Николай Николаевич Непомнящий Гарем до и после Хюррем


Разрушительные силы империи. Продолжение



бет8/20
Дата24.04.2016
өлшемі9.29 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   20

Разрушительные силы империи. Продолжение

После смерти Хюррем султан замкнулся в себе, чаще оставаясь один, наедине с мыслями. Даже успехи на военном и дипломатическом поприще перестали трогать его. Когда Пиале-паша вернулся с флотом в Стамбул после своих исторических побед в Триполи, которые утвердили исламское господство над Центральным Средиземноморьем, «те, кто видел лицо Сулеймана в этот час триумфа, не могли обнаружить на нем и малейших следов радости. Выражение его лица оставалось неизменным, его жесткие черты не утратили ничего из их привычной мрачности… все торжества и аплодисменты этого дня не вызвали у него ни единого признака удовлетворения». Так писал Бусбек, отмечая необычайную бледность лица султана — возможно, из-за какого-то скрытого недуга, — и тот факт, что, когда в Стамбул приезжали послы, он прятал эту бледность «под румянами, полагая, что иностранные державы будут больше бояться его, если будут думать, что он силен и хорошо себя чувствует… Его высочество на протяжении многих месяцев года был очень слаб телом и близок к смерти, страдая водянкой, с распухшими ногами, отсутствием аппетита и опухшим лицом очень нехорошего цвета. В прошлом месяце, марте, с ним случилось четыре или пять обмороков и после этого еще один, во время которого ухаживающие за ним сомневались, жив он или мертв, и едва ли ожидали, что он сможет оправиться от них. Согласно общему мнению, его смерть уже близка».


Из книги лорда Кинросса

«Расцвет и упадок Османской империи

По мере того как Сулейман старел, он становился все более подозрительным. «Он любил, — пишет Бусбек, — наслаждаться, слушая хор мальчиков, которые пели и играли для него; но этому пришел конец из-за вмешательства некоей пророчицы (то есть некоей старухи, известной своей святостью), которая заявила, что в будущем его ждет кара, если он не откажется от этого развлечения». В результате инструменты были сломаны и преданы огню… Он стал есть, пользуясь фаянсовой посудой вместо серебряной, более того, запретил ввоз в город любого вина — потребление которого было запрещено пророком. Когда немусульманские общины стали возражать, доказывая, что столь резкая перемена диеты вызовет болезни или даже смерть в их среде, диван настолько смягчился, что позволил им получать недельную порцию, выгружаемую на берег у Морских Ворот».

Но унижение султана в морской операции на Мальте вряд ли можно было уравновесить аскетическими опытами. Независимо от возраста и плохого состояния здоровья, Сулейман, проведший свою жизнь в войнах, мог спасти свою уязвленную гордость только еще одной, заключительной победоносной кампанией, чтобы доказать непобедимость турецкого воина. Вначале он поклялся лично захватить Мальту следующей весной. Теперь вместо этого он решил вернуться на привычный для себя театр военных действий — сушу. Он пошел бы еще раз против Венгрии и Австрии, где преемник Фердинанда из Габсбургов, Максимилиан II, не только не хотел выплачивать причитающуюся с него дань, но и предпринимал набеги на Венгрию. В случае с Венгрией султан все еще горел желанием отомстить за отпор, полученный под Сигетваром и Эгером.

1 мая 1566 года Сулейман в последний раз выступил из Стамбула во главе самого крупного войска, которым он когда-либо командовал, на тринадцатую лично проводимую им кампанию — и седьмую на территории Венгрии. Его султанский шатер был разрушен перед Белградом во время одного из наводнений, столь частых в бассейне Дуная, и султан был вынужден перебраться в шатер своего великого визиря. Он больше не мог сидеть на лошади (исключая особо торжественные события), и вместо этого путешествовал в закрытом паланкине.

У Семлина султан церемонно принял юного Иоанна Сигизмунда Запольяи, законные претензии которого на венгерский трон Сулейман признал, когда тот был еще грудным младенцем. Как послушный вассал, Сигизмунд теперь трижды преклонил колени перед своим господином, каждый раз получая приглашение подняться, и при целовании руки султана приветствовался им, словно дорогой любимый сын. Предлагая свою помощь как союзник, Сулейман дал понять юному Сигизмунду, что вполне согласен с такими скромными территориальными претензиями, какие выдвинул венгерский король.

Из Семлина султан повернул к крепости Сигетвар, стремясь отомстить ее коменданту — хорвату, графу Николаю Зриньи. Злейший враг турок со времен осады Вены, Зриньи только что атаковал лагерь бея санджака и фаворита султана, убив его вместе с сыном и увезя в качестве трофеев всю его собственность и большую сумму денег.
Поход к крепости Сигетвар благодаря несвоевременному усердию квартирмейстера был завершен, вопреки приказам, за один день вместо двух, что совершенно измотало султана, находившегося в плохом состоянии, и настолько разгневало его, что он приказал обезглавить этого человека. Но великий визирь Мехмед Соколлу умолял не казнить его. Враг, как проницательно доказал визирь, будет устрашен доказательством того, что султан, несмотря на преклонный возраст, все еще мог удвоить продолжительность дневного перехода, как и в полные энергии дни его молодости.

Вместо этого все еще разгневанный и жаждавший крови Сулейман приказал казнить губернатора Буды за некомпетентность. Затем, несмотря на упорное и дорого стоившее сопротивление Зриньи, установившего в центре крепости крест, Сигетвар была взята в кольцо. После потери самого города тот закрылся в цитадели с гарнизоном, поднял черный флаг и заявил о решимости сражаться до последнего человека. Восхищенный подобным героизмом, но тем не менее расстроенный задержкой с захватом столь незначительной крепости, Сулейман предложил щедрые условия сдачи, стремясь соблазнить Зриньи перспективой службы в турецкой армии в качестве фактического правителя Хорватии. Однако все предложения были с презрением отвергнуты.

После этого в ходе подготовки к решающему штурму по приказу султана турецкие саперы за две недели подвели мощную мину под главный бастион. 5 сентября мина была взорвана, вызвав опустошительные разрушения и пожар.

Янычары
Но Сулейману не было суждено увидеть эту свою последнюю победу. Он скончался той же ночью в своем шатре, возможно, от апоплексического удара, возможно, от сердечного приступа, ставшего результатом крайнего напряжения. За несколько часов до смерти султан заметил своему великому визирю: «Великий барабан победы еще не должен быть слышен». Соколлу вначале скрыл весть о смерти султана, позволяя воинам думать, что султан укрылся в своем шатре из-за приступа подагры. Как утверждали, в интересах секретности великий визирь даже задушил врача Сулеймана. Так что сражение шло к своему победоносному завершению. Турецкие батареи продолжали обстрел еще на протяжении нескольких дней, пока цитадель не была полностью разрушена, за исключением одной башни, а ее гарнизон не перебит, кроме шестисот оставшихся в живых человек. В последний бой Зриньи вывел их, роскошно одетых и украшенных драгоценностями, словно на праздник, чтобы умереть достойно и принять венцы христианских мучеников. Когда янычары вклинились в их ряды с целью захватить Зриньи, он выстрелил из большой мортиры таким мощным зарядом, что сотни турок полегли замертво; затем с саблей в руках Зриньи и его товарищи героически бились до тех пор, пока Зриньи не пал. Его последним подвигом была закладка фугаса под склад боеприпасов, который взорвался, унеся жизни примерно трех тысяч турок.

Великий визирь Соколлу больше всего на свете желал бы, чтобы наследование трона Селимом, которому он послал известие о смерти его отца со срочным курьером в Кютахью, в Анатолии, было мирным. Соколлу не раскрывал свой секрет еще несколько недель. Правительство продолжало вершить свои дела так, как если бы султан был по-прежнему жив. Приказы выходили из его шатра как бы за его подписью. Производились назначения на вакантные должности, продвижения по службе и награды распределялись в привычном порядке. Был созван диван, и традиционные победные реляции направлялись от имени султана губернаторам провинций империи. После падения Сигетвара кампания продолжалась так, как будто войсками по-прежнему командовал султан, причем армия постепенно отходила к турецкой границе, осуществив по пути небольшую осаду, приказ о которой султан якобы отдал. Внутренние органы Сулеймана были захоронены, а его тело забальзамировано. Теперь оно следовало домой в его закрытом паланкине, сопровождаемое, как и тогда, когда он шел в поход, его охраной и с соответствующими выражениями почтения, nолагающимися живому султану.

Только когда Соколлу получил известие, что шейх-заде Селим достиг Стамбула, чтобы официально занять трон, великий визирь позволил себе сообщить солдатам о том, что их султан мертв. Они остановились на ночь на опушке леса недалеко от Белграда. Великий визирь вызвал к себе чтецов Корана, чтобы те встали вокруг паланкина султана, славя имя Бога, и прочли полагающуюся молитву об усопшем. Армия была разбужена призывом муэдзинов, торжественно поющих вокруг шатра султана. Узнав в этих звуках знакомое извещение о смерти, солдаты собирались группами, издавая скорбные возгласы. На рассвете Соколлу обошел воинов, говоря, что их падишах, друг солдат, теперь отдыхает у единого Бога, напомнил им о великих деяниях, совершенных султаном во имя ислама, и призвал солдат выказать уважение к памяти Сулеймана не стенаниями, а законопослушным подчинением его сыну, славному султану Селиму, который теперь правит вместо отца. Смягченные словами визиря и перспективой подношений со стороны нового султана, войска возобновили свой марш в походном строю, эскортируя останки покойного правителя и командира в Белград, город — свидетель первой победы Сулеймана. Затем тело доставили в Стамбул, где оно было помещено в гробницу, как завещал сам султан: в приделе его великой мечети Сулеймание.

Сулейман умер так же, как он, по существу, жил, — в своем шатре, среди войск на поле битвы. Это заслуживало в глазах мусульман приобщения великого воина к лику святых. Отсюда заключительные элегические строки Бакы, великого лирического поэта того времени:
Долго звучит прощальный барабан, и ты

С этого времени отправился в путешествие;

Смотри! Твоя первая остановка посреди долины рая.

Восславь Бога, ибо он в любом мире благословлял

Тебя и начертал перед твоим благородным именем

«Святой» и «Гази».


Учитывая преклонный возраст и кончину в момент победы, это был удачный конец для султана, правившего огромной военной империей. Сулейман Завоеватель, человек действия, расширил и сохранил ее; Сулейман Законодатель, человек порядка, справедливости и рассудительности, преобразовал ее; Сулейман Государственный Деятель завоевал для своей страны господствующий статус мировой державы. Десятый и, пожалуй, величайший из турецких султанов, Сулейман привел империю к пику могущества и престижа, но само величие несло в себе семена вырождения. Ибо султану наследовали другие люди: не завоеватели, не законодатели, не государственные деятели. Пик турецкой империи весьма резко и неожиданно перешел в крутой склон.

Легенда о войне

Как военный деятель Сулейман оставляет парадоксальное впечатление. Традиция требовала от него играть роль командующего непобедимой армией, совершающей завоевательные походы в «земли войны». Однако во время правления Сулеймана и особенно после его смерти произошло резкое падение боеспособности кавалерии феодальных рекрутов. Трудно сказать, была ли в этом вина Сулеймана.

С другой стороны, он увеличил регулярную армию, численность янычар и сипахов. Ко времени его кончины жалованье из государственной казны получали 48 316 солдат, причем это жалованье было удвоено после того, как Сулеймана опоясали мечом Османа.

Сулейман преобразил корпус янычар, имевших до него нищенский вид. Ослабил наложенные на них ограничения, разрешив им браки и позволив рекрутировать в корпус турок. Вероятно, эти элитные войска не могли не деградировать со временем.

Вскоре после смерти Сулеймана его сын Селим II повелел начать строительство Волго-Донского канала в степи, от чего отказался покойный султан. Хотя турецкие корабли, войдя в реку Дон, оставили необходимые материалы для строительства, экспедиция в степь завершилась безрезультатно из-за козней крымских татар.

Мурад, внук Сулеймана, ввязался в большую войну с Персией, которой его дед стремился избежать. Война длилась двенадцать лет, получив название «долгой войны», и не принесла обеим империям ничего, кроме истощения.

В 1683 году амбициозный визирь Кара Мустафа предпринял последнюю осаду Вены, от которой воздерживался Сулейман. Провал осады ознаменовал ослабление османской военной мощи в условиях, когда совершенствовалось вооружение, возрастал боевой дух европейских армий и повышалось искусство фортификационных работ европейцев. Полководцем, который привел армию, спасшую Вену, был поляк, Ян Собеский. Сулейман же заботился о поддержании дружественных отношений с Польшей.

В непосредственном военном руководстве Сулейман добился двух замечательных достижений. Дважды в условиях приближавшейся зимы, находясь на значительном расстоянии от Турции, он выводил армию из враждебных горных мест. Султан благополучно довел ее из Вены в Константинополь, из Тебриза — в Багдад. Для Наполеона в Москве подобная операция оказалась непосильной — во всяком случае, он покинул армию во время отступления.

Сама турецкая армия представляла собой еще один парадокс. Хотя ею командовал деспот, однако в определенном отношении она была демократичной в современном понимании. Большинство ее офицеров получали подготовку в государственных военных учебных заведениях. В армии не существовало социальных барьеров. Полевой командир в ходе сражения мог занять место генерала.

Поскольку командный состав, включая султана, жил среди войск, ему приходилось быть на переднем крае сражений. Сам Сулейман попадал под артиллерийский огонь на Родосе, у Мохача и под Веной. Потери в командном составе были велики. Старый обычай требовал от командиров делить опасности и награды с солдатами. В результате между военачальниками и подчиненными сложились прочные связи братства, неведомые в то время другим армиям. В тогдашней Европе повсюду командные должности, как правило, приобретались либо в силу знатного происхождения, либо благодаря монаршей милости. Командующие редко видели свои армии и если присутствовали в начале сражения, то часто отсутствовали при его окончании. Исключением был Карл V в сражении под Алжиром, а также командиры рыцарей.

Одна легенда о Сулеймане не умирала дольше других. Она состояла в предположении, что он стремился завоевать Центральную Европу, но потерпел неудачу.

Добросовестный историк Роджер Меримэн делает решительный вывод о том, что Вена определила судьбу современной Европы. «Осада Вены поражает воображение. Никогда еще христианская Европа так дерзко не подвергалась угрозе со стороны магометанской Азии и Африки. Распорядись судьба иначе, мировая история пошла бы другим путем».

Этот вывод действительно поражает воображение. Но целью похода Сулеймана в 1529 году была Буда, расположенная на берегу Дуная, который огораживает Большую Венгерскую равнину. В турецких источниках нет никакого указания на то, что султан намеревался захватить Вену. И собственные записи Сулеймана, к которым следует отнестись особенно серьезно, подтверждают, что таких намерений у него не было.

«Это была определенно самая большая опасность для Европы, — писал еще раньше, в 1937 году, сэр Чарльз Омэн, — в длительном противоборстве династий Габсбургов и Османов. Если бы Вена пала, султан сделал бы ее местом зимовки своей армии и плацдармом для последующего завоевательного похода в Германию».

Но ведь Сулейман даже в Буде после 1529 года не оставлял гарнизона янычар несколько лет. Его войска не занимали всей Венгерской равнины, примыкающей к этой самой Германии. Каким образом турецким всадникам, совершавшим рейды только в летние месяцы, удалось бы контролировать заснеженные зимой горные районы Германии, остается только догадываться.

Легенда просто выросла на той почве, что победоносный султан Востока повел свою армию в Европу, чтобы вырвать ее из-под власти могущественного императора Запада. Поскольку решающего сражения между ними не состоялось, в легенде ее место заняла осада Вены. Соответственно Карл V фигурирует в легенде как организатор успешной защиты города (на помощь которому он направил всего семьсот испанских кабальеро), в то время как Сулейман представлен азиатским завоевателем, вынужденным повернуть назад после неудачной осады Вены.



Барбаросса: пират или адмирал?

Сегодня уже не скажешь, кто первым начал называть турецких капитанов пиратами и корсарами с Варварского (Барбарийского) берега. Началось это не во время Сулеймана, тогда эти определения вовсе не употреблялись. Их нельзя обнаружить даже в объемистом труде Ричарда Ноллеса.

Между тем капитаны не были ни пиратами, ни корсарами с Варварского берега, ни алжирскими морскими предводителями. Не было у них и никаких пиратских баз. Тем не менее все эти определения можно найти в современных исторических трудах на Западе. Вдобавок можно прочитать, что морское могущество турок закончилось с началом пиратских рейдов Барбароссы или после битвы при Лепанто. Ни одно из этих утверждений не является истинным.

Каковы бы ни были этические установки Хайреддина-паши, или Барбароссы, — а из него вышел бы великолепный пират, — он плавал только под турецким флагом, рядом с которым укреплял собственную эмблему. Барбаросса имел адмиральский чин, получал жалованье из турецкой казны, строил корабли на турецких верфях, осуществлял план морской войны одного государства против полудюжины других.



Хайреддин-паша, или Барбаросса
Главный противник Барбароссы, Андреа Дориа, обычно представляется адмиралом Священной Римской империи, хотя он менял свои флаги так же, как и покровителей. В состав генуэзского (французского) имперского флота входило тринадцать судов, принадлежавших Дориа. Он требовал себе часть морской добычи (как это делал Барбаросса). Кто же из них обоих не был пиратом?

Эти флотоводцы командовали большими эскадрами, от операций которых зависела судьба целых государств. Знаменитая испанская морская операция 1588 года преподносится как небывалая в истории попытка одного государства завоевать другое, Англию. Однако мощь этой армады, состоявшей из 132 кораблей с 21 621 солдатом и 8066 матросами на борту, была почти такой же, как мощь эскадры Карла V, чей поход завершился катастрофой вблизи «пиратского гнезда» — Алжира. Испанская армада 1588 года была менее мощной, чем эскадра Дориа у Превезы или флот у Лепанто.



Неизвестный художник . Битва при Лепанто
Что касается не менее знаменитой битвы у Лепанто, то вот правда о ней.

Морское соперничество, начавшееся между Сулейманом и Карлом, долго не прекращалось и после смерти обоих. После 1568 года Филипп II в стремлении навязать европейской империи испанское руководство начал уничтожать мятежных мавров в провинции Гренада.

В отместку или из желания совершить собственный завоевательный поход Селим II послал турецкую эскадру захватить Кипр. Селим Пьяница ни при каких обстоятельствах не стал бы возглавлять свою армию, но он мог спокойно отправить в море с боевой задачей флот, который не нуждался в присутствии султана. На захвате этого последнего венецианского острова, расположенного, однако, южнее Анатолийского выступа, настаивал Пьяли, хотя Мехмед Соколлу занял в отношении такого предприятия осторожную позицию.

Селим уподобился своему отцу в том, что вынес вопрос на суд Ибн Сауда:

— Когда мусульманская страна завоевана неверными, должен ли благочестивый государь вернуть ее под власть ислама?

Ответ на такой вопрос мог быть только утвердительным. В начале лета 1570 года многочисленный турецкий флот вышел в море к берегам Кипра. Им командовал Лала Мустафа, бывший наставник Селима, спровоцировавший гибель Баязида.

Кипрская крепость Фамагуста защищалась потомками крестоносцев, итальянскими наемниками и греками. Они выдержали артиллерийские бомбардировки и подрывы мин солдатами Лала Мустафы в течение одиннадцати месяцев, то есть до августа 1571 года. Затем крепость капитулировала на условиях, близких тем, которые однажды Сулейман предложил на Родосе — свободное отбытие гарнизона на Крит, гарантии безопасности жизни островитян и их прав. Но Лала Мустафа не был похож на Сулеймана. Едва защитники крепости сели на корабли, как их схватили, а командиров безжалостно убили.

После вторжения турок на Кипр молодой живописец Эль Греко бежал с острова в Испанию и там создал шедевры, обессмертившие его имя.

Между тем «великолепная синьора» Венеция, которая со времени сражения у Превезы наслаждалась длительным и благодатным миром с турками, убеждала европейские столицы провозгласить крестовый поход против османов после того, как один из ее лучших островов подвергся нападению. Несколько столиц откликнулось, пока венецианская эскадра благоразумно уклонялась от встреч с турецкими галерами, которыми командовал Улудж Али, бывший помощник Драгута (европейцы называли его Очиалу). Императора Максимилиана венецианцы не смогли убедить в том, что они искренне стремятся принять участие в крестовом походе.

Во всяком случае, помощь Кипру откладывалась до тех пор, пока не был потерян последний оплот крестоносцев, а в Испании истреблены все мавры. Только после того, как испанцы закончили войну с маврами, их силы под командованием единокровного брата Филиппа, дона Хуана Австрийского — незаконнорожденного сына Карла, — присоединились к армаде, собиравшейся в Адриатике. Примерно двести двадцать семь судов разных типов с двадцатью тысячами солдат на борту, многие из которых были вооружены аркебузами новых моделей, скопилось близ острова Корфу. Однако время было упущено, Кипр уже капитулировал.

Между командирами армады возник жаркий спор относительно дальнейших действий. 26-летний дон Хуан, склонный к решительным действиям, настоял на выходе армады в море для поисков турецкой эскадры, находившейся неподалеку, в Коринфском заливе.

Так произошло морское сражение у Лепанто, изображенное на стенах Ватикана и Дворца дожей в Венеции.

Триумф был настоящим, поражение турок полное. Они потеряли почти все свои галеры. Специалисты говорят, что большое количество турецких кораблей скопилось в тесном устье залива недалеко от города Лепанто. Они не могли маневрировать, и в этих условиях перевес был на стороне крупных галер, лучшего вооружения и более эффективного огня европейцев. В этой битве погибли многие турецкие капитаны. Но левый фланг турецкого боевого строя кораблей под командованием Улудж-паши не только вышел без потерь из битвы, но даже прихватил с собой в качестве трофеев венецианскую галеру и боевой флаг Великого магистра Мальты.

В сражении при Лепанто Мигель де Сервантес получил рану, сделавшую его инвалидом. Его пятилетние приключения в качестве пленника турок в Африке после ранения, должно быть, дали пищу для написания многих страниц бессмертного «Дон Кихота».

С победой у Лепанто корабли потрепанной армады дона Хуана встали на зимний ремонт и переоснащение. Возник вопрос, что теперь делать огромной эскадре, когда грозный турецкий флот перестал существовать.

Венецианцам не удалось договориться с Филиппом, который вел переговоры путем переписки. Выдвигался план возвращения африканского побережья или его части, а также план возвращения венецианских островов или нескольких из них.

Переговоры еще не кончились, когда весной пришла невероятная весть. Турецкий флот, который, как утверждалось, потоплен, сел на мель или сдался у Лепанто, снова вышел в море из Дарданелл и направляется на новую битву с европейцами.

Военный совет европейской империи редко переживал подобный шок.

А случилось вот что. Как утверждали, Улудж Али вернулся в Турцию с сорока семью галерами. Пьяли-паша, теперь уже слишком старый для руководства боевыми действиями флота, прочесал все порты по Босфору в поисках пригодных кораблей. Кроме того, Мехмед Соколлу повелел, чтобы в период между октябрем и апрелем было построено и спущено на воду сто восемьдесят новых галер.

Верфи Золотого Рога, работая день и ночь, выполнили это повеление. Новый флот вышел в море под командованием капитан-паши Улудж Али с рекрутированными янычарами, сипахи и тымарами на борту. Его численность составляла сто шестьдесят судов.

Флот был плохо оснащен, а солдаты не имели достаточной подготовки для морского похода. Он представлял собой армаду, командовать которой больше всего опасался Барбаросса. Но эскадра производила внушительное впечатление и следовала своим курсом.

То, что случилось потом, нельзя обнаружить запечатленным красками на стенах итальянских дворцов.

Наступило лето, и воссозданный турецкий флот бороздил море. Новый венецианский флотоводец, заменивший того, который возражал дону Хуану, ожидал принятия командования испанским флотом. Но тот не показывался. Однако турки были слишком сильны, чтобы венецианский флот осмелился выступить против них самостоятельно.

Когда же дон Хуан Австрийский вернулся с долгожданными приказами Филиппа и европейский флот достиг численности двести парусов, эскадра Улудж Али долго не появлялась на виду. Он незаметно проскользнул мимо европейских сторожевых судов в укрепленную бухту Модон, к югу от Лепанто. Там он попросил помощи армии в ремонте кораблей, дающих течь или непригодных к дальнейшему плаванию.


Хуан Австрийский


Это поставило дона Хуана перед дилеммой. Он не мог осуществлять боевые операции в море, имея уже в тылу внушительный боевой флот Османов. Не осмеливался он и штурмовать укрепленный порт. Это было бы новой Превезой. Испанские войска под командованием Алесандро Фариезе де Парма (он в будущем станет знаменитым генералом) высадились недалеко от бухты Модон, рассчитывая сразиться с турками. Однако турецкая армия воздержалась от сражения. Когда наступила зима, дон Хуан в раздражении отбыл на Сицилию. Венецианцы ушли в Адриатику.

После этого Улудж Али увел свой призрачный флот с захворавшими командами назад к Дарданеллам, чтобы подготовиться к новому сезону судоходства. Вероятно, во всем Средиземноморском бассейне не было более благодарного судьбе человека, чем он.

И, несомненно, в истории не было блефа, оцененного лучше, чем блеф Улудж Али. Он не смог взять реванш за Лепанто. В течение двух лет европейцы снова господствовали на море, но не могли добиться большего. Память о Барбароссе и призрак появления турецкого флота, не менее мощного, чем прежде, властвовали над умами участников военных советов. Как метко заметил один наблюдательный историк, «Лепанто ознаменовало упадок Испании и турок».

Испанцы хотели покончить с турецкой оккупацией африканского побережья. Венецианцы не соглашались на это, потому что испанцы не помогли им вернуть Кипр. Когда Улудж Али снова появился в море со своим флотом, который по крайней мере мог маневрировать, венецианцы вышли из альянса с Испанией и стали искать мира с сералем на новых условиях. Соколлу не слишком их ободрил. Его представитель, видя комичность положения, со смехом выговаривал послу:

— Для вас потерять Кипр — все равно что лишиться руки. Вы не сможете ее вернуть. Для нас неудача при Лепанто — все равно что бритье бороды. Она вырастет снова.

Венецианцы опасались за судьбу Крита. Они замирились с турками на тех условиях, что и после Превезы, — с обязательством оплатить военные расходы турок и уступкой им территории.

Испанская половина альянса преуспела чуть больше. Дон Хуан во главе внушительной армады захватил укрепления и гавань Туниса — африканский край сухопутного моста в Европу. Однако Филипп, опасаясь честолюбивых устремлений своего молодого единокровного брата, не посылал в Тунис ни продовольствия, ни подкреплений. На следующий, 1574 год Улудж Али и Синан-паша вернули Тунис туркам, прислав на дворцовый мыс несколько испанских командиров в цепях. Филипп, занятый теперь борьбой с голландскими морскими бродягами и протестантскими «пиратами» из Англии, оставил африканское побережье туркам. Это была та самая потерянная рука, которую невозможно вернуть.

По необходимости, испанский король прочно утвердился в районе Гибралтара, распространив свое влияние на Марокко. К востоку от мыса Матапан господствовал, как и прежде, турецкий флот. В середине следующего столетия турки реализовали угрозу Соколлу оккупировать Крит. Жители острова предпочли правлению венецианцев власть турок. Один из выдающихся визирей, Купрулу, завершил захват Крита, отдав в аренду ослабленной Венеции залив Суда.

В течение ста двадцати лет после того, как Сулейман и Барбаросса разработали план военно-морских операций в Средиземном море, турецкие корабли действовали согласно этому плану. Европейцы посылали иногда против турок крупные эскадры с войсками, но сопутствовал этим экспедициям успех или нет, они не могли надолго отнять у мусульман территории, находившиеся под их контролем.
Информация к биографии

ХАЙРЕДДИН-ПАША

Барбаросса — имя, которое дали христиане семье грозных морских разбойников и турецких адмиралов XVI века — Аруджу (Харуджу), Хизру (Хайр-эд-Дину; Хайреддину) и Хасану, сыну Хайреддина. В 1840 году капитан Уолсин Эстерхази, автор исторического описания правления Османской империи в Африке, выдвинул предположение, что Барбаросса — Рыжебородый — было просто искажением имени Баба Арудж (отец Арудж). Современная арабская хроника, опубликованная С. Рэнгом и Ф. Денисом в 1837 году, ясно говорит о том, что именем Барбаросса христиане называли только Хайреддина.

Османская империя на Средиземном море нуждалась в могущественном и сильном флоте. Она настраивала пиратов-мусульман против христиан, и пираты были неплохими союзниками в этой борьбе.

Султаны давали и обещали еще больше золота пиратам, строили корабли в Измире, собирая бродяг и авантюристов со всего света. Это были итальянцы, греки, датчане, норвежцы.

Они все охотно принимали ислам, потому что не были приверженцами какой-либо определенной веры, называли себя мусульманами, но при этом, когда выигрывали в походах, пили за удачу вино, а самых красивых невольниц делали своими женами.

Именно тогда Хайреддин превратился в турецкого капитан-пашу — впоследствии адмирала.

И тут, в 1533 году, Хайреддин получает приглашение от турецкого султана. В Золотой Рог Хайреддин прибыл вместе со своим флотом, и его корабли были нагружены подарками для султана и рабами, которых можно было продать на Константинопольском рынке и получить баснословные деньги.

В ответ на это морской разбойник был одарен султаном почестями и наградами. Первый турецкий флот образовался в Анатолии и состоял из тридцати парусных судов. Они постепенно завоевывали большие куски территорий в Эгейском море.

Кроме того, Хайреддина назначили главнокомандующим всем турецким флотом в Северной Африке и одновременно — бейлербеем в том же регионе.

С этого дня все беи африканских государств должны были неукоснительно подчиняться одному человеку — Хайреддину. Он стал любимцем Сулеймана.

Историк Джема Карада говорит, что, когда Барбаросса получил от султана почетное звание Хайр-эд-Дин («Хранитель веры»), то он стал очень набожным, соблюдал все мусульманские обряды и требовал это также и от своих подчиненных. Он считал, что такое усердное служение Аллаху помогает ему одерживать победы.

А на торговых суднах все чаще и чаще стали возникать бунты среди моряков, не получавших обещанную плату. И поэтому многие из них бросали там службу и на пиратских кораблях присоединялись к флотилии Барбароссы.

Чтобы защитить Восточную часть побережья Средиземного моря, империи нужен был большой флот. И теперь Барбаросса выходил под зеленым мусульманским флагом, а его эскадра насчитывала 84 корабля.

Вот слова историка, преподавателя стамбульского университета Айхана Катыджи: «На флаге Барбароссы была изображена Звезда Давида, еврейский символ современного Израиля. В средневековые времена эта звезда была исламским символом, известным как Печать Соломона, и была чрезвычайно популярна среди турецких султанов — наместников в Анатолии. Этот символ также использовали в художественных оформлениях мечетей, на монетах и личных флагах пашей».

Адмирал получил разрешение на постройку новых кораблей в бухте Золотой Рог и начал формирование и переоснащение флота. Он вводил в строй новые суда, учил турецких пастухов обращаться с морскими канатами и парусами и установил жесткие правила поведения на кораблях.

Было запрещено напиваться и играть в любимую игру — в карты и в кости на деньги. Нарушители и бунтовщики строго наказывались.

Особенно много времени уделялось оружию, требовалось содержать его в порядке или чистоте. Наказанием было лишение моряков награбленного ими добра.

В османских архивах сохранился портрет Хайреддина: лохматые брови, густая борода, толстый нос и полная, презрительно оттопыренная нижняя губа. Он был среднего роста, но обладал могучей богатырской силой. Легенда гласит о том, что на вытянутой руке он мог держать двухгодовалую овцу до тех пор, пока та не отдавала концы.

Слава о Барбароссе разнеслась по всему Средиземноморью.

Вот рассказ Ильбера Ортайлы, директора музея дворца Топкапы: «В Средние века Средиземное море превратилось в поле битвы между Османской Портой и противостоявшими ей европейскими государствами. Христиане один за другим теряли свои укрепления и форпосты. Турция овладела Кипром и Родосом. Командующий христианским флотом генуэзский адмирал Андреа Дориа несколько раз пытался вызвать Барбароссу на открытый бой. Но ему это никак не удавалось. Хитрый Барбаросса всегда уклонялся от сражений.

Однажды в районе Туниса Барбароссе удалось сбежать с поля боя через пустыню и спрятать свои лучшие галеры. А через десять месяцев он с успехом совершил жестокий налет, разрушил христианский флот и увел в рабство около шести тысяч невольников.

То, что Барбаросса обещал — уничтожить христианский флот и захватывать европейские порты, — он и делал с особой жестокостью: устраивал показательные казни пленных христианских солдат. Выставлял на всеобщее обозрение отрубленные головы. Рубил на куски и бросал в море тела солдат и офицеров, которые сопротивлялись, чтобы еще больше держать в страхе своих противников».

И вот в одном из итальянских городов он увлекся молодой итальянской княгиней. Барбаросса никогда ее не видел, но слышал о ней от захваченных пленников. Слухи быстро распространялись о молодой красавице-итальянке и так сильно распалили воображение уже стареющего Барбароссы, что он поклялся любой ценой соблазнить княгиню-аристократку. Он прибыл в итальянский порт Фонди с флотилией, которая состояла из шестидесяти галер. И чтобы красавица не сбежала в суматохе, Барбаросса решил напасть в полночь. Но не успел. Княгиня Джулия Гонзага предусмотрительно покинула город.

Не получив очередной игрушки, Хайреддин-паша, придя в неописуемую ярость, устроил жуткий погром.

У мусульман Барбаросса слыл героем. Конечно, он не был разбойником в духе капитана Блада. У него был несомненный талант военачальника и организатора. Он был выдающимся моряком-корсаром и титул адмирала флота у султана носил не зря. Благодаря ему турецкое государство из маленького и слабого княжества превратилось в сильную средиземноморскую державу. Турецкий флот обладал превосходством в Средиземном, Черном, Красном морях, в Персидском заливе и Индийском океане. Фрески с изображением турецкого флота можно увидеть на стенах многих европейских дворцов: во флорентийском Дворце Питти и Дворце дожей в Венеции.

Еще Барбаросса был весьма суеверен и носил на шее распространенный в Средиземноморье оберег в форме глаза — подарок султана, и он никогда не брал на палубу женщин.

Барбаросса удалился на покой только в 80-летнем возрасте и поселился на берегу Босфора. То, что он «заработал» за столько лет, позволило ему стать таким богачом, что он мог позволить себе быть независимым даже от султана.

Капитан-паша построил над морем роскошный дворец, а поблизости — мечеть и мавзолей необыкновенной красоты и посвятил свой остаток жизни написанию своих мемуаров.

Он успел написать пять рукописных книг о приключениях великого корсара, которые сейчас выставлены в музее дворца Топкапы и в Стамбульской университетской библиотеке.

И до сих пор корабли турецкого флота салютуют, проходя мимо мавзолея знаменитого турецкого флотоводца.



Насух-эфенди. И ученый, и матракчи для повелителя

Не только военачальники, но и многие люди науки и искусства были вовлечены в интриги и драмы гарема. Не был исключением и замечательный математик, историк и картограф Насух-эфенди. Он родился в Боснии и, как множество приближенных султана, происходил с Балкан. Помимо перечисленных профессий, он был и одаренным фехтовальщиком и стрелком, преподавателем, говорил на пяти языках.

После длительного периода исследований по математике и геометрии он написал произведения «Куттаб» и «Хисаб» и представил их еще султану Селиму I.

Недавнее исследование его книги «Хисаб» показало, что Матракчи придумал некоторые ранее неизвестные методы умножения. Так, метод умножения решеткой был широко известен в Эндеруне за полвека до того, прежде чем Джон Нейпир представил его западному миру. Кроме того, известны труды Насуха истории, также он был очень известен благодаря своим миниатюрам. Еще Насух был настоящим воином и мастером изготовления ножей, мечей, кинжалов. Он работал в качестве учителя в школе Эндеруна. Он и его ученики продемонстрировали свои навыки на празднике обрезания сыновей Сулеймана I. Тогда Насух получил почетное звание устада (мастера) и рейса (начальника) от султана. Насух был непревзойденным игроком в матрак (бой с палкой), обучая ей сыновей султана и устраивая показательные поединки во дворе дворца.

Он также написал книгу об использовании различных видов оружия и техники боя кавалерии и пехоты.

При дворе Сулеймана I работали персы, албанцы, черкесы, молдаване (турки лишь начинали осваивать мастерство живописцев). Насух-эфенди был самым известным художником этой группы.


Селим
Как придворный ученый и живописец, Насух в 1534–1535 годах сопровождал султана Сулеймана в походах и описал эти военные экспедиции в «Отчете о каждой стадии кампании в двух Ираках» (рукопись на арабском и персидском языках, более известна под названием «Меджмуа-и-Меназил», или «Маршруты»). Текст рукописи Насух сопроводил ста тридцатью двумя иллюстрациями. Научно-художественный стиль этих миниатюр положил начало развитию в османском искусстве жанра «топографической» живописи.

Яркая образность созданных Насухом городских пейзажей позволила турецким искусствоведам назвать его миниатюрные картины подлинными «портретами городов». Свою хронику побед Сулеймана Великолепного — Сулейман-наме — Насух украсил тридцатью двумя выразительными «портретами». Эти миниатюры интересны также как ценный источник сведений по истории средневекового градостроения.

Бали-бей. Храбрый воин и покоритель женских сердец

Телевизионные сериалы о жизни тех лет лишь отдаленно могут поведать о хитросплетениях далекого и великолепного века, одним из благородных символов которого по праву стал знаменитый Бали-бей.

Живший во время правления султана Сулеймана, Малькочоглу Бали-бей происходил из рода Малькочей и носил имя Мехмед. Он также упоминается как великий Бали-паша, родившийся в 1495 году, то есть он был одного возраста с султаном Сулейманом. Бали-бей был женат на Айнишах, дочери Баязида II. Однако в книге Фрили написано, что он был женат на дочери Айнишах — Девлетшах, дочь Баязида была его тещей, а матерью была другая дочь Баязида — Хума Шах-султан.

Будучи еще ребенком, он обучался ратному делу с таким вдохновением, что не было сомнения в его успешной карьере военного.

Достигнув совершеннолетия, Мехмед участвовал в венгерской компании в качестве младшего офицера. Проявив себя и набравшись опыта, пылкий и неопытный воин стал холодным и расчетливым военачальником.

В 1533 году Мехмеду доверяют провести первую самостоятельную военную операцию — осаду хорошо укрепленной венгерской крепости Дьюла на юго-востоке Венгрии. Молодой военачальник успешно выполняет поставленную задачу — крепость была взята всего за пятьдесят девять дней.

В 1537 году Мехмед-бей участвовал в военной операции в Йемене. Это была одна из самых коротких компаний в серии турецких войн на территории мамлюков.

В дальнейшем Мехмед поступает под командование своего земляка, Лала Кары Мустафы-паши, знаменитого османского полководца боснийского происхождения, «прославившегося» на века своими зверствами на Кипре и Мальте.

1 июля турецкая армада стремительно обрушилась на Лимасол. Турки разорили и сожгли город, а затем двинулись вдоль южного берега к крепости Ларнаке, где благодаря бездействию руководителя обороной Кипра, Николо Дандоло, смогли свободно произвести высадку на берег.

Взяв несколько крепостей, 11 сентября Лала Кара Мустафа-паша отправил парламентера к командирам последней еще не сдавшейся венецианской крепости — Фамагусты — с требованием немедленно сдаться.

Крепость Фамагуста, которую обороняли Марк Антонио Брагадино и Асторре Бальони, капитулировать отказалась, и 17 сентября османы приступили к осаде.

Защитники Фамагусты немногочисленными силами сдерживали османов, ожидая подкреплений, обещанных Венецией и Испанией. Но все было напрасным. Боеприпас и запасы продовольствия подходили к концу. Тем не менее христиане продолжали держать оборону.

Когда Мустафа-паша понял, что голодные и обессилившие защитники не смогут выстоять против решительного натиска, был предпринят ожесточенный штурм, который лично возглавил Малькочоглу Мехмед-бей. Но к несчастью для турок, осажденные оказали героическое сопротивление, несмотря на то что в их рационе уже давно не было ничего, кроме бобов. В результате неудачного штурма Мехмед погиб, а крепость по-прежнему была в руках христиан. Лишь спустя некоторое время Брагадино лично прибыл к Мустафе-паше для обсуждения условий капитуляции.

Мечеть Сулеймание. Фотография ок. 1853 г.


Вполне возможно, что благородная натура Мехмед-бея была бы потрясена чудовищными зверствами, учиненными турецким командующим. Янычары сняли с коня Брагадино, отрезали ему уши и нос и поставили на колени перед пашой, который приказал заживо снять с него скальп. Храбрый венецианец умер, когда с него сдирали кожу. Не остановившись на этом, Лала Мустафа приказал набить кожу Брагадино соломой и сделать чучело. По его распоряжению чучело было посажено на корову и несколько раз провезено по городу, после чего было привязано на основную мачту флагманского корабля.

Различные сюжеты османской истории настолько тесно переплетены между собой, что нам приходится то убегать вперед, то возвращаться, чтобы ухватить тот или иной сюжет. Вот и сейчас мы снова переносимся чуть дальше в будущее, во времена правления сына Сулеймана, Селима.


Из книги лорда Кинросса

«Расцвет и упадок Османской империи»

После смерти Сулеймана в 1566 году султаном сравнительно ненадолго стал его сын Селим II — тот был за мирные отношения с соседними государствами и никогда не воевал в течение своего восьмилетнего царствования. Он передал Соколлу Мехмеду-паше ведение государственных дел, в то время как сам удовлетворял свой интерес к возлияниям, религии и поэзии. Селим II приказал архитектору Синану построить знаменитую мечеть Сулеймание в Адрианополе.

Абсолютная беспомощность Селима дала турецким историкам повод сомневаться, был ли Селим отпрыском своего отца, или же незаконным сыном любовника его матери.

Невысокий и тучный, с красным лицом, он вскоре получил прозвище Селим-пьяница из-за хронической привязанности к кипрскому вину. Ленивый и распущенный по натуре, он был ничтожеством, поглощенным только собой и своими удовольствиями, не унаследовавшим ничего из талантов отца или же склонной к интригам, но сильной натуры матери. Он не пользовался уважением как со стороны своих министров, так и со стороны своих подданных. Не испытывая желания переносить тяготы войны, не имея вкуса к государственным делам, Селим предпочел сабле и шатру праздное времяпрепровождение в серале. Здесь, в окружении закадычных друзей и льстецов, он жил без цели, нисколько не заботясь о судьбе империи.

Единственным подлинным талантом Селима была поэзия, отличавшаяся изысканностью. Он писал на турецком языке, но в подражание Хафизу. Цитируя пророка, который проклинал вино как «мать всех пороков», Хафиз, напротив, находил вино «более сладким, чем поцелуй молодой девушки». Вторя его чувствам, Селим закончил любовную поэму куплетом:
О, дорогая, дай Селиму свои губы винного цвета,

Потом, когда ты уйдешь, преврати мои слезы в вино, любовь…
Чтобы успокоить совесть в связи с запретом пророка, великий муфтий нашел казуистическую оговорку, которая прощала употребление такого вина, которое пил сам султан. Эта оговорка вслед за первым принятым в его правление указом об отмене ограничений на продажу и употребление вина стала предметом популярной шутки, подразумевавшей вопрос: «Куда мы пойдем сегодня за вином? К муфтию или к кади?»

Вскоре после нового захвата Туниса Селим-пьяница внезапно умер, что стало неожиданным итогом его последней выпивки в одиночестве. Суеверный от природы, он увидел признаки своего приближающегося конца в появлении кометы, в разрушительном землетрясении в Константинополе, наводнениях, которые угрожали святым местам Мекки, но более всего — в серьезном пожаре на кухнях его сераля, уничтожившем также винные погреба султана. Безутешный Селим посетил турецкую баню, которую недавно построил и стены которой еще не успели просохнуть. Чтобы заглушить свои страхи, султан выпил залпом целую бутылку любимого кипрского вина. Потом, шатаясь, он поскользнулся и упал на пол, ударившись головой о его мраморные плиты и тем самым ускорив фатальный исход. Таким был конец наименее выдающегося султана Турции.



Парад султанов. Шерше ля фам

Правление Селима было непродуктивным, но его смерть была несвоевременной. Мехмед Соколлу обеспечил мирное восхождение на трон его сына, Мурада III. Но Мурад ограничил эффективную власть Соколлу и тем самым воспрепятствовал завершению важной в государственном плане задачи последнего, а именно — сохранения империи Сулеймана и придания ей устойчивого запаса жизненных сил. Хотя Соколлу оставался еще несколько лет на посту великого визиря, он больше уже не пользовался всей полнотой власти, которую давал ему Селим, но постоянно находился в зависимости от причудливых интриг новых фаворитов — рабов своего господина и женщин его гарема, которые стремились настроить султана против него.

В ночь своего прибытия в Стамбул, страдая от морской болезни после длительного переезда с места прежней службы в Магнесии, Мурад отдал распоряжение удушить своих пятерых братьев. На следующее утро он принял высших руководителей государств.

Первые слова султана ожидались придворными в полной тишине, с восточным суеверием, что они будут нести в себе некое предзнаменование относительно будущего правления нового султана. Словами после ночного сна, снявшего его болезненное состояние и восстановившего аппетит, были: «Я голоден, принесите мне что-нибудь поесть». Это показалось предзнаменованием засухи, которая на самом деле случилась на следующий год. Мурад не разделял любимого увлечения своего отца, и одним из его первых указов был указ против употребления вина. Принятие этого решения было спровоцировано поведением группы янычар, которые, находясь вне таверны, подняли бокалы, чтобы выпить за его здоровье. Когда же янычары заявили протест против указа с угрозами и оскорблениями в адрес великого визиря, указ был отменен, и им вновь было разрешено пить вино, но при условии, что они должны воздерживаться от насилия.

В характере Мурада было немало отталкивающих черт, но особенно отвратительны были алчность и похотливость. Он любил до маниакального состояния женщин и золото. Вплоть до смерти Сулеймана государст венная казна размещалась в Семибашенном замке, в одной из башен которого находилось золото, в другой — серебро, в третьей — золотая и серебряная посуда и драгоценные камни, в четвертой — ценные реликвии старины, в пятой — такого же рода предметы из Персии и Египта, тогда как шестая башня служила арсеналом, а в седьмой хранились государственные архивы.

Селим II перевел все, что сохранилось после дорогостоящих войн, в свою частную казну, и Семибашенный замок стал преимущественно тюрьмой. Но Мурад III пошел еще дальше. Он построил специальное хранилище с тройными запорами для казны и спал над ним на протяжении всего срока своего правления. Оно открывалось только четыре раза в год, чтобы принять свежий груз сокровищ, который обычно оценивался в миллионы дукатов.

Мурад окружил себя бесчисленными придворными, среди которых он вел праздную жизнь, заключавшуюся в потакании собственным прихотям, и уделял внимание государственным делам лишь для того, чтобы удовлетворить собственные амбиции. Четыре женщины, иронично сравнивавшиеся с четырьмя столпами империи, управляли его жизнью. Одна из них, султанша валиде, была его матерью, руководившей гаремом. Вторая — хотя ее влияние скоро сошло на нет — была его сестрой, женой Соколлу. Следующей была уже упомянутая красавица-венецианка по имени Сафие (Сафия). В своем страстном увлечении Мурад долго оставался верен ей. Обеспокоенная властью Сафие над сыном, его мать делала все от нее зависящее, чтобы разнообразить увлечения Мурада, и он погружался в распутную жизнь, требуя услуг двух или трех любовниц в одну ночь. Это удвоило цену девушек на рынке рабынь в Стамбуле и позволило ему наплодить более сотни детей.

В среде этих женщин воображением похотливого Мурада завладела и некоторое время влияла на него одна венгерка. Но четвертой женщиной и советчицей стала некая Джанфеда, которая после смерти его матери и по ее предсмертной просьбе должна была стать «гранд-дамой» гарема. Поскольку сама Джанфеда не делила с султаном ложе, ее главной задачей было обеспечить, чтобы для него это делали другие. Предполагают, что в одиночку и коллективно они постоянно давали ему советы по государственному управлению.

Но той, что продолжала оказывать преобладающее влияние, оставалась Сафие, которую многие авторы ошибочно называют венецианкой, путая с матерью султана Сесилией Баффо (Нурбану). На самом деле она по происхождению была албанкой.

Под знаком развлечений

Миролюбивый в принципе человек, султан Axмед III, правивший почти 30 лет в начале XVIII века, на «излете» империи, мог наслаждаться миром в течение последних 12 лет своего правления — в период, когда уже намечалась серьезная тенденция к вестернизации и реформам. Родившийся вне стен сераля во время боевых действий ребенок любимой фаворитки отца, он избежал заключения в клетку и, хотя испытывал влечение к женщинам, сумел с юности сохранить определенный иммунитет от влияния и интриг гарема. Правитель, наделенный чувством терпимости, он был утонченным светским человеком и человеком культуры, способным откликаться на цивилизованные вкусы как Запада, так и Востока. Увлекаясь музыкой, литературой и искусствами, он собрал вокруг себя школу наделенных талантами придворных поэтов и обогатил свой сераль новой библиотекой, которая пополнялась ценными рукописями.

Личные таланты Ахмеда были сосредоточены главным образом в области эстетики, и он нашел выход для них в проектировании и строительстве многочисленных зданий. Совершенно не городской житель, а человек, находивший отдохновение в прелестях природы: в тени деревьев, пении птиц, журчании воды, — он порвал с ограничениями своего большого сераля, чтобы создать для своего двора и своих пашей новый образ жизни в летнее время на дворцовых курортах, расположенных на разных морских побережьях.

Одним из них были «Сладкие воды Европы», в начале Золотого Рога, где он повернул русла двух ручьев, чтобы устроить облицованные мрамором каналы, искусственные озера, каскады и фонтаны и благодаря этому обеспечить водой роскошные сады.

В центре султан воздвиг для себя летний дворец Саадабад, взяв за образец французское шато ХVII века, план которого посол Турции привез ему из Парижа. Вокруг него выросли другие дворцы, павильоны, киоски, виллы — общим числом не менее сотни, выполненные в подражание французскому декоративному искусству. Подобные «города удовольствий» скоро украсили и специально отобранные участки азиатских берегов Босфора. Построенные архитекторами, доставленными как из Европы, так и из Азии, эти «эманации», как заметил посол Франции Луи Савьер де Вильнев, выражали стили настолько разные, что иногда можно было предположить, что находишься в Версале, а иногда — в иранском Исфахане. Эти строения напоминали сценические декорации к бесконечной круговерти красочных зрелищ. Двор султана в поисках разноообразия и перемен придумывал все новые и новые забавы.

Заботу о развлечениях султана взял на себя зять Ахмеда, Дамад Ибрагим-паша, разделявший любовь султана к изящным искусствам и служивший на протяжении последних двенадцати лет его правления в качестве великого визиря (в первые 15 лет султан сменил тринадцать великих визирей).

Ибрагим сам был любителем роскоши и развлечений. Придумывая спектакли, которые заканчивались далеко за полночь, он привлекал к делу специалистов, способных изобрести новые приемы и устройства праздничных иллюминаций в Стамбуле. Так что вновь прибывший французский посол мог ночью с высот Пера наблюдать расположенный напротив город, здания и сады которого и даже воды светились и искрились огнями (купола мечетей были окружены бесчисленными ореолами света, тогда как между минаретами благодаря невидимому аппарату стихи Корана писались на фоне неба огненными буквами).

В праздники Стамбул освещался на протяжении трех дней и ночей подряд. Во время одного из торжеств по случаю свадеб трех дочерей султана и двух его племянниц, а также обрезания четырех его сыновей великий визирь распорядился провести празднества по всей империи. Он собрал из провинций около двух тысяч музыкантов, тысячу пятьсот мимов, борцов, фокусников и акробатов и столько же поваров.

Султан возложил на инспектора имперских кухонь ответственность за гастрономические церемонии, приказав ему изготовить четыре брачных пальмы, символы плодородия, гигантских размеров для молодых наследников и меньшего размера — для всех остальных. Повара творили чудеса кондитерского искусства, в том числе сад несколько метров в длину и четыре в ширину, полностью изготовленный из сахара. Этот сад символизировал сладость семейной жизни.

Сераль в зимнее время развлекался праздниками халвы, общественными собраниями, на которых проводились философские собеседования наряду с чтением стихов, танцами, пьесами и молитвами, и все сопровождалось раздачей сладостей, иначе — халвы.



Цветок Аллаха

Но когда зима кончалась, к удовольствию султана, наступал весенний праздник, который со временем превратился в фестиваль тюльпанов. Ахмед очень любил цветы — розы, гвоздики (они, как говорили, напоминали его усы), лилии и жасмин. Но в конце концов именно тюльпаны стали предметом его обожания, превзойдя все остальные цветы. По-турецки «тюльпан» звучит как «ляле», и в это вкладывается священный смысл из-за созвучия со словом «Аллах». Отсюда правление Ахмеда III среди потомков известно как ляле деври, или «эпоха тюльпанов».

Тюльпан был диким цветком азиатских степей, устилавшим дороги турок на протяжении веков их миграции на Запад. В XVI веке Бусбек, посол австрийского императора, будучи заядлым ботаником, первым привез тюльпаны на Запад, взяв с собой во Фландрию их луковицы. Европейское название цветка произошло от прозвища, которое дали ему турки: «тулбенд», или «тюрбан», — на фарси. Вскоре после того, как тюльпан был ввезен европейскими купцами и в больших количествах стал разводиться в Голландии, стали известны уже около двенадцати сотен его сортов.

Именно Мехмед IV, отец Ахмеда, был первым, кто вновь вернул тюльпан в Турцию, разбив цветник с несколькими сортами тюльпана в садах сераля. Но первым, кто начал импортировать тюльпаны в больших количествах не только из Голландии, но и из Персии, был сам Ахмед. Разведение тюльпанов в его садах тщательно планировалось, на каждой делянке высаживалась лишь одна разновидность этого цветка.

Праздник весны Ахмеда, праздник тюльпана, проводившегося в садах большого сераля, на время даже затмил своим значением традиционные религиозные праздники мусульман. Он проводился всегда в апреле на протяжении двух вечеров, предпочтительно при свете полной луны. Над частью своих садов султан возвел крышу наподобие оранжереи. Здесь, расположенные на полках, стояли бесчисленные вазы с тщательно отобранными по цвету и форме цветами, с поставленными между ними большими лампами и емкостями из стекла, заполненными разноцветными жидкостями, так что тюльпаны светились как бы идущим изнутри собственным светом. На ветвях деревьев, объединяя оранжерею с вольерой, были развешаны клетки с канарейками и редкими певчими птицами. Султан сидел в центре на троне под шатром имперского павильона, принимая выражения почтения. На следующий вечер развлечения устраивались для дам из гарема, которых султан принимал один, развлекая их музыкой и поэзией, песнями и танцами своих рабов, тогда как черепахи бродили по садам со свечами на панцирях, чтобы освещать тюльпаны. Иногда устраивался «поиск сокровищ» — подобно поиску пасхальных яиц в Европе, — с окрашенными в разные цвета конфетами и безделушками, спрятанными среди цветов, которые женщины гарема искали, перебегая туда-сюда на цыпочках. Ибрагим-паша сам обожал больше всего сорт тюльпанов под названием «голубой жемчуг», предлагая солидное вознаграждение тому, кто смог бы акклиматизировать его, и накрывал эти цветы белой вуалью, чтобы предохранить от солнечных лучей в жаркую погоду.

Тюльпан не только стал заметным мотивом в декоре изразцов и плитки и в других видах декоративного искусства османов — с сопровождающим этот цветок культом весны он стал источником вдохновения для турецких поэтов в то время, когда они начали освобождаться от влияния персидской поэзии, чтобы создать свою собственную, новую музу. Ведущим поэтом времен правления Ахмеда III с его нарядностью и роскошью, галантным обхождением был Недим — «добрый приятель», певец удовольствий с беспечной философией: «Давайте все смеяться и играть, давайте наслаждаться прелестями жизни».

Как образ, тюльпан просуществовал в турецкой поэзии вплоть до республиканской эры XX столетия. «Победа, — писал современный поэт Яхья Кемаль, — это хрупкая красота с лицом розы и поцелуем тюльпана».

Эпоха тюльпанов была больше чем просто мода. По своей сути она знаменовала собой рождение в Османской империи современной эры. В этом образе выразилось начало вхождения страны в мировой процесс, новый этап просвещения, отражавший дух рационального поиска ответов и либеральной реформы. Империя обратилась к Западу, находившемуся в новой фазе научного прогресса, экономического процветания и военной мощи, чтобы найти светский противовес традиционным религиозным ценностям исламского Востока. Тюльпан, таким образом, стал символом расцветавшего под влиянием западной цивилизации турецкого Ренессанса.



Представители Османской династии

1. Осман Гази (1299–1326)

2. Орхан Гази (1326–1362) Отец — Осман Гази, мать — Мал-хатун

3. Мурад I (1326–1369) Отец — Орхан Гази, мать — Нилюфер-хатун

4. Баязид Йылдырым (1389–1402) Отец — Мурад I, мать — Гюльчичек-хатун

5. Мехмед Челеби (1413–1421) Отец — Баязид Йылдырым, мать — Девлет Шаххатун

6. Мурад II (1421–1451) Отец — Мехмед Челеби, мать — Эмине-хатун

7. Мехмед Фатих (1451–1481) Отец — Мурад II, мать — Хюм-хатун

8. Баязид (1481–1512) Отец — Мехмед Фатих, мать — Гюльбахар-хатун

9. Селим Явуз (1512–1520) Отец — Баязид, мать — Айше

10. Сулейман Кануни (1520–1566) Отец — Селим Явуз, мать — Хафза-султан (1520–1534)

11. Селим II (1566–1574) Отец — Сулейман Кануни, мать — Хюррем-султан

12. Мурад III (1574–1595) Отец — Селим II, мать — Нурбану-султан (1574–1583)

13. Мехмед III (1595–1603) Отец — Мурад III, мать — Сафие-султан (1595–1603)

14. Ахмед I (1603–1617) Отец — Мехмед III, мать — Хандан-султан (1603–1605)

15. Мустафа I (1617–1623) Отец — Мехмед III, мать — неизвестна.

16. Осман II (1618–1622) Отец — Ахмед I, мать — Махфирус-султан

17. Мурад IV (1623–1640) Отец — Ахмед I, мать — Кесем-султан (1623–1651)

18. Ибрагим (1640–1648) Отец — Ахмед I, мать — Кесем-султан (1623–1651)

19. Мехмед IV (1648–1687) Отец — Ибрагим, мать — Турхан-султан (1651–1683)

20. Сулейман II (1687–1691) Отец — Ибрагим, мать — Дилашуб (1687–1689)

21. Ахмед II (1691–1695) Отец — Ибрагим, мать — Хатидже Муаззез

22. Мустафа II (1695–1703) Отец — Мехмед IV, мать — Гюльнуш (1695–1715)

23. Ахмед III (1703–1730) Отец — Мехмед IV, мать — Гюльнуш (1695–1715)

24. Махмуд I (1730–1754) Отец — Мустафа II, мать — Салиха Себкати Вали де-султан

25. Осман III (1754–1757) Отец — Мустафа II, мать — Шех-сювар Валидесултан

26. Мустафа III (1757–1774) Отец — Ахмед III, мать — Михришах

27. Абдул-Хамид I (1774–1789) Отец — Ахмед III, мать — Рабиа

28. Селим III (1789–1807) Отец Мустафа III, мать — Михришах

29. Мустафа IV (1807–1808) Отец — Абдул-Хамид I, мать — Айше Синепервер

30. Махмуд II (1808–1839) Отец — Абдул-Хамид I, мать — Накшидил

31. Абдул-Меджид (1839–1861) Отец — Махмуд II, мать — Безми Алем

32. Абдул-Азиз (1861–1876) Отец — Махмуд II, мать — Пертевниял

33. Мурад V (1876) Отец — Абдул-Меджид, мать — Шевкевза

34. Абдул-Хамид II (1876–1909) Отец — Абдул-Меджид, мать — Тиримюжган

35. Мехмед V Ришад (1909–1918) Отец — Абдул-Меджид, мать — Гюльчемал

36. Мехмед Вахидеддин (1918–1922) Отец — Абдул-Меджид, мать — Гюлусту



Каталог: book -> other
other -> Валентин Митрофанович Сидоров Ванга. Россия. 2010, 2012, 2019, 2039, 2009
other -> Джуан Стивен Странности нашего тела. Занимательная анатомия
other -> Артур Эдвард Уэйт Каббала Анализ содержания
other -> Книга веков история мира в синхронистической таблице челябинск, 2005 г. Большаков В. Л
other -> Леонид Жуховицкий Последняя женщина сеньора Хуана
other -> Книга знания: Ключи Еноха Учение, Данное На Семи Уровнях Должно Быть Прочитано и Визуализировано


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   20




©dereksiz.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет