Доклад Никандрова А. В. Категории «интеллектуал»



Дата12.07.2016
өлшемі317.43 Kb.
түріДоклад
XII Панаринские чтения «Цивилизационный контекст и экспертное обеспечение государственной политики России»

20 ноября 2014 г. – Всемирный день философии

Секция 2

Политическая аналитика и экспертиза.

Наследие А.С. Панарина


Доклад Никандрова А.В.
Категории «интеллектуал», «эксперт» и «идеолог» в западной общественно-политической жизни второй половины ХХ века
Никандров Алексей Всеволодович, кандидат политических наук, доцент кафедры философии политики и права философского факультета МГУ имени М.В. Ломоносова

Тел.: 8-903-626-48-03

E-mail: bobbio71@mail.ru

Распространение влияния атлантизма в Западной Европе после Второй мировой войны – это широкий процесс, охватывающий все сферы жизни западноевропейского общества: экономику, политику, культуру. Облекая себя в тогу «спасителя» Западной Европы от коммунизма и от «враждебного» СССР, Америка стремилась навязать ей, говоря просто, все что можно – везде где можно – из своих идей и практик, так что в идеале (и он был во многом воплощен в жизнь) Западная Европа должна стать чем-то вроде филиала США (во всех смыслах), – но при этом «своеобразие ситуации в том, что в роли спасителей западной культуры подвизаются как раз те, кто предает и продает лучшие ее традиции. <….> Эти ”новые гунны” не жгут городов и не разбивают статуй, разве что покупают их и увозят к себе домой. Они поступают иначе: раскрывая западным европейцам ”дружеские объятия”, навязывают им свой образ жизни и свою ”массовую культуру”, тем самым приучая их думать и чувствовать по-американски»1. А.С. Панарин говорил об этом «культурном похищении» Европы предельно жестко и максимально ясно: «Континентальной Европе угрожало растворение в англо-американской системе, утрата многообразия и культурной самобытности. Американизация Европы – это не только геополитическая зависимость, но и культурный униформизм, растворение в обезличенной духовной индустрии, скроенной по меркам примитивного массового общества»2. О склонности американцев навязывать свои идеи, представления и принципы так же жестко и ясно говорил и Ромен Роллан, предупреждая еще в 1926 г. об опасности «привычки» Америки навязывать себя, – причем опасность эта действительна для всего мира, а не только для Европы: «Американец считает, будто бы все, что правильно, что хорошо для него, должно быть так же правильно и хорошо для всех других народов земного шара; а если народы с этим не согласны, то ошибаются, мол, они, – Америка якобы имеет право навязывать им свое мнение, в интересах всего мира и в их собственных интересах. Подобные взгляды порождают стремление к завоеванию мира, прикрытое фальшивым морализированием, которое (быть может бессознательно) восходит к алчному животному инстинкту власти над другими народами»3. Сейчас эти предостережения – и А.С. Панарина, и Р. Роллана – становятся еще более актуальными (разве что в цитате Ромена Роллана можно смело убрать слова в скобках).

Идеология атлантизма, связанная с политической практикой, расширяла свое присутствие в Западной Европе, усиливая воздействие в сфере политической мысли и культуре, стремясь подчинить континентальную науку и культуру своим установкам и императивам. С одной стороны, американским идеологам, политическим теоретикам и практикам необходимо было внедрить в общественно-политическую мысль определенные паттерны идеолого-политического плана, призванные в конечном счете стать парадигмальными установками для всей западноевропейской культуры в ее целостности, – начертать своего рода «генеральную линию» дальнейшего развития западноевропейской мысли, и прежде всего – мысли политической. С другой стороны, добиться исполнения этого наказа, сделанного Америкой, очутившейся в эйфории «американского века», самой же себе, было труднопредставимо без «расчищения» идейного поля от ряда собственно европейских идей и принципов, равно как и без дискредитации определенных сил и групп, эти идеи и принципы генерировавших, осуществлявших и воплощавших. Одной из таких социальных групп были западноевропейские интеллектуалы, представляющие собой политически активную часть интеллигенции, по преимуществу связанную с миром культуры. Эта по происхождению и по сфере распространения романская модель взаимодействия культуры и политики, предоставляющая культуре определенные политические права и обязанности, в смысле политического эффекта реализации своих потенций в политике в особенности проявила себя во Франции и в Италии, и никаких симптомов исчезновения или умаления значимости своего «культурного представительства» в политике после Второй мировой войны не демонстрировала. Свобода интеллектуала, автономия культуры, понимаемая совершенно по-разному ангажированность, неуправляемость, – все эти характерные черты «беспокойного племени» (причем в этом выражении слово «племя» обозначает многочисленность интеллектуалов) интеллектуалов были неприемлемы для «вождей атлантизма», для атлантизма как единства идеологии и политической практики. Поэтому со стороны американских разработчиков «генеральной линии» была выдвинута своего рода «установка» на «замену» интеллектуалов – экспертами, сведение интеллектуала к эксперту, навязывание интеллектуалам роли экспертов, им не свойственной и для них непонятной. Здесь нельзя не процитировать слова А.С. Панарина: «Везде, где только можно, американская экспансия приводит к замене сложного одномерным, высокого низменным, исполненного рефлектирующей самоиронии – ”крутой” самонадеянностью новых варваров»4. В самом деле, сложно представить эксперта, восклицающего вместе с Эмилем Золя «Я обвиняю!» или «Истина шествует!» или «Сеять сомнения, а не охотиться за истинами!» вместе с Норберто Боббио.

Эксперты – как бы мы их себе ни представляли, – по определению не обладает четко формулируемой ролью в политике; также и автономия, свобода по отношению к экспертам не являются сущностными моментами их социального бытия, но скорее – привходящими обстоятельствами. Если интеллектуал – «человек культуры», который выдвигает себя сам, совершая свободный выбор и принимая ответственность за свои политические высказывания и действия (во всяком случае, так в идеале), то эксперт – привлекается для того, чтобы дать какие-либо оценки, рекомендации, решить какие-либо задачи, поставленные не им лично, не вследствие своего свободного выбора. Универсализм интеллектуалов трактуется идеологами атлантизма как волюнтаризм, тогда как за экспертом по определению закрепляются профессионализм, компетентность и «неангажированность», – хотя при этом нет ничего, что бы мешало эксперту быть заинтересованным в результате своих оценок. Так модель «эксперты вместо интеллектуалов» была, к сожалению, во многом удачной попыткой дезавуировать независимые мнения, идеи и концепции. И дело тут не столько в праве и обязанности интеллектуалов «говорить правду», раскрывать обществу истину, сколько в самом способе их общественного бытия, в их критической роли по отношению к политике. В самом деле, возможно ли было допустить существование влиятельной и независимой группы, выносящей на суд общественного мнения собственные, не согласованные с «генеральной линией» вердикты, ставящей задачей «сеять сомнения» (Н. Боббио), – и это тогда, когда «американский мессианизм» только начал утверждаться в Европе именно в качестве истины, за которой не надо было охотиться, поскольку она провозглашена; догмы, не терпящей никаких сомнений. Могли ли проводники этих идей допустить ту, по выражению А.С. Панарина, «присущую интеллектуалам иронию», являющуюся «разрушительной в отношении любой ”лозунготиражирующей” политической практики»5, если такая практика стремительно утверждалась в послевоенной Европе? Конечно, нет. Одно дело – интеллектуалы с их критическим сомнением и разрушительной иронией, и другое – эксперты-«профессионалы», весьма далекие от «ненужных» рассуждений, сомнений и «несанкционированного» анализа.

Как же развивались идеи «экспертократии», «власти экспертов» (последнее выражение можно было бы поставить в двойные кавычки: ибо какой властью могли обладать эксперты?), какие предпосылки были у этих концепций? Представление о профессиональной интеллигенции, о профессиональных группах, основанных на знаниях, утверждающиеся в Англии с 30-х годов XIX века, в начале ХХ века по-новому преобразуются и разрабатываются в Америке. С работами Торнстейна Веблена связано так называемое технократическое движение в США и дальнейшие теории менеджеризма и менеджериального общества. Эффективность − идол американского индустриализма − требует повышения роли восходящей элиты индустриального общества, − тех, кого называют техниками, экспертами, менеджерами. Т. Веблен в работе «Инженеры и система цен» (1921) утверждает, что «трансформацию общества может совершить только новое поколение инженеров, поскольку оно не руководствуется в своей деятельности коммерческими ориентациями. Класс технических специалистов должен руководить промышленной системой опираясь на научно-технический прогресс и во имя ”общего блага”, т.е. в интересах общества»6. В русле идей Т. Веблена, опиравшегося на инструменталистскую философию Дж. Дьюи и признанного «отцом технократизма», написана и работа Джеймса Бернхема «Революция менеджеров» (1941), влиятельность которой в США утвердилась не на один десяток лет. Как в экономике, так и в политике должны управлять специалисты: социально-политическая основа общества, по Дж. Бернхему, − это сообщество управляющих, то есть менеджеров, а в их числе − и «менеджеры политического механизма», политики-профессионалы, эксперты. Понятие «эксперта» распространяется на все виды социально значимой деятельности, все должны быть эспертами и профессионалами, – от управляющего коммерческим предприятием до политика и ученого. Интеллектуалам, то есть, в переводе на американские понятия, профессионалам в области культуры и науки, принимающим участие в политике самым различным образом, не было места в американской действительности изначально; тем более эта модель в принципе не могла прижиться в послевоенные годы, когда значимость и влияние «экспертизма» достигает высокого уровня (хотя как раз около этого времени американцы узнали о существовании интеллектуалов Франции и Италии, об их роли в западноевропейской культуре и политике, и некоторые мыслители США оценили опасность распространения модели «интеллектуалы – политика» на американской почве, ибо некоторые «постулаты» и мифы относительно роли Америки, тогда еще получающие развитие, менее всего были желательны в качестве осмысленных и тем более проанализированных кем-то неподконтрольным, свободно и универсально мыслящим). Так что дело здесь не столько в недоверии к интеллектуалам, к людям творческим, к мыслителям и ученым, сколько в опасении, боязни критики, анализа, свободно высказанных мыслей, – со стороны американских политических элит.

Таким образом, возвышение «новой меритократии» в США к началу 40-х годов ХХ века было несомненным фактом: в работах ученых-политологов и философов понятие эксперта занимает важное место, – так, что несколько позже американский социолог Б. Беквит доведет концепцию экспертов до логического конца, объявив, что на высших стадиях политической эволюции демократия будет заменена экспертократией, правление экспертов в постдемократическую эпоху будет осуществлением высшей эффективности власти7; и это будет уже не власть, основанная на отношениях собственности, но власть, целиком основанная на рациональности. Критик маккартизма, американский политический публицист Лео Гурко в 50-х гг. ХХ века констатирует необычайную веру к специалистам и экспертам в США, базирующуюся на бегстве американцев от своего «я», отказе думать самим над проблемами любого рода, реконструируя истоки этой «слепой веры» и «неограниченного, безоговорочного доверии» к эспертам в Америке: «Необычайная специализация, сопровождавшая рост научных и технических знаний, разбивала жизненные явления на все меньшие и меньшие участки и придавала руководителю каждого такого участка все большее значение. Со временем такой руководитель превратился в профессионального эксперта, который благодаря своим исчерпывающим знаниям в одной специальной области (часто при полном невежестве во всех остальных) стал своего рода посредником между этой отраслью знаний и широкой публикой. <…> Доверие к эксперту – это нечто большее, чем просто характерное явление нашего сложного века. Оно необычайно возросло из-за нашего нежелания думать самим и брать на себя ответственность за то, что происходит вокруг нас»8. «Принцип навязывания собственных принципов», который стал базовым для Америки, требовал распространения «экспертизма» (вкупе со многими другими «установками» и «ценностями») в Западной Европе.

Идеи о возрастании профессионализма и специализации в связи с ростом значения теоретического знания как производительной силы на фоне прогресса науки вошли в теории постиндустриального общества, которые разрабатывали ученые Запада с середины ХХ века. К середине 70-х гг. ХХ в. теория постиндустриализма в общих чертах сложилась в западной науке. Определенные итоги подводятся в работах Д. Белла «Становление постиндустриального общества: Попытка социального прогнозирования» (1973) и А. Турена «Постиндустриальное общество. История завтрашнего общества: классы, конфликты и культура в программируемом обществе» (1971). По мнению Д. Белла, в постиндустриальный (или информационный) мир, или «общество услуг», ведут США: так «утверждается» цивилизационное лидерство Америки, которое она захватила после войны. А. Турен добавлял к теории постиндустриализма констатацию того факта, что технократы превращаются в доминирующий класс, подавляющий другие общественные группы. Господство технократов основано на владении знаниями и умелой манипуляции информацией. Итак, новая «интеллектуально-технологическая элита» признается правящей в новом обществе: вслед за А. Туреном и Д. Беллом исследователи постиндустриализма, отказываясь от гипотезы о бюрократической природе нового высшего класса, признают господство технократов и экспертов9.

Определенные выводы в отношении концепций постиндустриального общества как общества нового типа, якобы альтернативного капиталистической системе, и соответствующему этому обществу «новому классу» технократической элиты, были сделаны на VIII Всемирном социологическом конгрессе в Торонто (1974). «Теоретики ”постиндустриального общества” в качестве нового правящего класса рассматривают научно-техническую интеллигенцию, полагая, что класс капиталистов теряет свои руководящие позиции в обществе»10. Суть концепций технократизации интеллектуалов такова: «…Интеллигенция отождествляется с представителями науки и техники, технократического менеджмента, ”социальной инженерии”. Этот слой изображается ядром ”нового класса”, олицетворением рациональности и прогресса и в своей совокупности противопоставляется ”философам”, ”гуманистам”, якобы пребывающим в плену ценностей и радикалистских иллюзий прошедшего ”идеологического” этапа истории»11. Как видно из данного определения, интеллектуалы-эксперты противопоставляются идеологам, то есть партийным (или, по Грамши, органическим) интеллектуалам. Партийный интеллектуал, как считали авторы технократических концепций интеллектуалов и интеллигенции, уходит в прошлое. «Фигура последнего, − пишет российский историк В.К. Коломиец, − воплощавшего собой политику, суть которой составляла борьба мировоззрений, кажется сущим анахронизмом, будучи на сегодняшний день вытеснена фигурой ”интеллектуала-технократа”. Действительно, процессы секуляризации политики потребовали для нее совершенно нового интеллектуального обеспечения, исходившего из представлений о ней уже не как о мировоззренческом конфликте, а как о конгломерате неких специфических технологий реализации власти»12.



Послевоенное доминирование Америки в социально-политических теориях несомненно. Теории, связанные с технократизмом и экспертократией, развиваются и в Европе, причем развиваются под влиянием американских концепций. Влияние этих теорий было весьма велико: так, к примеру, в Италии дело дошло до того, что некоторые пассивно-фаталистически настроенные интеллектуалы, отрицая уже не только оправданность ангажированности интеллектуалов, но и действенность любого рода их активности в культуре и политике, предприняли попытки внедрить в культуру понятие disimpegno, отрицая какие-либо гражданские и культурные обязанности интеллектуалов и пытаясь тем самым «вырвать итальянскую культуру и творческую интеллигенцию из ”плена левых идей и настроений”, в который она попала после краха фашизма» и «освободить от идеологии, от обязательности занимать ясную моральную позицию перед лицом действительности»13 интеллектуалов. Важнейшим же из симптомов «наступления постиндустриального общества» стал пересмотр многими выдающимися учеными-политологами роли идеологии в обществе и политике. Спустя около десяти лет после окончания Второй мировой войны в англосаксонском интеллектуальном мире вступила в силу парадигма деидеологизации индустриального общества и конца идеологий, ставшая, собственно, одним из идеологических направлений, то есть идеологией некоторых партий и политиков англосаксонского мира, в основном правоконсервативной политической ориентации. Среди интеллектуалов, принявших концепцию конца идеологии, − Д. Белл, Р. Арон, С.М. Липсет и Э. Шилз. К деидеологическому движению принадлежали также Збигнев Бжезинский и Ральф Дарендорф. «Деидеологизация», как и «экспертизация», будучи своего рода идеологическим направлением в интеллектуально-политической сфере, была направлена не только и не столько против левых интеллектуалов, принадлежащих или симпатизирующих марксизму, сколько против интеллектуалов как таковых, – как социальной группы, стоящей на пути идеологов и практиков атлантизма. Коммунизм как воплощение вселенского зла – эта мифологема была частью ложной дилеммы «американизация Европы или ее завоевание Советским Союзом», и эти интеллектуально-политические американские разработки были направлены против всей западной интеллектуальной традиции, против европейского разума как такового, не говоря уж об интеллектуалах как особой социальной группе, о западных политических мыслителях и т.д. Все, что не было похоже и не согласовывалось с атлантизмом, – должно быть ликвидировано. Именно об этом пишет А.С. Панарин: «Американцы в ходе холодной войны организовали настоящий погром ”враждебной культуры интеллектуалов”, спорящих с буржуазной системой ценностей. Почему западноевропейский истеблишмент согласился с этим ”похищением Европы”? Потому что он не поверил в перспективы европейского ”центризма”, а поверил – точнее, поддался шантажирущей дилемме: либо советизация Европы, либо ее американизация. Когда-то в известных клерикальных кругах был выдвинут тезис: ”Разум – первая потаскуха дьявола”. Американские миссионеры в Европе выдвинули похожий: ”Европейская философская, интеллектулаьная традиция – потаскуха мирового коммунизма”»14. И, конечно, не потому что европейская традиция была в чем-то «грешна», тут дело: она в принципе стояла на пути атлантизации Европы, а для реализации этой цели необходимо было от европейской традиции избавиться, для чего и были использованы клерикальные штампы борьбы с неким злом, крестовых походов и т.п.: «”Американоцентристские” идеологи… пытаются присвоить себе право стать непрошенными ”избавителями” от зла, под которым понимается все, что не отвечает американскому идеологическому и политическому шаблону. Их стратегические расчеты направлены на воплощение долгосрочной программы миропорядка по американским идеологическим стандартам»15. Однако вернемся к методам, используемым атлантистами для достижения того, что начиная примерно с 60-х гг. ХХ века стали называть «исчезновение», «утрата силы», «закат», – а то и «смерть» – интеллектуалов. С одной стороны, интеллектуалы «заменяются» экспертами, или скорее им навязывается эта новая роль; с другой, – «возникает» некая странная группа как бы внутри интеллектуалов, – «идеологи». Возникает эта «группа» скорее в ряде работ, посвященных интеллектуалам, нежели в самой среде интеллектуалов, вовсе не намеревавшейся «разделяться» на экспертов и идеологов. Ясно, что такое «разделение» – не какой-то объективный процесс, вытекающий из логики развития интеллектуалов как особой группы, выполняющей особую роль в политике, но скорее нечто привнесенное, нечто вроде импульса извне, не имеющего отношения непосредственно ни к сущности, ни к существованию «бывших» интеллектуалов. Мы здесь следовать призыву А.С. Панарина, который он выдвинул, как бы обращаясь к изучающим истоки глобализации: «Наша задача состоит в том, чтобы лишить злонамеренность новейшего глобального хищночества ”алиби” объективности и непреложности и вскрыть субъективное своеволие и своекорыстие там, где нас призывают видеть одну только предопределенность»16.

Разделение интеллектуалов на экспертов и идеологов в связи с переходом к постиндустриальному, или информационному обществу (или же, как некогда было принято говорить, к «когнитивному капитализму»), было «введено» разными исследователями в конце 60-х годах ХХ века. Американский историк Р. Хофстедтер в своем эссе «Антиинтеллектуализм в американской жизни» (1963 г.; работа удостоена Пулитцеровской премии), опираясь на наблюдения 50-х годов ХХ века, отстаивал тезис, что в области политики антиинтеллектуализм базируется на возрастании роли специализированного знания, обладателями которого являются интеллектуалы-эксперты. Роль же интеллектуала-идеолога постепенно сводится к чистому теоретизированию, к «витанию в облаках»: хотя и эксперты иногда могут чрезмерно «увлекаться» идеологией, но логика развития общества такова, что превалирующее значение они играют в качестве экспертов-профессионалов; при этом, и это необходимо еще раз подчеркнуть, – профессионалов, привлекаемых для выполнения поставленных задач, а не интеллектуалов, по своей воле и в соответствии со своими принципами занимающихся политической публицистикой, критикой и т.д. Отсюда же и разделение на идеологов и экспертов: разделение интеллектуалов (по любому признаку и на любых основаниях – важен сам факт разделения), довольно искусственное, служило снижению их роли, способствовало их «угасанию». Так, Томас Молнер, европейский ученый, католический мыслитель, после войны живший и работавший в США, в своей книге «Закат интеллектуалов» (1961) утверждал, что интеллектуалы и есть идеологи; правда, практически всегда − идеологи враждующие17. Роль этой вражды непомерно преувеличивалась Молнером, видевшим в любой полемике и дискуссиях исключительно противостояние, – то, что и хотелось ему видеть. Роль интеллектуалов в истории общества в качестве идеологов исчерпывается к середине ХХ века в связи с наступлением новой модели интеллектуальных отношений − профессионалов-экспертов, не связанных с идеологией. Как с течением прогресса культура постепенно освобождается от влияния политики, так и политика освобождается от влияния идеологии, – утверждал Молнер, не задавая вопрос: «От какой конкретно идеологии?».

О том факте, что 70-е годы ХХ века для Запада − время больших перемен и потрясений, говорят не только события в мире экономики (системный кризис капитализма, открывшийся нефтяным кризисом 1973 г.) и политики (события мая 1968 г. открывают волну политических перемен), но и яркие события в мире социально-политических наук: это книги, статьи, выступления, дискуссии, посвященные теме наступления «новой эпохи» в связи с приходом постиндустриального (информационного, программируемого и т.п.) общества. Исследователь истории французских интеллектуалов У. Дюваль утверждает, что «процесс глобализации усиливает ощущение триумфа западных, и в особенности американских, ценностей в мире, а тенденция к унификации культуры обостряет в интеллектуалах чувство собственного бессилия»18. Говоря об упадке влияния интеллектуалов в мире потребления, У. Дюваль задает вопросы: «Кому нужен интеллектуал в свете экономического кризиса, инфляции и роста безработицы после 1973 года? И кому нужен интеллектуал, когда главными заботами общества становятся процветание, более выгодной трудоустройство, потребление и технологический прогресс? Интеллектуала просто некому слушать!»19.

Проблематика кризиса интеллектуалов, падения их авторитета находится в центре внимания французских «новых философов», − прежде всего Бернара-Анри Леви и Андре Глюксмана, которые в поисках новых идей о роли и предназначении интеллектуалов в эпоху кризиса и «девальвации интеллигенции» (распространенная формулировка в среде французских интеллектуалов), по словам А.А. Костиковой, «обращаются непосредственно к культурологии и этике, которые во французской традиции связаны с пониманием роли интеллигенции в обществе. Этому посвящены последние исследования А. Глюксмана и Б.-А. Леви. Предметом аназиза французской интеллигенции становится она сама. Это можно считать закономерным для постмодернистского типа мышления».20 Исследуя и анализируя позитивную программу «новых философов», А.А. Костикова приходит к неутешительному выводу: «Позитивная программа ”новых философов”… становится своеобразной саморекламой, поскольку в качестве идеала предстают философская амбивалентность, деструктивный критицизм, этический пессимизм − черты их собственной концепции. Суть идеального интеллектуала − в созерцательной деятельности, свободной от конкретно-исторического выбора»21.



Многочисленные дискуссии об интеллектуалах и их политической роли, открывшиеся в западноевропейских странах в середине 70-х гг. ХХ века, свидетельствовали об усилении интереса к этой проблеме, причем если французская интеллектуально-политическая мысль находилась под влиянием теорий «утраченных иллюзий»22 и «конца интеллектуалов», то итальянская политическая мысль была в большей степени конструктивна и оптимистична, – по крайней мере, на первый взгляд (хотя и в Италии хватало «эстинционистских» (от estinzione – исчезновение) настроений. В 1977 г. появляется статья известного политического мыслителя Италии, в середине 50-х гг. поставившего в работе «Политика и культура» (1955) проблему политической роли интеллектуалов в западноевропейском обществе, – Норберто Боббио «Интеллектуалы и власть», − на основе его доклада на конференции «Партии и культуры», проводимой под эгидой Итальянской социалистической партии в Милане в 1977 году. В 1979 г. ученый публикует в итальянской «Энциклопедии ХХ века» статью «Интеллектуалы», результирующую его размышления с 50-х годов и показывающую то новое, что Н. Боббио внес в свою концепцию интеллектуалов на основании своего политического опыта, а также изучения работ других ученых по этой теме. Боббио обозначает свое скептическое отношение к теориям «исчезновения интеллектуалов», распространившимся к тому времени во Франции. Не менее скептическое отношение выражается философом и по проблеме представления интеллектуалов как однородного класса. У этого «класса» не было никогда своей партии: при том, что некоторое время действовали «партии интеллектуалов», не существовало партий, представляющих интеллектуалов, так как у них не было (да и не могло быть) «единого доктринального корпуса», свода доктрин23. Здесь целесообразно вновь обратиться к выводам Т. Молнера, который считал интеллектуалов идеологами по преимуществу, но идеологами, в отношении идей всегда враждовавшими между собой. Постоянная полемика интеллектуалов, принадлежащих к различным политическим и философским лагерям, имеет силу, − говорит Н. Боббио, − также и в области их самоопределения: разные группы имеют совершенно разные представления относительно определения природы и статуса интеллектуалов. Поэтому в работах конца 70-х ХХ в. Боббио пытается определить эти параметры и обосновать выдвигаемую дихотомию интеллектуалов исходя из отношения их к власти (интеллектуалы-идеологи и интеллектуалы-эксперты). Это вполне логичный ход: если «старые» интеллектуалы (идеологи, или, по Фуко, «универсальные интеллектуалы») от власти удаляются (и не в последнюю очередь в связи с понижением представительской роли партий в информационном обществе), то обретающие силу и влияние эксперты повышают свой статус в отношении власти и стремятся к консолидации в качестве нового правящего класса (таковы, во всяком случае, интенции, приписываемые «новой элите» многими исследователями). Однако от Боббио-автора «Политики и культуры» все же сложно было даже в конце 70-х годов ожидать разделения интеллектуалов, – «класса», и без этого весьма делекого от единства почти в любом смысле (кроме как по принадлежности к культуре, и пафосом такого объединяющего момента проникнута «Политика и культура»).

Непосредственно на Боббио оказали влияние работы о профессиональных этиках «нового среднего класса» профессионалов-экспертов итальянского социолога Жана Паоло Прэндстраллера. Свою дихотомию интеллектуалов Боббио выстраивает на основании исследований именно этого ученого, мыслящего в духе американских технократических идей24 и исходящего в своих построениях из американских реалий. Интеллектуалы-техники Прэндстраллера − это все тот же новый класс менеджеров, экспертов и профессионалов, знакомый по американским теориям: в работе «Профессиональная работа и цивилизация капитализма. Американский капитализм знаний и китайское экономическое недоверие. Новые стратегии активности креативных профессий» (2003) он апеллирует к «революции менеджеров» Дж. Бернхема, к концепцям общества знаний и knowledge workers, к понятию «креативный класс» Р. Флориды и т.д., – ко всему тому, что имело в высшей степени далекое отношение к западноевропейским интеллектуалам, что было им безусловно чуждым. Что же отличает его работы и почему Боббио именно на его различении техников и философов выстраивает свою концепцию интеллектуалов в конце 70-х годов? Работы Прэндстраллера ценны своим синтезом различных идей, касающихся экспертов и техников, также как и достаточно четким формулированием генезиса и сущности «нового среднего класса» техников-экспертов с его новыми стратегиями. Причисляет он к этому новому классу профессионалов и «старых» интеллектуалов, философов, именуемых иногда «идеологами».

Интеллектуалы, − как техники-эксперты, так и философы, − являются, согласно модели Прэндстраллера, каркасом нового среднего класса, приходящему в индустриальном обществе на смену старому (т.е. буржуазии) и приобретающему в постиндустриальном доминирование. При этом политическая власть переходит от прежнего недифференцированного слоя интеллектуалов к выделившейся из него страте техников-экспертов: «Их функция ориентировать общественное мнение, давать глобальные интерпретации мира ценностей, принимать политические позиции, основанные на трансцендентных системах, в значительной степени теряет свою силу с исчерпыванием индустриального общества»25, т.е. с приходом постиндустриализма. Но что же остается тогда на долю интеллектуалов-философов как собственно идеологов (в своих работах, написанных с конца 70-х годов, Прэндстраллер называет их уже идеологами)? Ответом на этот вопрос является определение, которое автор со ссылкой на С.М. Липсета дает классическим интеллектуалам: это − те, кто «создают, распространяют и приумножают культуру, т.е. мир символический, включающий искусство, науку и религию»26. Таким образом, будучи лишенными политической роли в том смысле, в каком интеллектуалы принимали ее в обществе индустриальном, они оставляют за собой теперь чисто «культурные обязанности» (но не включающие политическую деятельность по защите культуры), а идеологическая функция сводится к политическим исследованиям, дискуссиям и критике политических решений власти (но не участие в них). В очередной раз мы видим «планомерное исчезновение» «старых» интеллектуалов и утверждение интеллектуалов в новом смысле, – как экспертов, идеологов, техников и пр., совершенно лишенных политической роли, как и вообще доступа к политике в любом смысле.

Исследуя отношения интеллектуалов и власти, Боббио опирается на типологию этих отношений, предложенную Льюисом Козером, сопоставляя ее с отношениями теории и практики27. Первый тип отношений − когда интеллектуалы находятся непосредственно у власти: Боббио приводит в пример якобинцев и большевиков. Данному типу отношений соответствует марксистский постулат единства теории и практики. Во втором случае «люди идей» пытаются влиять на власть находясь в стороне от нее − как, например, английские фабианцы или эксперты рузвельтовского «мозгового треста» (хотя последний пример не вполне удачен, так как эксперты «нового курса» действовали исключительно в рамках задания правительства). В третьем случае интеллектуалы выступают как идеологи, занятые по преимуществу легитимизацией существующего строя, и здесь в пример зачисляются все интеллектуалы-идеологи тоталитарных государств. В этих случаях налицо разделение, но не противопоставление теории и практики. Суть разделения заключена в вопросе, должна ли практика подтверждать теорию, или же теория служит для удостоверения ценности практики. Четвертый тип представлен интеллектуалами-критиками власти, и эта критика − их призвание: Боббио иллюстрирует данную позицию примерами русской интеллигенции XIX века и советских диссидентов. Классификацию Льюиса Козера Норберто Боббио дополняет еще одной − пятой − категорией интеллектуалов: те, кто отстраняется от власти полностью, не желая иметь к ней никаких отношений. Во всяком случае, оба этих типа соответствуют тезису о разделении и противопоставлении теории и практики: выступая критиком власти и ее практики, интеллектуал явным образом выступает за другую власть и соответственно за другую властную практику.

Типологизировав отношения интеллектуалов и власти, Боббио переходит к типологизации собственно интеллектуалов, и наиболее подходящей как раз находит прэндстраллеровскую дихотомию философов и техников, преобразуя ее в разделение на интеллектуалов-идеологов и интеллектуалов-экспертов. Эта дихотомия у Боббио имеет необходимый характер, представляется как своего рода следствие исторического развития западноевропейской модели «интеллектуалы – политика». «Каждое политическое действие, − формулирует Боббио, − поскольку является или претендует быть действием рациональным, нуждается в общих идеях относительно преследуемой цели, − их я назову принципами, но здесь можно также использовать понятия ”ценности”, ”идеальности”, ”видения мира”; и в научных и специальных знаниях, необходимых для достижения поставленных целей. Под ”идеологами” я подразумеваю тех, кто поставляет руководящие принципы; под ”экспертами” − тех, кто поставляет знания-средства. Различие между одними и другими может быть интерпретировано посредством веберовского различения рациональных действий относительно ценностей и относительно целей. Идеологи − это те, кто вырабатывает принципы, на основании которых действие называется рациональным, поскольку соответствует определенным ценностям, предоставленным как цели, которые необходимо достичь; эксперты же − это те, кто, предоставляя знания, наиболее требуемые для достижения поставленной цели, способствуют тому, чтобы необходимое действие могло быть рациональным относительно цели»28. Из этой новой дефиниции интеллектуалов, разделяющей прежних «универсальных» людей культуры на две группы (и это разделение уже представляется у Боббио, как уже было сказано, фатальным, неизбежным, – и неоспоримым), можно сделать некоторые выводы относительно их новой политической роли. Собственно, очевидно, что таковой могут обладать лишь те, кого Боббио именует идеологами: не пренебрегая помощью экспертов, дабы не впасть в утопизм, идеологи не оставляют без своей «опеки» самих экспертов, уберегая интеллектуальный мир от господства чистого техницизма.

Определив новую дихотомию интеллектуалов, Боббио, как и следовало от него ожидать, связывает два понятия − идеологи и эксперты − с историей и логикой развития самого понятия «интеллектуалы»: «Различие между идеологами и экспертами может быть проиллюстрировано двумя книгами, которые для данного случая являются «установочными»: ”Предательство клерков” Ж. Бенда и ”Новые мандарины” Н. Хомского. Интеллектуалы-предатели, о которых говорит Бенда, − это идеологи (в особенности доктринеры из Аксьон франсез); интеллектуалы, на которых ссылается Хомский, − это эксперты (в особенности социологи и ученые, которые своей деятельностью способствовали развитию и эскалации военного конфликта во Вьетнаме). Идеологи Ж. Бенда обвиняются в измене принципам истины и справедливости, мандарины Хомского обвиняются в предоставлении своих способностей на службу несправедливой и разрушительной власти»29. Если в отношении идеологов суть достаточно ясна, то относительно экспертов необходимо сделать некоторые уточнения.



Ноам Хомский, лингвист с мировым именем, с середины 60-х годов ХХ века стал заниматься вопросами политики, выступая с резкой критикой американской внешней политики; ныне его можно назвать ведущим американским интеллектуалом, причем интеллектуалом в «старом», универсалистском смысле этого слова. В 1969 г. в США вышел сборник его критических статей «Американская власть и новые мандарины», в том же году книга издается в Италии (под названием «Новые мандарины. Интеллектуалы и власть в Америке»; в 1977 г. году вышло переиздание в том же туринском издательстве «Эйнауди»), во Франции и в Англии. В сборник вошла лекция 1968 г. «Объективность и гуманитарные науки» и статья 1967 г. «Ответственность интеллектуалов». Принято считать, что Н. Хомский обвиняет интеллектуалов-экспертов в прислуживании власти, но если быть точнее, то позиция его наилучшим образом может быть выражена так: вместо того, чтобы говорить истину и обличать ложь, интеллектуалы (пусть даже и эксперты) перешли на сторону власти, отвергая свои обязанности ее критики30. В особенности это касается политологов Америки: изначальная поддержка политологии со стороны правительства и капитала, по Н. Хомскому, является злом, ибо обязывает их действовать в строго заданном направлении: ученый выступает против С. Хантингтона, который в 1966 г. в одной из статей высказывался в пользу сотрудничества политологов с правительством. «Новые мандарины», американские интеллектуалы, люди образованные и рациональные, превратились, по словам Хомского, в «бедствие нашей эпохи». Главная мишень критики Хомского − идея мировой миссии Америки, которая имеет право устанавливать повсюду свое господство: ясно, что острие критики Хомского направлено не столько на экспертов, «разработавших» войну во Вьетнаме, сколько как раз на идеологов американского превосходства, – тех идеологов и практиков атлантизма, которые в свою очередь являются мишенью для нашей критики.

Тезисы Хомского показывают роль интеллектуалов-экспертов в политике, иллюстрируя их положение «советников правителей»: как отмечает Боббио в статье 1977 года, «с тех пор как государство стало вмешиваться во все сферы жизни, в частности в экономические и социальные отношения, необходимость технических познаний резко возросла»31. Если идеологи заняты выработкой принципов, которые «соответствуют ценностям, избранным как руководство к действию»32, а эксперты озабочены технической стороной вопроса (Боббио говорит так: «У идеологов акцент − на цели, а у экспертов − на средства»33), то вопросы политической роли интеллектуалов, казалось бы, относятся к двум этим их типам. Именно поэтому Боббио в качестве установочных по данному вопросу приводит работы Жюльена Бенда и Ноама Хомского; более того, новая дихотомия интеллектуалов актуализирует идеи Бенда и придает значимость критике Хомского. Обязанность интеллектуалов говорить правду и обличать ложь политиков остается в силе, причем эксперты-техники не освобождаются от нее, так как «в идеологическом диспуте проблема целей обычно неотделима от проблемы средств, так же как и в технической дискуссии проблема средств не отделяется от споров о цели»34. Но при всем этом само разделение интеллектуалов на идеологов и экспертов, проводимое Боббио, объективно служит «отзыву» их политической роли, будучи моделью, в высшей степени чуждой западноверопейскому образу и стилю политического поведения интеллектуалов. Эта модель «разделенного интеллектуала» – американская по преимуществу, и здесь следует обратиться к определениям и размышлениям об американских «идеологах и экспертах» (они же – «интеллектуалы от политики») Ф.Г. Войтоловского, исследующего идеологию атлантизма, которая, как и любая другая идеология, по его мнению, «является мотивационной основой и одновременно одним из важных инструментов, с помощью которого политические элиты могут проводить свои политические интересы через другие области деятельности, на первый взгляд, не связанные с политикой»35. Апеллируя к американским политико-идеологическим моделям, Ф.Г. Войтоловский утверждает, что «внутри политической элиты любого сложного социального субъекта существует особая группа – экспертно-идеологическое сообщество, – состоящая из двух взаимосвязанных частей. Это идеологи и эксперты. <…> Задача идеологов – выдвигать идеологические по своей природе и политико-психологическим функциям стратегии, формулировать целеполагание субъекта, обозначать долгосрочные цели его деятельности и развития»36. Как видно, определение идеологов, данное Войтоловским на основе изучения идеологических императивов атлантизма, схоже с определением Боббио, – и это не удивительно, ведь Боббио в конце 70-х гг. ХХ века, преследуя вполне благородную цель «спасения» интеллектуалов от «исчезновения», не вполне осознанно пытался продвинуть американскую интеллектуально-политическую модель, – и такой метод – использовать оружие врага для защиты от навязанных им же моделей – в определенной степени был оправдан в обстановке снижения политической роли интеллектуалов. Также и определения роли экспертов весьма схожи: по Войтоловскому, основная задача экспертов состоит в том, чтобы предложить практические рецепты достижения тех целей, которые до этого были поставлены идеологами. «Плотная привязка к решению практических общественно-политических задач, – продолжает свое определение экспертов Ф.Г. Войтоловский, – позволяет отделить экспертов от идеологов, которые, как правило, формулируют более долгосрочные стратегии общего, установочного характера»37. Но кто конкретно эти идеологи и эксперты? Ясно, что Боббио не пытается даже и поставить такой вопрос, хотя его отсылки к Хомскому как идейному противнику атлантизма могут быть расценены как намек на ответ. У Войтоловского же мы находим конкретные ответы и вполне конкретного «организатора», стоящего за «экспертно-идеологическим сообществом»: «Первые структуры организации научно-идеологического сообщества, как государственные, так и негосударственные, появились в Великобритании и США еще на пороге ХХ в., а после Второй мировой войны они начали создаваться по всему миру. Эти структуры стали институциональной основой производства политических идей: как стратегий долгосрочного характера, так и концепций краткосрочного применения, передачи мнений и позиций научно-экспертного сообщества политическому истеблишменту… Их функциями стало не только управление работой экспертов, ее организация, ориентация их деятельности на решение прикладных политических задач, но и распространение идей, пропаганда»38. Эта модель политико-идеологического целеполагания одержала, к сожалению, убедительную победу над западноевропейскими идеями и их политическими воплощениями в сфере идеологии, так что, констатирует Войтоловский, дело к началу XXI века дошло до того, что «именно негосударственные научно-аналитические и экспертно-идеологические структуры, так называемые ”мозговые тресты”, ”фабрики мысли” или ”мыслительные центры” (think tanks), играют все более заметную роль не только в формировании идеологических компонентов внешней политики США и ведущих государств Западной Европы, но и в мировых идейно-политических процессах. Их роль бывает даже более значительной, чем государственных служб подобного рода»39. Означает ли это уход интеллектуалов с политической сцены? Как представяется, на сегодняшний день интеллектуалы активны и сильны; есть и многие важные задачи и цели, связывающие их воедино (при всей разобщенности и при всей «незаметности» в современных новостях), вытекающие из ряда конститутивных черт интеллектуалов. Более того: модель «интеллектуалы – политически активная часть интеллигенции, важнейший актор гражданского общества» не только не устарела (и уж тем более не распалась, самоликвидировалась), но действенна и даже не исчерпала всех своих возможностей; несмотря на некоторое ослабления своего действия, может и должна активизироваться, так как является потенциально продуктивной в сфере не только политической критики и аналитики, но и политических решений, проектов, стратегий.

1 Каграманов Ю.М. Америка «закрывает» Европу // Западная Европа и культурная экспансия «американизма» / Сост. Ю.М. Каграманов. М., 1985. С. 6.

2 Панарин А.С. Реванш истории: российская стратегическая инициатива в XXI веке. М., 1998. С. 370.

3 Роллан Р. Предупреждение Америке // Собр. соч. в 14-ти тт. Т. 13. Публицистика (1917-1939). М., 1958. С. 133-134.

4 Панарин А.С. Правда железного занавеса. М., 2006. С. 158.

5 Панарин А.С. Стиль «ретро» в идеологии и политике. (Критические очерки французского неоконсерватизма). М., 1989. С. 186.

6 Полякова Н.Л. ХХ век в социологических теориях общества. М., 2004. С. 87.

7 В своей книге «Правление экспертов. Следующая стадия политической эволюции» (1972) он утверждает, что «в передовых странах на смену демократическим формам правления неизбежно придет правительство экспертов» (Цит. по: Деменчонок Э.В. Современная технократическая идеология в США. М., 1984. С. 153).

8 Гурко Л. Кризис американского духа. М., 1958. С. 233.

9 Рассмотрение «интеллектуалов-техников» (этот оксюморон был весьма распространен начиная с середины 60-х гг.) и экспертов как социального класса характерно в особенности для американского социолога, неомарксиста Аввина Гоулднера. В работе «Будущее интеллектуалов и возвышение нового класса» (1979) он рассматривает интеллигенцию как социальный класс, причем класс собственников, обладающий культурным капиталом и даже собственным языком − критическим дискурсом. Также и некоторые марксисты не остались в стороне от теорий нового класса и новой элиты. Роже Гароди утверждал в конце 60-х годов, что инженерно-техническая интеллигенция достигла такого влияния, что рабочий класс, если и может быть руководящим, то лишь при условии слияния с ней и принятия своего подчиненного положения по отношению к интеллигенции.

10 Фомина В.Н. Парадоксы концепции «постиндустриального общества» // Социология и современность. Гл. ред. Ф.В. Константинов. В 2-х частях. Ч. 2. М., 1977. С. 140.

11 Деменчонок Э.В. Современная технократическая идеология в США. С. 111.

12 Коломиец В.К. Политический образ современной Италии: Взгляд из России. М., 2013. С. 116.

13 Кин Ц.И., Горяинов В.В. О некоторых течениях в итальянской культуре // История Италии. Ред. колл.: С.Д. Сказкин (пред.). В 3-х тт. Т. 3. Под ред. С.И. Дорофеева. М., 1971. С. 472.

14 Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в XXI веке. М., 2003. С. 93-94.

15 Петров Д.Б. «Американизм»: идеологический ракурс. Исследования классовых функций идеологической стратегии США (60-70-е годы). М., 1980. С. 106.

16 Панарин А.С. Искушение глобализмом. М., 2000. С. 11.

17 Томас Малдонадо, аргентинский философ и публицист, называя универсальных, политически ангажированных интеллектуалов «интеллектуалы-жрецы», в своей книге об интеллектуалах второй половины ХХ века «Что такое интеллектуал? Приключения и злоключения одной роли» говорит: «Если призвание этих людей было, в сущности, одним и тем же, − призвание расходиться во мнениях и мыслить различным образом, – то идеалы, начертанные на знаменах, которые они возносили, не были одними и теми же, − как и мишени их протеста» (Maldonado T. Che cos’è un intellettuale? Avventure e disavventure di un ruolo. Milano, 1995. P. 25). Такое состояние сущностного интеллектуального разногласия он называет гетеродоксией.

18 Дюваль У. Утраченные иллюзии: Интеллектуал во Франции // Республика словесности. Франция в мировой интеллектуальной культуре. Отв. ред. С.Н. Зенкин. М., 2005. С. 347.

19 Дюваль У. Утраченные иллюзии. С. 347.

20 Костикова А.А. «Новая философия» во Франции: Постмодернистская перспектива развития новейшей философии. М., 1996. С. 76.

21 Костикова А.А. «Новая философия» во Франции. С. 92.

22 Так, У. Дюваль приводит в качестве примера работу А. Финкелькраута «Побежденная мысль» (1987). По словам У. Дюваля, Финкелькраут «заключает, что интеллектуальная жизнь сошла на нет, а место вердиктов, выносимых интеллектуалами, заняли проблематизации» (Дюваль У. Утраченные иллюзии. С. 347).

23 Bobbio N. Intellettuali // Enciclopedia del Novecento. Vol. III. Roma, 1979. Р. 800.

24 Н. Боббио использует главным образом работу Прэндстраллера «Интеллектуал-техник и другие очерки» (Prandstraller G.P. L’intellettuale-tecnico e altri saggi. Milano, 1972). Назовем и некоторые другие произведения Ж.П. Прэндстраллера: «Техники как класс» (1959), «Интеллектуалы и демократия» (1963); «Возрождение среднего класса» (2011).

25 Prandstraller G.P. La rinascita del ceto medio. Milano, 2011. Р. 39.

26 Prandstraller G.P. La rinascita del ceto medio. Р. 38.

27 Bobbio N. Intellettuali. Р. 800-801.

28 Bobbio N. Intellettuali. Р. 801.

29 Bobbio N. Intellettuali. Р. 801. Здесь символично то, что для иллюстрации политического различия интеллектуалов Боббио прибегает к помощи книг, интеллектуально-политических исследований: недаром Т. Малдонадо называет интеллектуалов «людьми письма, текста» (uomini di scrittura) (Maldonado T. Che cos’è un intellettuale? P. 22).

30 Так, американский исследователь Пол Холландер отмечает, что в основе обвинений Хомского, предъявляемым им ряду интеллектуалов, лежит «открытая и глубокая вражда к интеллектуалу, который, прекратив ”свободное плавание”, поступает ”в продажу”, становясь каким-нибудь советником, вроде ”ученого-эксперта”, ”академического апологета” или ”благополучного технического специалиста” в услужении у правительства» (Холландер П. Политические пилигримы. Путешествия западных интеллектуалов по Советскому Союзу, Китаю и Кубе. 1928-1978. СПб., 2001. С. 121).

31 Боббио Н. Интеллектуалы и власть // Антология мировой политической мысли в 5 тт. Руководитель проекта Г.Ю. Семигин. Т. 2. Зарубежная политическая мысль. ХХ век. Ред.-сост. Г.К. Ашин, Е.Г. Морозова. М., 1997. С. 549.

32 Боббио Н. Интеллектуалы и власть. С. 550.

33 Боббио Н. Интеллектуалы и власть. С. 550.

34 Боббио Н. Интеллектуалы и власть. С. 550-551.

35 Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада: Идеологическое отражение в сознании элит США и Западной Европы трансформаций политического миропорядка. 1940-2000-е годы. М., 2007. С. 43.

36 Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада. С. 42.

37 Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада. С. 42-43.

38 Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада. С. 46.

39 Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада. С. 46-47.




Достарыңызбен бөлісу:


©dereksiz.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет