Свадебное путешествие



жүктеу 147.96 Kb.
Дата17.06.2016
өлшемі147.96 Kb.
Свадебное путешествие

Живу и все больше понимаю, что в жизни многое случайно. Случайно на свадьбе сестры встретил свою будущую жену, а собирался жениться на однокласснице, и уже были приглашены с ее стороны родственники. Но вот, случай! Все пошло по другой колее, и теперь, прожив с ней почти сорок лет и ни разу не пожалев об этой случайности, понимаешь, что случай и судьба неразделимы. Отгуляли свадьбу, студенты веселились, как умеют веселиться только студенты, да еще в то время, когда маргарин был роскошью на куске хлеба. Многие были из села, да и моя будущая половина родилась на берегах красавицы Чусовой и ее притоке – речке Кын. Я радовался, кончилась служба на границе, впереди планы, как мы будем строить совместную жизнь, ей- заканчивать институт, мне – найти работу, ну и, конечно, снова походы за минералами, путешествия, все хорошее ждало меня впереди. И вот опять случай. Шел трамвай второй номер. Эльмаш – ВИЗ. Тогда еще ходили деревянные трамваи, дребезжащие и трясучие, зимой холодные, а летом можно было открывать окна, высовывать голову, и ветерок обдувал тебя. Кондукторши, конечно, ругались, но кто их слушал. На одном из сидений сидела женщина, большинство как-то не задерживали внимания. А эта-а! На этой в ушах висели серьги с такими аметистами, и они так играли и переливались, что искры от камней бегали по всему трамваю. Они покачивались, и, когда солнце попадало лучами на это граненое чудо, то светило блекло. Разве мог я устоять, я, который с детства бывал в Мурзинке, который сам находил аметисты. Но таких!!! О таких я только мечтал. Подойти или не подойти? Осмелился, и думая о том, что она может подумать обо мне, все же подошел и стал ей говорить: «Вы знаете, что среди синтетических корундов у вас такие прекрасные, настоящие самоцветы, что я как любитель камня, не могу не выразить свое восхищение. Вы уж извините меня, но впервые, да еще в трамвае, встретить такое великолепие и остаться равнодушным, я не смог». Она заулыбалась, и между нами пробежала искра, я сразу понял, она, конечно, не случайно носит их и уж точно понимает им цену. «А вообще-то вы первый, кто обратил внимание, таким образом, но главное, что и на работе, а у наших женщин одни искусственные рубины, мало кто понимает в натуральных камнях. Да и откуда возникнет понятие, если теперь в магазинах их давно нет. А эти камушки от моего деда с реки Нейва, деревни Луговой, что недалеко от Мурзинки, он и гранил их сам, и сам добыл, он из тех последних горщиков, которых почти не осталось. У меня дома есть в коробочке еще аметисты, и даже топазы. Приходите. Она дала адрес, а я, словно сам нашел эти камни, счастливый добрался до дома и все рассказал жене. Вместе мы пришли к ней, и словно знали друг друга много лет, провели незабываемый вечер в разговоре о камнях. «А не поехать ли нам в Луговую? - спросил я Люду – Весна, оттаяла земля, и можно порыться, пускай это будет наше свадебное путешествие». Хозяйка обрадовалась нашему решению, написала письмо деду, сказала, что он с радостью примет нас.

И вот, самолет «Аннушка» - как раньше называли ласково АН-2, разгоняясь, затрясся, запрыгал на кочках Уктусского аэродрома, оторвался от земли. В самолете летели жители местных деревень, которые уже привыкли к такому виду передвижения, и только коза пугливо таращила глаза, стояла на расшарагу, не понимая, что с ней творят. А я, готовый расплющить нос об иллюминатор, смотрел, как дома, города становятся меньше, а машины, похожие на тараканов, медленно передвигаются по лабиринту улиц. Вот осталась позади В.Пышма, блеснул, осколком разбитого зеркала. Балтым, самолет летел прямо над старо-тагильским трактом, мимо тех мест, которые знакомы с детства. Сверху выглядит все не так, как снизу. Особенно, если летишь не на ТУ-104, а на самолете, у которого высота чуть больше антенны Шарташской радиостанции. Вон, проблесками воды среди кустов ивы и черемухи, с трудом пробираясь через лес, петляет речка Мостовка, квадраты торфоразработки похожи на разбросанные игральные карты, только все с одинаковым рисунком. Прошли деревню Первомайку, как хорошо видно бывшие шахты и прииски, где добывали золото. Местами лес вырублен, и в молодой поросли промелькнуло небольшое стадо лосей. Эх, потише бы, так хочется задержаться над деревней Колташи и сверху разглядеть лог, где мыли рубины и сапфиры. Но, вот и зеленое поле, которое можно отличить от других и понять, что это аэродром, только по Антенне и палке, на которой болтается полосатая кишка, указывающая направление ветра. Прыг-скок, мотор заглох, подали лесенку, и коза тут же стала жевать травку, словно не поняла, что она только что свалилась с неба, а это не каждой козе так везет. Нам с Людой надо искать попутку, чтобы добраться до Луговой – это по знаменитой самоцветной дороге Н-Тагил – Алапаевск. Сколько же вывезено и разошлось по всему миру с этих вот мест, начиная от села Петрокаменского, а дальше, что ни деревня, то месторождение самоцветов. Луговая, Бызово, Сарапулка, Южаково, Алабашка, ну, и как центр этих мест Мурзинка. Почти в каждом селе, в каждой семье были и горщики, и огранщики, и нет еще такого писателя, который бы смог описать с достоверностью тот уникальный труд и быт этих людей, которых скоро совсем не останется. Мы едем к одному из последних знатоков и добытчиков того загадочного времени, когда самоцветом занимались так же, как косьбой сена или вспашкой полей под овес и пшеницу. Но удивительно и то, что при вспашке под плугом попадались самоцветы, да и не только на полях, а прямо на огородах. Где еще найдешь такие места, и голова наклоняется сама вниз, глаза обшаривают каждый камень, и ждешь, что вот сейчас под ногами сверкнет гранью кристалл. Бывает и такое.

А когда бродишь в этих лесах, то постоянно заглядываешь под корни упавших деревьев, и даже не удивляешься, когда среди сплетения корней, блистает черными гранями морион или турмалин-шерл.



Старенький УАЗик, скрепя всеми сочленениями, довез нас, все же, до Луговой. Нейва освободилась ото льда, полноводная, она затопила низкие места, а там, где под водой находятся выходы гранита, огромные волны с пеной разбивались, с шипением, и даже не верилось, что это спокойная река, а не горный поток. Дома в деревне выглядели неухоженными. За войну много работящих мужчин не вернулось домой, а те молодые ребята, что сейчас служат в армии, после службы, всеми правдами и неправдами, стараются не возвращаться. В избах доживают свой век одинокие старушки, да изредка старики. Вот и дом деда не походил на дворец, видимо, все самоцветы, найденные им, не принесли ему богатства. До революции это было богатое село, дома стоят на фундаментах, крытый двор застелен плахами или гранитными плитами, отдельно кирпичный амбар, где хранилось зерно, если сгорал дом, то амбар сохранялся, а хлеб – это жизнь!

Наклонив пониже голову, чтобы не набить шишку, вошли в избу. Хозяин оказался шустреньким дедушкой, который соскочил с такой резвостью с табуретки и бросился к нам навстречу, что видно было, несмотря на преклонный возраст, он еще мог посоревноваться с мужиками, что гораздо моложе его. Два зуба, оставшиеся от когда-то крепкого частокола, не портили его, а заставляли улыбаться, когда он громко восхищаясь, что его посетили городские, и не забыла внучка, открывал рот в улыбке. Читая письмо от внучки, он хитро посматривал на нас с Людой, словно хотел сразу понять, городские мы бездельники, или что-то из себя значим. Познакомились. Изба выглядела не очень ухоженной, видимо, женская рука давно не притрагивалась ни к кухне, ни к полу. Ни че, ни че, час приберемся, видимо, понял по нашему взгляду и заторопился во двор. Люда, а она-то уже чувствовала себя в этой избе как дома, детство все прошло в деревне, тут же принялась мыть посуду. Я взялся мыть пол, а мне это тоже не впервой, дед затопил печку и все говорил, щербато улыбаясь. «Ни че, дак я сам, ну как можно те, с дороги да сразу робить». А самому нравилось, что кто-то появился и есть с кем поговорить. «А знаете, че я вам счас сготовлю, вот только на речку сбегаю, а вы хозяевайте тут». Во дворе взял трехугольную сеть на палке, ведерко и, семеня, хлюпая резиновыми сапогами, уже был на берегу, благо до берега было метров 150-200. Вернулся через полчаса, а на дне прыгали и блистали чешуей чебаки, а гланое пескари, да такие крупные, что казались маленькими сомятами. Изба приобрела праздничный вид, из протертых окон лился солнечный свет на пол, а главное на койку, заправленную таким шикарным лоскутным одеялом, что любой музей народного творчества захотел бы его иметь. «Ой, да это же мое любимое блюдо, - восхищалась Людмила, перебирая пескарей – я в Кыну их сама подолом ловила». И видно было, она снова становилась ребенком, когда от всего виденного, родного, того, что окружало с детства, швыркала носом и так умилительно рукавом проводила под носом, что мы с дедом, как два заговорщика, улыбались, не показывая ей. Она давила на пузатую рыбку, выдавливала кишки и ополаскивала. «Вот и все, - смеялась она – сейчас зажарим, а если залить яйцом, то вообще блюдо будет- ум отъешь». «Яйцо, дак у меня их с десяток, соседке меняю на рыбу, а она еще и молоком меня балует». Выбежал в сени и в сите, которым просеивают муку, принес яйца. А запах! Уже зашевелились ноздри, прыгала крышка от пара на кастрюле, где варилась картошка. Было так хорошо смотреть из окна на Нейву, на лес, что могучими соснами украшал другой берег. Это не из городской квартиры смотреть на загаженный двор или на пустую, тоскливую, обшарпанную стену дома напротив. Все готово, накрыт стол, во главе стола – огромная, черная, старинная сковорода, на которой лежали, загнув поджаренные хвостики, пескари. Холодная бутылка водки разлита по стопкам. Дед, очень уж похожий на гнома в пенсионном шамкал губами и изрек: «Поехали, - опрокинул рюмку, добавил –за вас, молодые». Меня заставлять не надо, а Люда, пригубив, подцепила вилкой, у которой, как и у деда, были не все зубы, с таким удовольствием попала на рыбу, что только челюсти заходили. Откуда-то появился кот, от него исходила такая уверенность, лапой скреб мою ногу, что не дать ему рыбы было просто невозможно. Заговорили о камнях, о том, что нам хотелось бы побывать на Мокруше. Дед соскочил, подбежал к огромному сундуку, окованному железными накладками, достал тряпицу и на столе развернул ее. В комнате стало еще светлее, тлели фиолетовым огнем аметисты, два золотистых берилла, на одном прямо к головке прирос черный турмалин и, главное, голубой топаз, кристалл со стопку был совершенен, ни трещинки, ни дымки, чистота поражала, а цвет!!! При повороте становился то темно-синим, то нежно-голубым. Пальцами, пораженными тяжелой работой, он с нежностью и с таким же восхищением, как будто сам видит впервые, перебирал их. «Большие деньги давали за каменья то, дак я не отдал. Ни што, с голоду не помираю, а деньги что, дым, на них не полюбуешься, а тут, смотри-ка граньки то какие – точеные, а никто же не гранил. Природа!» Он сказал это слово с такой значительностью, что стало понятно, это слово объединяет и каменья, и лес, и реку, и солнце, и он сам часть этой природы. В избе, прикрытый старыми газетами, стоял древний деревянный, ограночный станок. «Степаныч, а гранить давно перестали?» – спросил я. Люда с удивлением разглядывала планшайбу, похожую на волчок, деревянные кички и еще какие-то приспособления. «Дак я-то гранить перестал, когда руки сводить стало болезнию, да и глаза-то ужо не те. А манит, иногда во сне грань-то навожу. Хрусталь да морион и желтяки ишо на полях по весне найти можно, а рыть уже силов нет, а антиресно- спасу нет, как хочется в гору спуститься, да по жилке пройтись. Ране- то горазд был жилки да проводники находить, а кода пустотку то встретишь, ажо руки дрожат, вспотеешь разом, а спешить нельзя. Надо ко палочкой глинку то всю аккуратно выгрести, водой всполостнуть, ну, а тогда и самоцветики то и вынуть. Красота, и че «Природа» не придумает, чтоб человека удивить и порадовать». Он сидел, а тихая, светлая улыбка блуждала по лицу, видимо, вспоминал свои лучшие находки. Я завидовал ему, и радость того, что я-то молод и впереди у меня такие находки, что еще не найдя ничего, а дух захватывало. Жена глядела на нас, и видно было ее нетерпение пойти самой, достать такую красоту из земли, она впервые прикасалась к камню не через стекло витрины горного музея, где работала смотрителем ее бабушка, а вот так, что казалось в любом месте и даже под домом лежат в жилках эти кристаллы. «А на Мокрушу то сбегайте, недалече, всего то километров семь от седа. Пошел бы я с вами, да ноги не те. Струмент я дам, он у меня справный».

Вечер, мы с Людой пошли посмотреть деревню. Идем по улице, а каждый встречный здоровается с нами, как со старыми знакомыми, такой обычай сохранился в деревне до сих пор, и даже дети, идущие гурьбой из школы, с удовольствием говорят: «Здрасте, дяденька, здрасте, тетенька». Мы отвечали им, и до того было приятно, что казалось, нам здесь все рады. Деревянная, старинная церковь стояла на бугре, когда-то была очень красивая, резные окна, резные ворота, башенка наверху тоже резная. Но теперь кое-где сгнило, а что-то сломано, сейчас в церкви - склад зерна. Представлялось, как раньше под звон колоколов, чисто одетые люди поднимались на бугор к церкви со светлыми лицами, кланялись друг другу, обменивались поцелуями и под этот звон колоколов входили, крестясь в храм. А звон разносился над всей деревней, над рекой, эхом откатывался от прибрежных скал в лес, шел по лесу и возвращался в деревню. Привиделось, а жаль, что такую красоту, такой праздник загубили, загадили.

Возвратились к избе и увидели деда, сидящего на завалинке. Подставив лицо закатному солнцу, он сидел в полудреме, наслаждаясь весенним шумом реки, криками птиц в лесу, на лице его было счастливое умиротворение. Подсели к нему, и так было хорошо сидеть, наслаждаться тому особенному покою, который бывает только в такой весенний, теплый вечер. Где-то курлыкали журавли, мы вытягивали, поворачивали головы, пытаясь увидеть их, но они кружили где-то за лесом. Было какое-то торжественное чувство в душе. Я заглянул Люде в лицо и в уголках сияющих глаз увидел слезинку радости. Она взяла меня за руку, и так, объединенные одним чувством, сидели уже не шелохнувшись.

«Природа, - многозначительно сказал Степаныч, выразив все свое чувство одним словом, видимо, любимым. «А знать-то завтра на Мокрушу потопчете, так я вам скажу, вы там, где мочежину то переходить будете, наверх, на деревья глядите. Я как-то в одной яме крупно попользовался. Камень, правда, больше все морион был, но шибко хорош, глянцевый, да пальцами ерошится, мне тогда все не унести было. - Он помолчал, а потом, поглядев как-то хитро, продолжил,– Так я у той мочежины то выбрал сосну, у которой ветки пониже да покрепче, и в старую бадейку сложил, те, что малость похуже были, хоть и оне не так плохи. Подвесил ту бадейку, да вот с тех пор, а это ужо лет десять как будет назад, найти ее более не смог. Может и висит, а может, и кто нашел ее. Дак только от дороги то ее не видать, шагов двадцать в сторону левую отойти надо, это если в Луговую топать, а там мочежина, наверх то мало кто глядит все больше под ноги, чтоб сапоги не начерпать. Да не обманываю вас, че так затихли, авось повезет, свадебный подарочек был бы, я другим-то про то никому не рассказывал».

Повеяло прохладой, от реки пошел туман, и мы гуськом пошли в теплую избу. Пофыркали чаю, как сказал Степаныч, и спать. На палатях было уютно. Люда , уткнувшись мне под руку, посапывала, от ее волос пахло лесом, я еще долго не мог уснуть, переживая заново все увиденное и услышанное. А вдруг найду я это ведерко, мама говорила , я счастливый, в рубашке родился, а оно, вроде, пока все так е есть. Счастливый, что рядом любимый человек, что завтра будет еще лучше, да так и уснул, а во сне в синем-пресинем небе, цвета топаза курлыкали журавли и звали лететь за собой куда-то в далекое далеко.

Утром рюкзаки, собранные с вечера, лежали в сенях, я потягиваясь, увидел Люда хлопает на кухне, дед ремонтирует свою сеть, кот сидел у стола, ожидая, когда и мы сядем. Перекусили и в путь. Залезли в плоскодонку. Дед шестом уверенно вывел лодку на струю, сильно пару раз оттолкнулся, и мы уже на том берегу, где началась дорога на Алабашку. День выдался, как по заказу. Птицы сходили с ума, стоял такой гвалт, каждая старалась перещеголять трелями другую, солнце с утра быстро прогревало землю, она парила, в низких местах, где еще лежал снег, слышалось шипение, это рассыпались сугробы, под которыми бежали ручьи, они так весело журчали, перепрыгивая с камня на камень. Вдруг прямо над головой послышалась автоматная очередь, это черный дятел нашел сухую ветку и с такой силой прошелся по ней клювом, казалось, и как это у него не отвалится голова. Выдаст очередь, покрутит головой, видимо ему самому трескотня кажется красивой мелодией и снова – па-р-р-р-ы, а эхо разносится по всему лесу. Поползни бегают по спирали с такой скоростью то снизу вверх, то сверху вниз и еще успевают заглянуть в каждую щелку под корой, выискивая проснувшихся жучков. Весна, есть ли лучше время. Мы с Людой переглядывались и уж, конечно, понимали, что эта лесная симфония посвящена нам. Вдруг капля воды попала на голову, потом уже, чуть ли не ручеек, попал мне на нос. Оглядел небо, ни одной тучки. Ага, это с веток березы капает сок, видимо, или вороны обломили кончики, или ветром посекло их, и сейчас сок с такой силой сочился из каждой трещинки, что и вправду походило на дождь. Перекусим, время обеда. Подсочим березу, напьемся соку. Люда занялась костром, я каелкой выбил дырочку, подставил соломинку, и в кружку пенясь побежал сок. Костер еще не успел разгореться, а мы с наслаждением прикладывались к чуть сладкому пахучему напитку.

Пока грелась тушенка, и кипятился в котелке чай, Люда закидала меня вопросами, как в отвал попадают камни, в каком больше попадают, и как определить, есть ли в нем. Я, как старый хитник, объяснял со знанием дела. Во первых, отвал образуется по своему закону. Нижняя часть – это верх будущей ямы, там глина или гранитная крошка, средняя часть, если там жила начинается, состоит из обломков боковой породы, кусков пегматита, крупного шпата, кварца, но не кристаллами. А вот верхняя часть отвала, это с самого низа и, если там был занорыш, то вполне могут попасть образцы самих кристаллов, всего того, что было в этой полости, надо проверять и растирать куски глины, особенно если она белая. Отвал всегда образуется конусом, и крупные куски сверху могут скатываться вниз, их тоже не мешает проверять. Она смотрела на меня забыв про все, и уже попахивало подгорелой тушенкой, а чай булькая перехлестывал через край, заливая костер. «Далеко еще идти?»-спросила она. «Да больше половины прошли, скоро начнут попадаться закопушки, а там и копи», - ответил я, набивая рот хлебом с тушенкой. Вкуснятина, особенно в лесу, когда пройдешь километров пять, вытаскиваю сапоги из старой колеи, по которой бегут весенние ручьи. А вот и копи, на отвалах выросли сосны такие огромные, что сразу видно, ямам этим и отвалам лет по двести, а то и больше, сколько труда вручную, в породе такой твердости, что каелка отскакивает со звоном. Но деды находили способ, чтобы добраться до занорыша. Они разводили костер и поливали гранит водой. Он трескался, появлялась щель, и в эту щель вгоняли березовый клин, поливали его водой, он расширялся, рвал породу, и так сантиметр за сантиметром шли они по проводничкам к тем кладовым, которые и принесли славу Уралу, самоцветы – это чудо, рожденное Природой, поражало, заставляло год за годом бить и крушить, забираться глубже и глубже, и не только цена камня гнала их в глубь, но и красота их. Неграмотные, они называли минералы своими именами, не зная научных названий. Мыленка, тяжеловес, кипелка, и так метко давали названия, что ученые люди, приезжая сюда, поражались образности и точности названных минералов.

Поставили палатку, обиходили место, кострище, и вот – первый удар каелкой. Сдираем дерн, начинаем медленно передирать породу. Работа похожа на работу археолога, главное – не спешить, каждый кусок породы отряхиваешь от земли, рассматриваешь его, перетираешь глину руками, медленно скребком разгребаешь слежавшуюся породу и ждешь, ждешь, вот сейчас выпадет он, ровненькие грани, блестящий, но пока ничего. «Люда, - говорю я,- если в течении часа ничего нет, смени место». Но она так увлеклась этим занятием, что и не слышит меня. Что-то складывает в карман, что-то откладывает на борт карьера, а в глазах – азарт. Кажется, ее захватило это занятие до такой степени, что она не замечает, как же хорошо вокруг. На южной стороне отвала желтыми огоньками светит мать-мачеха, на березах набухли почки, и они скоро взорвутся, зеленым дымом затянет все вокруг, а запах развороченной земли так приятен.

Ого, кажется обсосыш берилла, ну да, он. Протер, кристалл растворен с двух сторон, еще на одной сохранилась грань. Сердце забилось от радости, значит еще что-то должно попасть. Снова закапываю его в отвал, зову Люду, кричу ей: «Иди сюда, пегматита много, место хорошее». Она берет свою подстилку, пробирается ко мне. Смотрит на меня с надеждой, что я что-то нашел. «Ты не обманывай, наверное, нашел что-то». Я выворачиваю карманы. Расстроенная она медленно приближается скребком к тому месту, где я закопал берилл. Вдруг вопль, брошен скребок, она соскочила, подбежала к луже, обмыла кристалл, и радости на ее лице было столько, я даже в загсе не видел на ее лице такого счастья. Все, она конченный человек, камень вонзился в ее сердце, еще одним сумасшедшим любителем камня на одного человека больше. И теперь будут манить ее копи, месторождения, и она объездит со мной весь Союз. Забайкалье, Бурятия, Саяны, Якутия, Таймыр, Киргизия, Армения – трудно перечислить места, где вместе мы не вонзали каелки и не гребли лопатами. Но первый найденный тобой камень, нет дороже его. Вечером, сидя у костра, перебирали то, что нашли, друза горного турмалина, несколько небольших раух-топазов и конечно берилл. Спать в палатке, на подстилке из хвои еловых лап, это такое удовольствие. Все затихает, только какая-то одинокая птица еще продолжает свою песню, ты, уставший, засыпаешь мгновенно и тебе сняться камни.

Утром перебираемся с Мокруши на Голодную, хочется побывать и на Тысячнице, но разве можно объять необъятное. Люда устала, свежий воздух, работа с непривычки, и вот она на прогретой полянке, раскинув руки, под голову подложив фуфайку, не заметила, как уснула. Исцарапанные руки, лицо успело загореть и обветрится, это было лицо таежницы. Она стала, как ребенок, улыбка блуждала на ее лице, и было приятно смотреть, что этот, уже ставший тебе родным человек с тобой дышит одним воздухом, мечтает, о чем мечтаешь ты, и впереди у нас еще много будет счастливых находок и путешествий.



Возвращались той же дорогой, много болтали, рюкзак потяжелел и приятно оттягивал плечи. Подошли к мочежине и увидели глухаря. « Красота то какая», - восхитилась громко Люда. Глухарь, вспугнутый возгласом, отлетел на несколько метров, снова сел. Я захотел посмотреть, куда он полетит дальше, может где-то ток. Весной они токуют и в минуту, когда соревнуются с соперником в песне, можно очень близко подобраться к ним. Еще несколько метров через кусты, вот он снова рядом, снова отлетел, я опять за ним. Но он, словно играл со мной. Взлетел и сел на большой сук старой сосны. Ничего себе, на том суку висело ведро ржавое, с отвалившимся дном, которое болталось, еще поскрипывая под дуновением ветерка. Неужели это то ведро, о котором говорил дед, не может быть, он говорил недалеко от мочежины, а я уже в погоне за глухарем пробежал метров триста. Забыв про глухаря, я бросился под дерево, камни должны выпасть и лежать под деревом, увы, ничего нет. Я старательно разгребал хвою, но ничего. Задрал голову, в ведре еще что-то было. Ведро сужалось конусом, и что-то крупное не смогло провалиться. То, что снизу - подобрали или косари, или охотники, а ведро не заметили, потому что молодая березка заслоняла его, а сейчас еще не было листьев, и сквозь голые ветки его хорошо было видно. Пошел обратно, позвал Люду и, ничего не объясняя, повел ее за собой. «Куда ты меня тянешь?»- возмущалась она. Я достал топор, вырубил длинную палку, чтобы была на конце вилка. Тут она увидела ведро и бросилась помогать мне. Ведро сняли, и внутри лежала крупная друза мориона. Боже мой, как она была прекрасна. Кристаллы глянцево отливали на солнце, не было ни одного скола, мы смотрели ошарашено на нее, и что удивительно, за все время, что мы были на Мокруше, ни разу не вспомнили о ведре. Что – это случай, опять тот случай или судьба. Нет, не зря я родился в рубашке. До Луговой не заметили, как добрались. На берегу ждал дед. Снова долбленка, снова жареная рыба, рассказы взахлеб о тех чудесных находках в отвалах. Степаныч поглядывал с интересом на нас, так как чувствовал по нашему возбуждению, что это не все. Мы вытащили из рюкзака друзу. Он ошалело глядел на нее, на нас и сказал: «Я же говорил, подарок на свадьбу». Гладил скрюченными пальцами друзу и изрек свое любимое слово – Природа.





©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет