуатировали где-то в Камбодже или в грёбаном Уругвае.

— Как его зовут? — спросил я её. И при всей моей усталости, почувствовал прежнюю нарастающую панику. Прежнюю нарастающую ярость. Страх, что такое будет продолжаться до конца моей жизни. Или станет хуже! Меня увезут в санаторий для выздоравливающих — в действительности тот же ад, только заново покрашенный.

Реба не ответила, бескостная сука.

— Я могу это сделать, — отчеканил я, хотя сам себе не верил. И подумал: «Джерри. Нет, Джефф». Потом: «Нет, ты думаешь о Джерри Джеффе Уокере, козёл. Джонсон? Джеральд? Джордж Вашингтон, чёрт побери?»

Я начал засыпать. Начал засыпать, несмотря на злость и панику. Меня убаюкивал тихий шёпот Залива.

«Я могу это сделать, — подумал я. — Напрягись. Вспомнил же ты, что означало СИ».

Я вспомнил, как молодой человек сказал: «Они определили к сносу пару домов в северной части Кейси-Ки, когда береговая эрозия ускорилась», — и в этом что-то было. Моя культя зудела, как безумная. Но можно прикинуться, что зудит культя другого человека, в другой вселенной, а тем временем искать эту штуковину, эту тряпку, эту кость, эту связь…

…засыпая…

«Хотя если сильный шторм вроде „Чарли“ обрушится на остров…» И бинго!

«Чарли», название урагана, и когда очередной ураган приближался к побережью, я включал Метеорологический канал, как и вся Америка, а их комментатора по ураганам звали…

Я поднял Ребу — на мой полусонный взгляд, весила она фунтов двадцать.

— Комментатор по ураганам — Джим Канторе, — объяснил я Ребе. — Мой помощник — Джек Кантори. Грёбаное дело закрыто. — Я положил её на спину и зажмурился. Ещё десять или пятнадцать секунд слушал дыхание Залива. Потом заснул.

Спал до заката. Самым глубоким, самым крепким сном за последние восемь месяцев.




v


В самолёте я едва прикоснулся к еде, поэтому проснулся жутко голодным. Вместо двадцати пяти упражнений на сгибание, чтобы размять травмированное бедро, сделал только дюжину, заглянул в туалет и поспешил на кухню. Опирался на «канадку», но не так тяжело, как ожидал, учитывая продолжительность дневного сна. Намеревался сделать себе сандвич, может, два. Рассчитывал на порезанную копчёную колбасу, но полагал, что подойдёт любое мясо для сандвича. После еды собирался позвонить Илзе и сказать, что добрался до пункта назначения. А уж Илзе электронными письмами известила бы всех, кого заботило благополучие Эдгара Фримантла. Потом мне предстояло принять вечернюю дозу обезболивающих таблеток и изучить оставшуюся часть моего нового жилища. Я ещё не успел побывать на втором этаже.

Чего я не учёл в своих планах, так это изменений в открывающемся из окон виде на запад.

Солнце зашло, но над плоской поверхностью Залива, простиравшегося до горизонта, оставалась яркая оранжевая полоса. Она разрывалась только в одном месте силуэтом какого-то огромного корабля. Силуэт этот напоминал рисунок первоклассника. Трос тянулся от носа к, по моему предположению, радиомачте, образуя треугольник света. А выше оранжевое переходило в захватывающее дух сине-зелёное, как на полотнах Максфилда Пэрриша. Сам я таких цветов раньше не видел… и однако испытал ощущение deja vu, словно всё-таки видел — во сне. Может, мы все видим такое небо в наших снах, но проснувшийся мозг не в силах подобрать для увиденного привычные названия цветов.

Ещё выше, в сгущающейся черноте, уже сияли первые звёзды.

Я более не испытывал голода, пропало и желание звонить Илзе. Мне хотелось только одного: нарисовать то, что я видел перед собой. Я знал, что мне не удастся всё перенести на бумагу, но плевать я хотел, удастся или нет… и вот это радовало больше всего. Притягивал сам процесс.

Мой работник (на мгновение я опять забыл его имя, потом вспомнил Метеоканал, потом подумал: «Джек, грёбаное дело закрыто») оставил рюкзак с рисовальными принадлежностями во второй спальне. Вместе с ним я неуклюже прошествовал во «флоридскую комнату»: одной рукой приходилось нести рюкзак и опираться на костыль. Лёгкий любопытный ветерок взъерошил волосы. Сама идея, что такой вот ветерок и снег в Сент-Поле могли существовать одновременно, в одном мире, казалась абсурдной… прямо-таки научной фантастикой.

Я положил рюкзак на длинный шероховатый деревянный стол, подумал, что надо бы включить свет, но отказался от этой мысли. Я мог рисовать, пока видел, что рисую, а потом сказать себе, что на сегодня всё. Сел, как всегда, скособочась, расстегнул молнию, достал альбом. «МАСТЕР» — гласила надпись на обложке. С учётом уровня моего мастерства выглядела она насмешкой. Я залез глубже и вытащил коробку с цветными карандашами.

Рисовал и раскрашивал я быстро, практически не глядя на то, что делаю. Над произвольно проведённой линией горизонта всё затенил жёлтым — торопливо водил карандашом из стороны в сторону, иногда задевая корабль (должно быть, ему предстояло стать первым желтушным танкером в мире), но меня это не волновало. Когда закончил с полосой заката (теперь он совсем догорал), я схватил оранжевый карандаш, начал водить по жёлтой полосе, уже сильнее. Потом вернулся к кораблю, особо не думая, просто наносил на бумагу чёрные, пересекающиеся линии. Таким я его видел.

Когда закончил, практически полностью стемнело.

По левую руку шелестели листвой три пальмы.

Ниже и подо мной, но не очень далеко, вода прибывала, вздыхал Мексиканский залив, словно у него выдался долгий день, а ещё оставалась работа.

Над головой высыпали уже тысячи звёзд, и прямо у меня на глазах появлялись всё новые.

«И так здесь было всегда», — подумал я и вспомнил фразу, которую произносила Мелинда, если слышала по радио действительно понравившуюся ей песню: «Она зацепила меня на здрасьте». Под моим примитивным танкером и я написал это слово, «здрасьте», маленькими буковками. Насколько я могу вспомнить (а с памятью у меня теперь лучше), я впервые в жизни дал название картине. И если уж говорить о названиях, это — хорошее, не так ли? Несмотря на все последующие потери, я до сих пор думаю, что это идеальное название для картины, нарисованной мужчиной, который изо всех сил пытался больше не грустить… пытался вспомнить, каково это — чувствовать себя счастливым.

На сегодня — всё. Я положил карандаш на стол, и вот тут вилла заговорила со мной в первый раз. Голос был тише дыхания Залива, но я всё равно его услышал.

«Я ждала тебя», — донеслось до моих ушей.



vi


В тот год я разговаривал с собой и себе же отвечал. Иногда отвечали и другие голоса, но вечером моего первого дня во Флориде беседу вели я, только я, и никто, кроме меня.

— Хьюстон, это Фримантл, как слышите, Хьюстон? — сунувшись в холодильник, с мыслью: «Господи, если это самое необходимое, не хочется даже представлять себе, что парнишка понимает под словами „набить холодильник“… того, что уже есть, мне хватит, чтобы пережить третью мировую войну».

— Последнее сообщение принято, Фримантл, мы вас слышим.

— У нас тут копчёная колбаса, Хьюстон, мы принимаемся за копчёную колбасу, как меня слышите?

— Вас понял, Фримантл, слышим вас ясно и чётко. Как ситуация с майонезом?

Мы принялись и за майонез. Я приготовил два сандвича с кружочками копчёной колбасы, уложенными на слои майонеза (когда я был маленьким, нас воспитывали в вере, что майонез, копчёная колбаса и белый хлеб — пиша богов), и съел их за кухонным столом. В кладовке нашёл две упаковки «Тейбл ток пайс»,[25] с яблочной и черничной начинкой. Начал подумывать о том, чтобы изменить завещание в пользу Джека Кантори.

Наевшись, как удав, я вернулся в гостиную, включил свет, посмотрел на «Здрасьте». Рисунок получился не очень. Но что-то в нём было. Небрежно затушёванная вечерняя заря удивительным образом словно светилась изнутри. Корабль мало напоминал тот, что я видел, мой выглядел интереснее, этакий корабль-призрак. Собственно, и нарисовал-то я его схематично, несколькими линиями, но пятна жёлтого и оранжевого создавали ощущение, что корабль прозрачный, и сквозь него пробивается закатный свет.

Я поставил рисунок на телевизор, прислонил к табличке с надписью: «ВЛАДЕЛЕЦ ТРЕБУЕТ, ЧТОБЫ ВЫ И ВАШИ ГОСТИ НЕ КУРИЛИ В ДОМЕ». Ещё несколько мгновений посмотрел на него, подумал, что на переднем плане чего-то не хватает, скажем, корабля поменьше, дабы подчеркнуть удалённость второго корабля, придать рисунку глубину, но больше мне рисовать не хотелось. А кроме того, любое добавление могло свести на нет ауру картины. И вместо карандаша я взялся за телефон, подумав, что могу позвонить Илзе по мобильнику, если он не работает. Однако Джек и тут оказался на высоте.

Я полагал, что скорее всего общаться мне придётся с автоответчиком (в колледже у девушек дел хватает), но она сняла трубку после первого же гудка.

— Папуля! — Она так меня удивила, что я даже потерял дар речи, и ей пришлось повторить: — Папа?

— Да, — ответил я. — Как ты узнала?

— На дисплее высветился телефонный код — девятьсот сорок один. Это тот регион, где находится Дьюма. Я проверяла.

— Современные технологии. Мне за ними не угнаться. Как ты, детка?

— Отлично. А ты как?

— Всё у меня хорошо. Если на то пошло, даже лучше, чем хорошо.

— Человек, которого ты нанял?..

— Он не зря получает деньги. Кровать застелена, холодильник полон. Я приехал и проспал пять часов.

Последовала пауза, а когда Илзе заговорила, озабоченности в голосе заметно прибавилось:

— Ты не слишком налегаешь на обезболивающие таблетки? Потому что оксиконтин — в каком-то смысле троянский конь. Конечно, я не говорю тебе ничего такого, чего ты ещё не знаешь.

— Нет, я принимаю прописанные дозы. Фактически…

— Что, папуля? Что? — По голосу чувствовалось, что она готова ловить такси, чтобы мчаться в аэропорт и прилететь первым же рейсом.

— Я только сейчас осознал, что в пять часов не принимал викодин… — Я взглянул на часы. — А в восемь — оксиконтин. Невероятно.

— Боль сильная?

— Пара таблеток тайленола с ней справятся. По крайней мере до полуночи.

— Возможно, перемена климата, — предположила Илзе. — И дневной сон.

Я не сомневался, что в какой-то мере на боль повлияло и первое, и второе, но не думал, что они сыграли главную роль. Может, от этого попахивало безумием, но у меня сложилось ощущение, что решающее слово сказало рисование. Если на то пошло, я это знал.

Мы поговорили еше какое-то время, и я почувствовал, как озабоченность уходит из голоса Илзе. Заместила её печаль. Скорее всего она поняла, что это на самом деле произошло, и её мать и отец не собираются проснуться однажды утром и зажить, как прежде. Но она пообещала позвонить Пэм и отправить электронное письмо Мелинде, дать им знать, что я всё ещё на земле живых.

— У тебя есть электронная почта, папа?

— Да, но сегодня ты будешь моей электронной почтой, солнышко.

Она засмеялась, всхлипнула, засмеялась вновь. Я хотел спросить, не плачет ли она, но передумал. Решил, что лучше не спрашивать.

— Илзе? Пожалуй, я тебя отпущу, милая. Хочу принять душ и на том закончить день.

— Хорошо, но… — Пауза. Потом её прорвало: — Меня корёжит при мысли о том, что ты во Флориде один! Вдруг ты упадёшь в душе! Неправильно это!

— Солнышко, всё у меня хорошо. Честное слово. Этот парень… его зовут… — «Ураганы, — подумал я. — Метеоканал». — Его зовут Джим Кантори. — В ряд я попал правильный, но с местом ошибся. — Я хотел сказать, Джек.

— Ты знаешь, это не одно и то же. Хочешь, чтобы я приехала?

— Нет, ты же не хочешь, чтобы твоя мать сняла с нас обоих скальпы. Оставайся там, где сейчас и находишься, и занимайся своими делами, дорогая. Буду держать тебя в курсе.

— Ладно. Но береги себя. Никаких глупостей.

— Никаких глупостей. Вас понял, Хьюстон.

— Что?


— Не важно.

— Я всё-таки хочу услышать, как ты мне это пообещаешь. На ужасный и удивительно странный миг я увидел Илзе одиннадцатилетней — Илзе в форме гёрлскаутов, — и она смотрела на меня полными ужаса глазами Моники Голдстайн. И прежде чем я успел сдержать слова, услышал, как говорю:

— Обещаю. Клянусь. Именем матери. Илзе рассмеялась.

— Никогда такого не слышала.

— Ты ещё много чего обо мне не знаешь. Я полон тайн и загадок.

— Раз ты так говоришь… — Опять пауза. А потом: — Я тебя люблю.

— Я тоже.

Я осторожно положил трубку на рычаг и долго смотрел на неё.




vii


Вместо того чтобы принять душ, я вышел на берег. Быстро обнаружил, что на песке проку от костыля нет, скорее, он превращался в помеху, но от угла дома до воды меня отделяли каких-то два десятка шагов. Я не спешил, так что без проблем преодолел это расстояние. Прибоя практически не было, высота накатывающих волн не превышала нескольких дюймов. И мне было трудно представить себе, с какой яростью эта самая вода обрушивалась на берег во время урагана. Просто невозможно. Потом Уайрман скажет мне: «Бог всегда наказывает нас за то, что мы не можем себе представить».

Это одно из лучших его изречений.

Я повернулся, чтобы возвратиться к дому, но остановился. Света было достаточно, чтобы под выступом «флоридской комнаты» я мог увидеть толстый ракушечный ковёр, нанесённый приливом. Целую кучу ракушек. Казалось, что при высоком приливе передняя часть моей новой виллы превращается чуть ли не в бак корабля. Я вспомнил слова Джека о том, что заранее получу предупреждение, если Мексиканский залив захочет «съесть» этот дом, что я услышу скрежет и стоны. Наверное, он говорил правильно… но и на строительной площадке обычно предполагается, что ты заранее получаешь предупреждение о пятящейся к тебе тяжёлой технике.

Я дохромал до костыля, который оставил прислонённым к стене виллы, и по короткому дощатому настилу добрался до двери. Хотел встать под душ, но вместо этого принял ванну. Опускался и поднимался осторожно, используя навыки, полученные от Кэти Грин в моей прошлой жизни. Мы оба проделывали это в купальных костюмах, и тогда моя правая нога напоминала кусок плохо порубленного мяса. С той поры всё изменилось; тело постаралось залечить раны. Шрамы, конечно, останутся на всю жизнь, но даже они заметно сгладились, рассосались. Почти рассосались.

Я вытерся полотенцем и почистил зубы, затем, опираясь на костыль, вернулся в спальню и оглядел двуспальную кровать, теперь лишённую декоративных подушек.

— Хьюстон, мы ложимся в кровать, — доложил я.

— Принято, Фримантл, — ответил я. — Вы ложитесь в кровать.

Конечно, почему нет? На сон я не рассчитывал, после того, как выспался днём, но мог полежать. Нога чувствовала себя на удивление неплохо, зато тянуло поясницу и возникли какие-то неприятные ощущения у шеи. Я лёг. Нет, о сне не могло быть и речи, даже после похода к воде, но настольную лампу я не включил, чтобы дать отдых глазам. Решил полежать, пока не придут в себя шея и поясница, потом достать из чемодана книгу и почитать.

А пока хотелось полежать, расслабиться…

Я расслабился, и даже больше. Ничего мне не снилось.




viii


Сознание вернулось ко мне глубокой ночью: зудела правая рука, правую кисть трясло мелкой дрожью, и я понятия не имел, где нахожусь. Только снизу что-то огромное шуршало, шуршало и шуршало. Сначала я подумал, что работает какая-то машина, но для техники звук был очень уж неравномерным. И, как мне показалось, слишком живым. В голову пришли мысли о зубовном скрежете, но ни у кого не могло быть таких огромных зубов. По крайней мере ни у кого в известном мне мире.

«Дыхание», — подумал я и вроде бы не ошибся, но какое животное могло издавать такой накатывающий со всех сторон, скрежещущий звук, когда втягивало в себя воздух? И, Господи, зуд сводил меня с ума, зудело всё предплечье, до локтевого сгиба. Я решил почесать правую руку, потянулся к ней, но, само собой, не нашёл ни локтя, ни предплечья, почесал только простыню.

От этого я окончательно проснулся, сел. Хотя в комнате царила темнота, звёздного света, проникающего в окно на западной стене, хватило, чтобы я разглядел изножье кровати, где один из моих чемоданов ещё лежал на скамье. Вот тут всё встало на свои места. Я на Дьюма-Ки, неподалёку от западного побережья Флориды, прибежища молодых и полуживых. Я в доме, о котором уже думал, как о вилле «Розовая громада», а этот скрежещущий звук…

— Ракушки, — пробормотал я, вновь ложась на спину. — Ракушки под домом. Вода прибывает. Прилив.

Я полюбил этот звук с самого начала, когда проснулся и услышал его в ночной тьме, когда не знал, где нахожусь, кто я, из каких частей состоит моё тело. Это был мой звук.

Он зацепил меня на здрасьте.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   32


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет