О. Т. Лойко (Томск) Гармония бытия социальной памяти: литургия



Дата27.06.2016
өлшемі117 Kb.


О. Т. Лойко

(Томск)
Гармония бытия социальной памяти: литургия

Проблема представленности социальной памяти в литургии и, явленности ее в религиозной жизни социума, тема, не принадлежащая к особо востребованным сюжетам современной философской мысли, особенно российской. Все, что касается религиозной проблематики в современной отечественной философии «проходит по ведомству» русской религиозной философии, которая старательно отделяется от философской проблематики сегодняшнего дня. В связи со сложившейся ситуацией, обратимся к авторитетным исследованиям зарубежных философов, в которых религиозная проблематика, как общая, так и частная, является одной из достаточно востребованных и актуальных. Не ссылаясь на работы М. Вебера, установившего связь религии с процессом становления капитализма (заметим, что предметом исследования немецкого ученого были протестантская и католическая конфессии христианства), обратимся к трудам Я. Ассманна К. Ясперса, Г. Эксле, А. Хенгги 1 и др., в которых литургические и, шире, религиозные проблемы теснейшим образом связаны с памятью человека. Анализируя духовную ситуацию времени, К. Ясперс отмечает, что «жизнь едва ли не всего человечества, доступная памяти, религиозна; это - указание на истину и сущность, заключающуюся в религии, игнорировать которую невозможно»2. Факт, что «духовная ситуация» нашего времени, так отчетливо зафиксированная К. Ясперсом, имеет длительную историю, свидетельствуют труды известного немецкого египтолога Я. Ассманна, который, оценивает роль религии в жизни Древнего Египта как «фундамент и средство противостояния окружающему миру»3. Сравнивая сакральные тексты египетской и иудейской культур, он приходи к выводу о том, что именно функционирование этих текстов в процессах богослужения, способствовали сохранению памяти народов4. Именно практика поминовения, (Memorialpraxis) является основой покаяния в литургической жизни5 сообщества людей, стремящихся к осмысленному прохождению земной жизни. Позиции ведущих европейских философов и теологов позволяют сделать вывод о востребованности исследования литургии как формы социальной памяти.

Для большей объективности в аргументации этой позиции обратимся к наследию отечественных религиозных философов, которые значительное место уделяли философскому осмыслению памяти во взаимосвязи с истинным познанием человека и мира. Вот каким образом строит свои рассуждения П.А. Флоренский. «Истина, в понимании эллина, есть ά-ληθεια, т.е. нечто способное пребывать в потоке забвения, в летейских струях чувственного мира, - нечто стоящее и не текущее, нечто помятуемое. Истина есть вечная память какого-то Сознания; истина есть ценность, достойная вечного помятования и способная к нему»6. Процесс постижения вечной памяти возможно осуществить лишь постоянно приближаясь к вечной Истине, что наиболее полно разворачивается в литургии.

Мы полагаем, что приведенные выше аргументы не полностью исчерпывают проблему сущностной бытийственности социальной памяти в литургии, но, мы убеждены в том, что существует необходимость рассмотреть эту проблему более детально, используя логический прием обоснования по аналогии.

Социальная память существует в определенном времени и пространстве. Их диалектическое единство образует хронотоп социальной памяти, разделить который сложно, но теоретически перспективно. Для большей ясности представленности бытия социальной памяти в литургии, протекание которой осуществляется в единстве пространственно-временного континуума, рассмотрим, насколько это возможно, по отдельности время и пространство социальной памяти в православном богослужении, сердцевиной которого является литургия.

Христианское понимание времени объединяет как бы два на первый взгляд противоречащих друг другу принципа: освящения и преодоления времени. Совмещение эсхатологического выхода из времени, осуществляемого в Божественной Литургии, и освящение круговорота времен года, дней и часов в богослужениях годового и суточного круга является основой православного богослужения, которое последовательно отражает христианское богословие времени.

В современной исторической литургике существуют различные позиции, отражающие воззрения на происхождение и смысл этого сочетания - «времени» и «вечности» - в богослужении. Часть исследователей считают, что в общине первых христиан ожидание близкого второго пришествия Христа исключало возможность освящения времени. Произошедшее в более позднее время освящение времени в богослужебном круге, знаменовало примирение Церкви с миром в послеконстантиновскую эпоху.

С. Аверинцев, А. Шмеман полагают, что сочетание эсхатологического выхода из времени было присуще христианскому пониманию с самого начала. Это не было уступкой миру, а являлось отражением глубокой связи христианства и времени. Содержание новозаветной веры не вневременнóй миф; оно связано со стихией времени и требует внимания к времени, к «знамениям времени»7. Исторически такое понимание было обусловлено тем, что раннехристианская община унаследовала принцип освящения времени из ветхозаветного богословия и из практики богослужения синагоги.

Христианство не просто восприняло, но и значительно усилило традицию «мистического историзма», где, в отличие от Античности, стремившейся к освобождению от рабства времени, реализующегося в идее вечного возвращения, спасение человека в мире осуществляется в историческом времени. Бог является в мир для исполнения Своего плана спасения человека. В противоположность античному мировоззрению христианский эсхатологизм утверждает необратимость исторического времени. Движение истории к концу времен в христианской традиции соотнесено с конкретной исторической датой – рождением, смертью и воскресением Иисуса Христа. Воплощение Христа, Сына Божия, произошло во времени, что означало вечность, явившуюся во времени.

Христианство не отвергает мир, спасти который пришел Иисус, как не отвергает оно и протекающее время как часть этого мира. Приуроченность христианских праздников к календарным датам (Рождество, Благовещение, Пасха и др.), а богослужебного времени (вечеря, утреня, часы) к определенному часу дня свидетельствует об освящении времени года, дней, часов.

В то же время, хотя христианский литургический год соотнесен с временами года, в христианском богословии времени цикличность времен года преодолевается в евхаристии, когда время как бы замирает и все происходит «здесь и сейчас», так же как и двадцать веков назад. Церковь верующих преобразуется в Сионскую горницу, где впервые произошло таинство причащения тела и крови Христовой, где Сам Спаситель мира, обращаясь к апостолам, а вместе с ними ко всему человечеству, произнес: «И, взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание. Также и чашу после вечери, говоря: сия чаша есть Новый Завет в моей крови, которая за вас проливается» (Лк. 22: 19 – 20).

Христос воскрес в первый день недели, который и стал днем совершения евхаристии. «День Господень», как первый день недели, знаменует сотворение мира, а как день воскресения Христа он становится первым днем творения. Эсхатологичность евхаристии, совершающейся в этот день, подчеркивается ее вторым наименованием «дня Господня» как «восьмого» дня. В позднееврейской апокалиптике восьмой день, как и восьмое тысячелетие, символизирует начало нового времени, Воскресение Христово обращает день «первый» в день «восьмой», не отменяя первое значение, а совмещая его с новым. «День Господень» находится вне времени, он единственный и окончательный. Такое понимание дня для совершения евхаристии выражает соотнесенность эсхатологии со временем. «Евхаристия выходит из профанного течения времени, но не отменяет его»8.

Символика «восьмого дня» нашла отражение и в облачении священнослужителей, совершающих таинство евхаристии. На верхней части фелони помещалось изображение креста, а внизу, ближе к подолу, нашивается восьмиконечная звезда, которая в христианской традиции означает восьмой век, наступление Царства Небесного, ибо семь веков – это вся земная история человечества. Верх фелони возвышался конусом над плечами, верхняя часть которой символизирует понятие о духовном ярме и иге Христовом, которые несет на себе священник. Фелонь обрела значение духовной одежды христиан – брони веры и праведности. Таким образом, материальные, вещественные предметы, обретают остенсивную значимость в вечной памяти.

Сочетание евхаристии в богослужениях Церкви с богослужением времени утверждает реальность этого мира и жизни, для спасения которых произошло чудо Боговоплощения. Отсюда вытекает православное восприятие храма и совершающегося в нем богослужения как «неба на земле», соединяющего две реальности – мира земного и мира Божия; образуется единый хронотоп литургической жизни, совмещающий время и место совершения чуда.

В Евангелии повествуется, что в тот миг, когда совершилась искупительная жертва Христа, «померче солнце и завеса церковная раздрася посреде» (Лк. 23: 45), обнажив «Святая Святых» – «Ковчег Завета». Так внутреннее стало внешним, незримое – зримым, незначимое – означенным. Поэтому отодвигание во время православной службы завесы Царских врат символически вспоминает тайну Богооткровения (и одновременно Богопознания): от воплощения и вочеловечивания Бога Слова до снятия «нешвенных» риз со Христа перед голгофскими мучениями, что означает конец Его земной жизни перед обретением новой плоти.

Исторически сложившееся устройство храмов на Руси, сакрального топоса, где осуществляется от века Божественная литургия, способствовало постепенному смысловому сближению библейских образов храмовой завесы, алтарной преграды, божественного облачения и нетленной плоти Христа. Именно в их смысловом синтезе воплощается высокий иконостас. Традиция возведения деревянных иконостасов возникшая не позднее XIV в. сначала в каменных бесстолпных церквях Пскова, укоренилась и в других русских землях. По мнению Л.А. Успенского, высокими иконостасами поначалу стремились заменить фресковую стенопись, неосуществимую в деревянных сооружениях. Но, как замечает В. Байдин, расположение иконостасов не вдоль стен, а перед алтарем свидетельствует об ином, более глубоком понимании его значения: о церковно-богословском осмыслении на Руси такого важного элемента храма, как алтарная преграда9. В ней видели не только символическое воплощение ветхозаветной „завесы у входа в Скинию“ (Исх. 40: 1-8), отделявшей „Святая Святых“ от остальной площади храма – ветхозавветного „святилища людского“.

Иконостас оказывался первой зримой границей „Мира Софии“, началом духовного „художества“ – буквально „исхудания“, добровольного самоумаления Софии-Премудрости во имя человека, для вхождения в общение с ним в области видимого мира. Некоторые иконы в храмах располагались перед иконостасом, как бы отгораживая от „светского“, „земного“ мира певческие клиросы. Проникнуть в „заиконное“ пространство православного алтаря могли только священнослужители. Само их церковное облачение также являлось „иконой“ – священным покровом бренного земного тела, „пребывая в котором“, невозможно войти в область высших существ. Так, в церковном сознании пояс - знак духовной силы, готовности служить людям. Согласно никоновской реформе, монахам полагалось носить пояса чуть выше обычного. Это напоминает, что монах по духовной иерархии поднялся выше мирянина по лествице восхождения к Царству Божию. Андрей Кесарийский в комментариях к тексту „Откровения“ Иоанна Богослова специально отмечает, что Христос явится миру во Втором Пришествии, облаченный в подир и препоясанный при сосцу поясом златым; Он будет препоясан не по бедру, как „делают люди для укрощения похотей (им не причастна Божественная плоть), но по груди“10. Кроме того, символ пояса имел отношение и к правде; „Он будет судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст Своих поразит землю, и духом уст Своих убьет нечестивого. И будет препоясанием чресл Его правда, и препоясанием бедр Его – истина“ (Ис. 11: 4 - 5).

Создавая храм на Руси, его устроители стремились к тому, чтобы все его бытие постоянно напоминало человеку о его высоком положении, о его предназначении, за которое Единородный Сын Божий принял добровольный крест. На всяком новом месте, в новом доме начинали жизнь неизменно от „образов“ Спасителя и Богородицы. Они ставились во главу угла и тем самым становились средоточием нового быта и бытия. Сообразуясь с ними как с образцами, человек неустанно преобразовывал свой внутренний мир, в котором осуществлялся гармонический синтез прошлого, настоящего и будущего.

Единый хронотоп бытия, в котором каждый имел свой неповторимый «образ», являл единую память, в которой литургия выступала как постоянное, непрерываемое, вечное восхождение к евангельским высотам. Мы полностью разделяем позицию Ю.Е. Арнаутовой, которая исследовала единый хронотоп социальной памяти на основе анализа европейских литературных источников, таких, как «Песнь о Роланде», «Божественная комедия» А. Данте, доказала, что «любое мемориальное сообщество (термин – Ю.Е. Арнаутовой), будь то монашеская община или аристократический род, создает литературную традицию для возобновления или актуализации памяти – исторической, агиографической, литургической, профанной memoria11. Объединяя прошлое и настоящее в одном измерении память, таким образом, нацелена на сохранение памяти у потомков.

Литургия была для человека прямым средством Боговоплощения и Богопознания, постоянным напоминанием о том пути, на котором только и возможно достижение истинного понимания смысла и ценности своей жизни. Только литургия, соединяя в своем содержании сакральное, вечное и одновременно предельно зримое, постоянно ощущаемое, была способна максимально полно раскрыть сущность социальной памяти. И, как отмечает О.Г. Эксле (O.G. Oexle), сама память «как тотальный социальный феномен, интегрируя все сферы жизни человека, достигала своего наиболее полного бытия в литургии»12. Но, справедливости ради, заметим, что такое понимание социальной памяти, Эксле относит лишь к литургии, осуществляющейся в Средние века, до начала лютеровской Реформации.

Описанное в самых общих чертах, пространственно-временное бытие литургии позволяет продолжить ее рассмотрение с целью выявления смысла самого литургического действия, которое, как мы полагаем, по своему содержанию полностью подпадает под веберианскую характеристику «социального действия».

Литургией* называется главнейшее из христианских богослужений, существующее в разных значениях и видах у всех христианских вероисповеданий13. Литургия установлена самим Иисусом Христом во время Тайной вечери. В Церкви христианской литургией называется такое богослужение, во время которого священнодействуется воспоминание о Тайной вечери Иисуса Христа и совершается таинство Святого причащения. Это есть самое главное и высокое богослужение в Церкви, все иные богослужения, совершаемые в течение суток, являются только приготовлениями к совершению или слушанию литургии, которая преимущественно перед прочими церковными богослужениями называется божественной.

Литургия была составлена первоначально святым апостолом Иаковом, братом Господа. В настоящее время в Православной церкви существуют два чина божественной литургии – Василия Великого и Иоанна Златоуста. Литургия, составленная Василием Великим, служится лишь десять раз в году. В остальные дни совершается литургия Иоанна Златоуста, которая по продолжительности несколько короче, чем литургия Василия Великого.

Изначально литургией называли всякое благое дело, например готовность к подаянию и милостыни. Иоанн Златоуст называет литургией благочестивую жизнь всякого христианина. В собственном смысле слова литургия означает всенародное Богослужение, соединенное с приношением Тела и Крови Христовой, со Священной Евхаристией.

Перед литургией совершается Проскомидия (греч.  – принесение). Так называется та часть Божественной литургии, которая состоит в приготовлении вещества для таинства евхаристии, т.е., в приготовлении хлеба и вина, которые во время литургии преобразуются в Тело и Кровь Христовы. Название проскомидии произошло от обычая древних христиан приносить из дома в церковь предметы, необходимые для Богослужения. Это действие приношения и называлось проскомидией, а самый дар – просфора (греч.  – приношение). Из приношений обычно выбирались лучшие для совершения евхаристии. Просфора изготавливалась из квасного хлеба, имела двусоставную форму в воспоминание о двух естествах Иисуса Христа, приготавливалась благоговейно, особой категорией женщин, которые получили благословение от священнослужителей, и запечатлялась печатью.

Для совершения таинства требуется одна просфора, из которой вынимается Агнец. Полнота Церкви Христовой образуется из Церкви Небесной и Церкви Земной. Поэтому во время Таинственного Жертвоприношения Агнца Божия, Который жрется (приносится в жертву) за мирской живот (за жизнь мира и его спасение), сначала вспоминается Церковь Небесная. Священник изымает из первой просфоры Агнец «в воспоминание Господа и Спаса нашего Иисуса Христа»14 и во образ Его. Из второй просфоры вынимается частица «в честь и память Преблагословенные Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, предстоящей одесную Его, как Царицы Неба и Земли, в ризах позлащенных одеянной и преукрашенной. Из третьей просфоры вынимаются частицы в воспоминание: честнаго славного Пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна; всех святых пророков ветхозаветных; всех святых апостолов; всех святых святителей; всех святых отцев и матерей; всех святых бессеребренников; святых и праведных Богоотец Иоакима и Анны; в честь святого, память которого в данный день совершается; Святаго Иоанна Златоуста или Василия Великого, в зависимости от того, чья Литургия в этот день совершается.

Земная Церковь вспоминает и призывает в помощь себе, в важнейшее время своего действия, всю Небесную Церковь, образовавшуюся из святых людей, чтобы их молитвами посетил нас Бог. Но спасительные действия литургии касаются и земных членов Царства Христова. Поэтому из четвертой просфоры изымаются частицы; за всех лиц иерархии и за весь священнический, или духовный чин; за власти и воинство; за тех живых христиан, которые заповедали священнику молиться о них.

Частицы, вынимаемые из пятой просфоры – в память и оставление грехов усопших Патриархов, Благочестивых Царей и Цариц, создателей храма; за других усопших, которых хочет помянуть священник, совершающий проскомидию; за всех вообще усопших отец и братий наших по вере. Помянув всю Церковь Христову Земную и Небесную, служащий священник вынимает и за себя частицу, говоря: «Помяни, Господи, и мое недостоинство и прости ми всякое прегрешение, вольное и невольное». Таким образом, в проскомидии предстает вся Земная Церковь и все христиане, еще не достигшие совершенства, все живые и усопшие члены благодатного Царства, надеющиеся на спасение, собравшиеся вместе для того, чтобы Господь и Владыка Вселенной вспомнил о них в Небесном Жилище Своем.

В процессе подготовки к литургии для всех (как присутствующих реально, так и тех, за кого возносятся молитвы) происходит совмещение модальных слоев социальной памяти: от аподиктической (того, что уже было, осуществилось и поэтому обрело смысл) через деонтическую модальность (того, что есть сейчас, реально, которое уже является нормой долженствования) к модальности гипотетической, означающей непреходящую ценность. Мудрость проскомидии, ее ценность состоят в том, что сам процесс подготовки является по-ступенным, постепенным движением – воспоминанием, которое позволяет человеку также постепенно, без суеты, подготовиться к принятию Слова.

В первой половине литургии – до Трисвятого песнопения – замечательны следующие молитвы и действия: предначинательное благословение Пресвятой Троицы, Великая Ектения, изобразительные псалмы, или антифоны. После каждого антифона произносится малая ектения, чтобы, как отмечает преподобный Кассиан, «через эти ектении предстоящие могли чаще соединятся с Господом и не разленивались бы от долговременного продолжения одного какого-либо действия»15.

Отверзаются Царские врата, и священник выносит из алтаря Евангелие – в знак первого явления Иисуса Христа, грядущего возвестить миру Слово жизни и спасения. После явления Святого Евангелия Церковь подготавливает верующих к принятию Слова. Антифоны раскрывают содержание пророчеств о пришествии Христа в мир, о Боговоплощении, а малый вход с Евангелием изображает вступление Его в подвиг проповеднического служения. Слово Божие воспринимается верующими сначала через чтение Апостола (Деяния апостолов и Послания апостолов), в воспоминание того, что через апостолов, первых проповедников Слова, мы приводимся ко Христу. Затем следует чтение Евангелия. Отмечая значимость Евангелия, А. Шмеман пишет: «Евангелие (в литургии) участвует не только как чтение, но именно как книга. Этой книге воздается такое же почитание, как иконе или престолу. В некоторых священнодействиях – в хиротонии епископа, в таинствах покаяния и елеосвящения участвует Евангелие как книга, а не или иной текст, заключенный в ней. И это потому, что книга Евангелия для Церкви есть словесная икона явления нам и пребывания среди нас Христа»16. Преосуществление текста книги в Слово – закономерное и чудесное явление в христианской жизни, наиболее полно раскрытое евангелистом Иоанном. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без него ничего не начало быть, что начало быть» (Ин. 1: 1).

Перед Святой Евхаристией священник тайно читает молитву, в которой обращается к Богу, чтобы Он послал нетленный Свет Своего благоразумия и отверз наши мысленные очи для разумения евангельской проповеди, которая сама знаменует рост Слова. В Деяниях апостолов об этом говорится: «И слово Божие росло, и число учеников весьма умножалось в Иерусалиме; и из священников очень многие покорились вере» (Деян. 6: 7). В Церкви, в ее таинствах сохранился смысл Писания, потому, что в таинстве Слова Дух Святой вечно животворит «плоть» Писания, претворяя его в Дух и жизнь. «И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца» (Ин. 1: 14).

В литургии верных Церковь окончательно приготовляет Дары для Таинственной Бескровной Жертвы, перенося их на Великом входе с жертвенника на Престол; и таким образом, когда отверзаются Царские врата, Церковь представляет второе торжественное явление Сына Божия – явление Его для принятия за нас Страданий и Крестной смерти. После Великого входа и ектении «Исполним молитву нашу Господеви…» все присутствующие на богослужении приглашаются засвидетельствовать друг перед другом и перед Богом взаимную братскую любовь для того, чтобы, приступая к Божественной Евхаристии, примириться с ближним своим. Но для того, чтобы отчетливо осознать кого следует считать ближним, в Евангелии от Луки в притче о блаженном самарянине Иисус говорит: «Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо. Также и левит, быв на том месте, подошел и прошел мимо. Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем» (Лк. 10: 30 – 35). Следовательно, ближним является тот, кто оказал милость человеку, попавшему в беду. Именно в таком контексте понимается ближний в литургическом пространстве Божественной Евхаристии. Это не простого Другой, с котором можно вступать в диалог (а можно и не вступать). Ближний – это тот, кто нуждается «здесь и теперь» в реальной, конкретной помощи. И литургия приготавливает человека к этому поступку, так как только лишь совершив его, человек способен остаться в памяти ближнего.

После совместного приготовления к принятию Христовых Тайн – соборного исповедания Символа веры – осуществляется собственно принятие Тайн Христовых, которое называется в литургии Иоанна Златоуста «воспоминанием», каждый момент которого имеет глубокое мистическое значение. Хлеб и вино, водою растворенное символизируют образ жертвоприношения. Раздробленный на части хлеб (просфора) изображает страдания Иисуса. Принятие чаши с вином знаменует утверждение Нового Завета человека с Богом. «И взяв чашу и благословив, сказал: примете и разделите между собою, ибо сказываю вам, что не буду пить от плода виноградного, доколе не придет Царствие Божие. И, взяв хлеб и благодарив, преломил и подал им, говоря: сие есть тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание. Также и чашу после вечери, говоря: сия чаша есть Новый Завет в Моей крови, которая за вас проливается» (Лк. 22: 17 – 22).

Договоры существовали и у древних народов. Так, в Ветхом Завете Бог заключает завет с Авраамом (Быт. 15: 18), но это были договоры, скрепленные кровью. В запечатление своего Нового Завета Спаситель употребляет вино виноградное, растворив с водою, что знаменовало Его кровь и воду, истекающую из ребер Его на Кресте. Эти два источника, кровь и вода, по учению Иоанна Златоуста и Амвросия Медиоланского, представляли два установления таинства Крещения и Евхаристию17.

Евхаристия установлена в воспоминание смерти Господней. В Ветхом Завете Вечеря Агнца Господнего была прообразом новозаветной Евхаристии и одновременно воспоминанием о великих делах Бога, совершенных при избавлении сынов Израиля от египетского плена. В книге Исход об этом говорится: «И да будет вам день сей памятен, и празднуйте в оный праздник Господу во все роды ваши; как установление вечное празднуйте его» (Исх. 12: 14). В Новом Завете Евхаристия устанавливается в воспоминание подвигов, совершенных Иисусом при искуплении человеческого рода. Апостол Павел называет Евхаристию возвышением смерти Господней. «Ибо всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет» (1.Кор. 11: 26). Смерть, а не другие свои чудеса воспоминать заповедовал Спаситель. Николай Кавасила поясняет причину воспоминания смерти следующим образом: «Что за причина, что Господь заповедовал творить воспоминание не о чудесах, но о Своих страданиях? То, что страдания Его для человека необходимее и действительнее для совершения спасения; Ибо без них, без страданий, говорю, невозможно восстановить падшего человека. Чудеса имели только силу доказательства»18.

Именно воспоминание о смерти Спасителя позволяет человеку не только примириться с фактом своей физической смерти, но, прежде всего, пережить как свой личный опыт знание и уверенность в том, что физическая смерть является лишь переходом в истинное духовное бытие каждого человека. Поэтому память, которая в литургии как бы поддерживается постоянно в состоянии живого воспоминания, помогает человеку не утратить свою сопричастность всему миру: прошлого, настоящего и будущего.

Парадоксальность и высший смысл смерти Спасителя мира состоят в вечном и окончательном торжестве жизни над смертью, вечной, смертной памяти над забвением. В пасхальных песнопениях об этом поется: «Христос воскрес из мертвых, смертию смерть поправ и сущих во гробех живот даровав!».

Память в литургии, особенно в ее духовном эпицентре - Божественной Евхаристии, вобрав в себя миф как живое, постоянно повторяющееся чудо, архетип, как первообраз Бога, Слово как высшее выражение смысла происходящего, преобразуется в память вечную, в которой происходит реальная встреча за-бытия с бытием. Тем самым восстанавливается вечно пытающаяся порваться связь времен, элиминируется разрыв прошлого, настоящего и будущего, которое обретает свою целостность в едином хронотопе вечности.

В Евхаристии память, как память смертная, способна придать смысл и значимость жизни человека, вырывая его из «дурной бесконечности» повседневного бытия. Память смертная избавляет человека от несущественного и неважного в его жизни, показывая истинный смысл его бытия – бытия в Боге. Память смертная, совмещая модальности человеческого существования, как бы проводит человека от аподиктичности, ставшей и окончательно определившейся узаконенной историческим и духовным опытом доказательности, явленности бытия, через деонтичность современности, нормативности актуального существования к гипотетическому бытию, обладающему лишь становящейся аподиктичностью и нормативностью, тем самым возвращая его к истокам не только своего бытия, но и вечного бытия культуры, фиксирующегося в социальной памяти. В этой постоянно повторяющейся цикличности слышны отголоски – реминисценции ветхозаветного пророка: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Еккл. 1: 9).

Повторяемость, которая не всегда отчетливо представляется и понимается человеком потому, что в каждом следующем поколении к содержанию уже ставшему, прибавляется нечто новое, в профанной жизни человека зачастую выступает как явное и явленное. Для отчетливого узнавания старых мелодий культуры в новых символико-метафорических аранжировках необходим опыт проникновения в сущность феноменов, научиться которому возможно лишь при помощи повторений. Литургия дает наглядный пример такого повторения, которое как бы тренирует память. Сознательно отстраняясь от атрибутивных характеристик нового, определить которые возможно при помощи формальных силлогизмов, литургия использует остенсивный прием, исходя из принципа: «Иди и смотри». Но процесс остенсивного описания и посредством этого проникновения в сущность литургического таинства требует необходимого мистического опыта. И Церковь во всей своей полноте ведет человека по пути этого опыта. В Ветхом Завете Бог, снисходя к младенческому духовному возрасту человечества, непосредственно, чувственно, зримо демонстрирует свою силу. Израиль, ведомый Моисеем, благополучно преодолевает Чермное море, обретает себе пропитание в пустыне. Но, несмотря на столь ясно видимые доказательства могущества Бога, люди постоянно требуют новых и новых чудес. Удивительно, но чувственные, материально воспринимаемые явления не убеждают, а, напротив, удаляют человека от истинного знания. Можно без преувеличения сказать, что эмпиризм и, как его следствие, агностицизм потерпели фиаско еще в ветхозаветные времена.

Моисей получает от Всевышнего скрижали Завета, являющие первый закон, построенный на основе запретов. Этот Закон помогает человеку совершить значительный шаг в деле приближения к вечным истинам, но основанный на запретах, он может лишь сохранить, но не развить живое, свободное движение к Истине. Деонтическая модальность превалирует, и все последующее развитие неукоснительно сверяется с законами долженствования, которые могут не изменяться на протяжении достаточно длительного времени. Примером тому является иудейская культура. Основанная на законе, который регулировал жизнь рядового иудея во всех сферах, иудейская культура усвоила память как постоянное повторение того, что уже было. Созданный в 1100 г. Талмуд, по словам Макса Даймонта: «стал той силой, которая спасла еврейство»19.

Новый Завет, данный Богом человечеству через Сына Своего, исходил не из запрета, за которым следовало неизбежное наказание, а из свободной, разумной любви, вечного союза человека и Бога. Именно поэтому Божественная Евхаристия как осуществление реального присутствия Бога в постоянном воспоминании Его Крестной смерти во искупление всего рода человеческого являет высший духовный мир и высший духовный смысл, который узреть могут лишь чистые сердцем. Поэтому значимость памяти проявляется в литургии наиболее полно. Не отвергая того, что было явлено в прошлом, Иисус говорит: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф. 5: 17).

Аподиктичность Ветхого Завета выступает неоспоримым доказательством бытия Бога. Но Новый Завет, выступая как модальность деонтическая, являет норму, которая может стать должной именно в силу своей деонтической детерминированности. «Ибо закон дан через Моисея; благодать же и истина произошли через Иисуса Христа» (Ин. 1: 17). Благодать, которая дается как дар Божий, по милости Божией, имманентно включает в себя память смертную. Епископ Варнава справедливо отмечает, что «истинная память смерти есть дар Божий»20. Память, устремленная в будущее, понимаемое как бытие души человека после его физической кончины, в своей гипотетической модальности как бы вбирает в себя то, что было, извлекая наиболее значимое из за-бытия, преобразуя в актуальное бытие, восстанавливает содержание памяти как событие, обладающее статусом нормативной модальности.

Ветхий Завет знал память как прошлое, как то, что проходит и забывается. «Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после» (Еккл. 1: 11). Но для того чтобы память не была утрачена, создавались и продолжают возникать социальные институты, в обязанность которых входит хранение социальной памяти в материальной, зримой форме. Это может быть символ ветхозаветных скитаний Авраама, Мамрийский дуб, тщательно сохраняемый и оберегаемый. Но это будет память прошлого.



Новозаветная память, ежедневно повторяющаяся в Святой Евхаристии, будет вечно возвращать человека к истокам его бытия, в которых постоянно будет осуществляться живое общение с прошлым, осмысливаться настоящее, и раскрываться будущее. Человек, воспринявший знание и памяти как памяти вечной, совершенно по-иному будет оценивать значимость и ценность жизни, как высшего дара. Но только восприятие содержания памяти в таких ее формах, как миф, архетип, текст и литургия, разворачивая свое содержание в феноменологическом круге, с неизбежностью ставит следующий гносеологический вопрос: какими способами возможно точное, адекватное понимание ее содержания. Но это уже другая тема.


Ектения (греч.  – протяженность) моления, обращенные к Богу.

Антифон (с греч.  – противогласие) В церковном богослужении так называются песнопения, избранные из книг Ветхого Завета, которые поются клиросами попеременно. Они возвещают главным образом пришествие Сына Божия на землю, а иногда (в дни двунадесятых праздников) содержат объяснение празднуемого события).

1


1 См.: Assmann J. Das kulturelle Gedächtnis. Schrift, Erinnerung und politische Identität in frühhen Hochkulturen. – München, 2000; Oexle O.G. Memoria als Kultur. – Göttingen, 1995; Hänggi A. Das Gedächtnis in der Liturgie – Neue Ansätze im Zweiten Vatikanischen Konzil Gedächtnis, das Gemeinschaft stiftet. – Freiburg. 1995. - S. 108 –125; Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991.

2 Ясперс К. Смысл и назначение истории. С. 457.

3 Assmann J. Tod und jenseits in alten Ägypten. München. – 2001. – S. 196.

4 Ibid. S. 197.

5 Assmann J. Erinnern, um dazugehören. Kulturelles Gedächtnis, Zugehörigkeitsstruktur und normative Vergangenheit Generation und Gedächtnis: Erinnerung und kollektive Identität. – München, 1995. – S. 39.

6 Флоренский П.А. Столп и утверждение истины: Репринтное изд. 1914. – М.: 1990. – С. 18 – 19.

7 См.: Аверинцев С. Порядок космоса и порядок истории в мировоззрении раннего средневековья // Античность и Византия. М., 1957. – С. 264 –280.

8 Шмеман А. Литургия и жизнь. М.: Паломник, 2002. – С. 84.

9 См.: Байдин В. Иконосфера русской культуры // Вест. Русского христианского движения. Париж, 1991 №№ 162 – 163. – 5 – 49.

10 Андрей, архиеп. Кессарийский. Толкование на Апокалипсис. – М.: Паломник, 1992. – С. 12.

11 Арнаутова Ю.Е. Memoria: «тотальный социальный феномен» и объект исследования //Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала Нового времени. Отв. ред. Л.П. Репина. М.: Кругъ, 2003. – С. 31.

12 Oexle O.G. Memoria als Kultur. – Göttingen, 1995. – S. 31.

13 См.: Полный церковный богословский энциклопедический словарь: В 2 т. – Репринт. изд. – М.: 1992.

14 См.: Смысл и значение православного христианского ежедневного Богослужения // Православный церковный календарь. – М., 1994. С. 74 – 112.

15 Там же. С. 99.

16 Шмеман А. Литургия и жизнь. М.: Паломник, 2002. – С. 41.

17 Историческое, догматическое и таинственное изъяснение Божественной Литургии. Основано на Священном Писании, Правилах Вселенских и Поместных соборов и на писании Св. Отцев Церкви. / Состав. Дмитриевским И. Репринт. – М.: Изд. отд. Московского Патриархата. 1993. – С. 62.

18 Там же. С. 66.

19 Даймонт М. Евреи, Бог и история. – Иерусалим, 1989. – С. 213.

20 Варнава (Беляев Н.Н.), епископ. Очерки православной аскетики: В 4 т. – Нижний Новгород. Т. 1. - С. 116.


Каталог: konf -> mak -> arhiv -> 2004-2
arhiv -> Из новейшей истории русского православия в Казахстанском Прииртышье. Возвращение Троицкого храма города Усть-Каменогорска в 1989 – 1991 гг
arhiv -> Н. В. Расова (Горно-Алтайск) Православие в Горном Алтае: проблемы освещения учёными региона
arhiv -> В. И. Косик (Москва) Русская церковная живопись на Балканах
arhiv -> Канонические и церковно-правовые основы воссоединения Русской Православной Церкви Московского Патриархата и Русской Православной Церкви за границей
2004-2 -> С. К. Носов (Горно-Алтайск) Традиция православного аскетизма в условиях современной русской культуры
arhiv -> Священник Георгий Балакин


Достарыңызбен бөлісу:




©dereksiz.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет