Жеральд Мессадье Сен-Жермен: Человек, не желавший умирать (Том 1) Маска из ниоткуда



бет22/47
Дата14.07.2016
өлшемі2.84 Mb.
#199714
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   47

25. СКАНДАЛ

Не прошло и трех месяцев, как граф де Сен-Жермен и Вельдона стал любимчиком лондонского света.

Хоть он и считался французом, а английская аристократия тогда отнюдь не благоволила к Людовику XV, его пригласили на майский бал к маркизу Вустеру, герцогу Бьюфорту. Там Сен-Жермен блеснул, танцуя с дочерью маркиза менуэт, который сам же и сочинил для маленького оркестра за полчаса до того. Этот подвиг вызвал в высшем свете такой восторг, какой способны стяжать лишь подвиги военные. Все восхищавшиеся портретом Соломона Бриджмена стали еще выше превозносить достоинства французского дворянина.

Всех поражали алмазы, украшавшие пуговицы, часы и башмаки графа де Сен-Жермена; знаменитый сапфировый кулон, некогда вызвавший неодобрение Байрак-паши, заблистал еще ярче в ореоле преувеличенных похвал. Однако это были всего лишь дополнительные штрихи к его многочисленным талантам, среди которых больше всего ценилось искусство графа вести беседу.

Уже одни его драгоценности успокаивающе действовали на гостей: этот человек богат, даже очень богат; он вовсе не из тех двуличных, вечно клянчащих в долг иностранцев. К тому же совсем не прожорлив — ест мало и едва касается своего бокала с кларетом. Матери девушек на выданье всерьез задумывались о возможности приобрести титулованного зятя, хоть и француза.

Но главное — графу удавалось одним своим присутствием оживлять даже самый тягостный вечер.

Его ценили тем больше, что он бегло говорил по-английски, а чуть уловимый иностранный акцент лишь добавлял пикантности и экзотики его обаянию — вполне хорошего тона. Речи графа украшала какая-то прелесть. Он бывал на Востоке и описывал пышность Высокой Порты и невыразимую печаль, которая охватывает в Иерусалиме верующего, когда он проходит по Крестному пути. Себастьян польстил склонности аудитории к роскоши и неге описанием скромных трапез — кофе со сластями и ликер из лепестков роз…

— Ликер из лепестков роз! — неизбежно восклицала та или иная дама.

— Дыхание от него остается благоуханным долгие часы, — уверял рассказчик.

Он исторгал слезы даже у мужчин, описывая грусть, с которой сам прошел, шаг за шагом, путем окровавленного бичами Христа к Голгофе.

— Но там ничего не видно, — говорил он, — кроме торговцев с равнодушным взглядом, которые погоняют своих ослов, навьюченных дынями и салатом. Какая же бесконечная грусть вас охватывает тогда! Наша всеобщая история началась именно в этих местах, простота которых сравнима лишь с их величием. И вот сегодня они в запустении под властью людей, которым дела нет ни до Бога, ни до Креста!

Обычно за этими проникновенными словами следовала глубокая тишина.

Графа приглашали раз десять, чтобы послушать этот рассказ. Хотя история, разумеется, была лишь вариацией на тему других рассказов, которые он внимательно прочел.

Но все это еще пустяки. После ужина у виконта Каслри некая певица из театра «Ковент-Гарден», Кларисса Пердью, должна была дать сольный концерт, исполняя под аккомпанемент клавесина произведения Пёрселла. Однако — вот сюрприз! — граф де Сен-Жермен и Вельдона предложил обогатить аккомпанемент скрипкой.

— Но кто же будет на ней играть? — вопросила виконтесса.

— Ваш покорный слуга, мадам.

Всеобщее удивление. Певица встревожилась, что кто-то будет пиликать, портя ее арпеджио, тем более что самозваный скрипач даже не видел партитуры. Но все же, хоть и неохотно, смирилась. Сен-Жермен встал позади клавесиниста, чтобы видеть ноты. На третьем такте пленительная сладостность звуков, которые он извлек из своего инструмента, и талант, с каким смягчал аккорды, оттеняя легато оперной дивы, вызвали почти благоговейную тишину. Конец первой арии был встречен бурными рукоплесканиями, а певица, великодушно признавая, что их удостоилось не только ее сопрано, но и скрипка, обернулась к музыканту и расцеловала его. Аплодисменты удвоились, приветствуя идиллию, рожденную под знаком Муз. Но когда Кларисса Пердью приступила ко второму отрывку, прощанию карфагенской царицы из оперы «Дидона и Эней», вечер вознесся на уровень главных событий столицы и его отголоски докатились даже до двора короля Георга П.

Граф Банати тоже уловил некоторые из них благодаря восторженному письму австрийского посла, адресованному друзьям в Вену; и он поздравил себя с тем, что его агент так верно последовал совету. От самого же Себастьяна вместе с голландской почтой пришло гораздо более трезвое послание:


«Вустер занимается политикой только для того, чтобы поносить Пруссию, а заодно и Францию, чьи территориальные притязания кажутся ему представляющими угрозу для английской безопасности. Когда я танцевал менуэт у него в доме, он мне заявил, что, если бы Франция ограничилась поисками славы только в изящных искусствах, англичане были бы ее лучшими в мире друзьями. Тем не менее его влияние велико, поскольку он стал близок к королю, поддержав его против принца Уэльского Фредерика, который мне кажется сумасбродом.

Каслри, которого рассматривают как следующего военного министра, благосклонен к сближению с Россией, при условии что порты на Балтике будут открыты для английского флота. Он считает, что только союз с Россией мог бы сдержать амбиции Франции и Пруссии.

В целом же, как я вам уже сообщал в своем первом послании, англичане отличаются неизменной подозрительностью ко всем странам, и эта подозрительность становится особенно яростной в отношении тех, кто мог бы им помешать или стеснить передвижения их военного и торгового флота.

Вы правы, музыка и живопись открывают немало дверей в этой стране.

Прошу вас верить в мою безупречную верность и благодарность».
Однажды вечером, когда Сен-Жермен был приглашен сэром Робертом и леди Кру в театр «Друри-лейн», чтобы оценить игру восходящей звезды английской сцены Дэвида Гаррика в комической пьесе «Лета», которая тогда наделала шуму, Себастьян во время антракта набросал на обратной стороне программки карандашный портрет леди Кру. Та и в самом деле была пикантной красоткой, за которой увивался не один волокита, и Себастьян подозревал, что она отнюдь не всегда была недоступна, поскольку во время спектакля то и дело толкала его ногой. Сэр Роберт, который своей супруге в отцы годился, полюбопытствовал, что он такое рисует, и, взглянув, воскликнул:

— Но, право, сударь!.. Вы же сделали это на моих глазах… Потрясающе!

Тут и леди Кру попросила Себастьяна показать ей набросок и, со многими ахами и охами, упросила подарить его ей.

Сэр Роберт предложил Себастьяну написать маслом портрет своей супруги. Леди Кру пришла в восторг.

— Я вам заплачу сколько запросите.

— Сэр, я бы не хотел отбивать хлеб у тех, кто зарабатывает этим ремеслом себе на жизнь. Клянусь вам, что не возьму за портрет ни пенни.

— Но, насколько я понимаю, вы за него беретесь?

— Сэр, учитывая удовольствие, которое я получу, откликнувшись на вашу просьбу, и то, которое рассчитываете получить вы, мой ответ — да.

Сэр Роберт был на седьмом небе. Леди Кру восторженно пищала. Они даже театр готовы были покинуть, лишь бы немедленно начать портрет.

Себастьян уже понял, с кем имеет дело, а потому настоял, чтобы позирование происходило в большом салоне четы Кру при открытых дверях, поскольку, как он сказал, ему необходим свежий воздух, чтобы сосредоточиться.

Первый сеанс состоялся через три дня. Себастьян знал, что сэр Роберт по всему Лондону расточает громогласные похвалы таланту француза, который способен передать сходство, три раза черкнув карандашом.

Леди Кру очень жеманилась. Опустила пониже декольте своего платья, чтобы как можно больше обнажить грудь. Себастьян наблюдал за этими ухищрениями совершенно безучастно, делая беглый набросок усевшейся в кресле модели. А та не спускала с него глаз, словно кошка, поджидающая мышь.

Потом леди потребовала, чтобы закрыли дверь салона: дескать, ей мешает сквозняк. Граф напомнил ей условие уговора.

— Тогда откроем окна, — сказала дама.

— При условии, что двери тоже останутся открыты, чтобы поддерживать движение воздуха, — возразил художник.

Леди Кру с досадой объявила, что на сегодня позировала достаточно. Позвонив в колокольчик, она потребовала, чтобы ей принесли рюмку портвейна, но даже не удосужилась предложить вина живописцу. Однако в любом случае подмалевок был готов, и явившийся тем временем сэр Роберт пришел в восторг. Леди Кру надула губки.

— Я нахожу, что похожа тут на монашку, — поморщилась модель.

— Дай-то бог, чтобы и другие монашки были столь же обольстительны, — возразил ее супруг. — Мы бы все ушли в монастырь.

Второй сеанс, три дня спустя, когда высох подмалевок, художник посвятил приданию цвета изображенной натуре. По правде сказать, леди была немного краснолица, но Себастьян наделил ее бледностью оттенка слоновой кости, чтобы подчеркнуть румянец щек и губ. Оттенил золотистыми отблесками темные волосы; наметил бирюзовую тафту платья и белое кружево на груди, потом выписал руку, придерживающую складки платья; эта последняя деталь придавала портрету удивительную жизненность: казалось, модель вот-вот скрестит ноги или встанет.

Леди Кру опять позвонила в колокольчик, на сей раз, чтобы ей подали чаю. С художником она не заговорила ни разу. Слуга оказался любезнее хозяйки: на подносе стояли две чашки. Тут явился и сэр Роберт; Себастьян понял, что ему было велено держаться подальше, пока не зазвенит колокольчик.

Комплименты старика вдвое превзошли предыдущие. Себастьян пил чай, посмеиваясь в душе и при этом испытывая чувство безнадежности. Но был полон решимости избежать любой сцены.

На третьем сеансе Себастьян понял, в чем дело.

По прошествии получаса леди Кру вскричала:

— Не понимаю, как вы можете писать портрет с модели, которая вас не волнует!

— Что позволяет вам думать, мадам, что модель меня не волнует?

— Вы холодны, как собачий нос. Я не слышала от вас ни единого комплимента.

— За меня, мадам, говорит моя работа, — сказал Себастьян, уточняя рисунок носа этой титулованной потаскухи и чуть-чуть затеняя ей глазные орбиты, чтобы придать некоторую таинственность той, в ком ее решительно не было.

— Боже, сударь, мне жаль женщин, которыми вы увлечены, если такое вообще возможно.

Себастьяну вдруг захотелось подойти к этой леди, по-гусарски задрать ей юбки и угостить таким комплиментом, который она смогла бы оценить. Но портрет был еще не закончен. В прошлом Себастьян уже дважды уступал подобным искушениям, а если предположить, что поддастся и на этот раз, то рискует обременить себя тайной связью, которая, если не повезет, может затянуться на все время его пребывания в Лондоне. Однако у него не было ни малейшего желания слушать в постели визгливое кудахтанье леди Кру.

— Мадам, — ответил он любезно, — я приглашен сюда как живописец, а не жеребец.

Она пробуравила его взглядом, схватила колокольчик и в бешенстве зазвонила.

Тут опять явился сэр Роберт в сопровождении лакея, остановился перед мольбертом и пришел в экстаз.

— Какой цвет лица, какой взгляд… А эта тафта! Но какой блеск! Какие краски! Ах, сударь, вашей кистью наверняка водил сам ангел красоты!

— Рад, что портрет вам нравится. Я думал назвать его «Весна в салоне», — ответил Себастьян, бросив взгляд на недовольную леди Кру.

— Чудесная мысль! Когда этот великолепный портрет будет закончен, я дам ужин, чтобы представить его своим друзьям.

Красотка скривилась с досады. На следующем сеансе она беспрестанно ерзала, и Себастьян решил закончить портрет немедленно, чтобы избавиться от дальнейших выходок леди Кру.


За ужином, состоявшимся неделю спустя, Себастьян обнаружил присутствие некоего высокорослого мужчины, который неприязненно его рассматривал. Он догадался, что это воздыхатель леди Кру, и больше не обращал на него внимания.

Поскольку в последние недели только и говорили, что о попытке Молодого Претендента Карла-Эдуарда Стюарта отвоевать английский престол с помощью шотландцев, беседа за столом тоже вертелась почти исключительно вокруг этой темы. Два дня назад, 7 декабря, армия герцога Камберленда вынудила слабые войска принца-якобита, поредевшие от усталости, голода и дезертирства, повернуть на север.32

Было общеизвестно, что французы поддерживают Стюартов, впрочем, Карл-Эдуард еще в прошлом году пытался добраться до Шотландии на борту вышедшего из Нанта французского корабля «Ла Дутель» в сопровождении военного фрегата «Элизабет», но им обоим преградил путь английский «Лев», и они были вынуждены вернуться во Францию.

Себастьян выдавал себя за француза, так что его популярность несколько поблекла, и светскими успехами он был обязан исключительно своим талантам рассказчика, музыканта и художника.

Как раз о поддержке французами Молодого Претендента и спросил Себастьяна за столом воздыхатель леди Кру, которого звали Патриган:

— Как вы полагаете, сударь, удастся ли Франции заменить Ганноверов Стюартами?

— Не берусь судить, таковы ли действительно намерения короля Франции, потому что не принадлежу к его близкому окружению.

— Но очевидно же, что французы ведут себя как враги английской короны, — настаивал Патриган.

— Боюсь, сударь, — ответил Себастьян, — что ваши выводы несколько поспешны. Французы не получали приказа проявлять враждебность к англичанам, как вы сами можете судить по моему присутствию здесь.

Разговоры прервались, и все ловили каждый звук этого словесного поединка, ожидая, что он получит и другое продолжение.

— Но что вы делаете здесь, сударь? — спросил Патриган еще более надменно.

— То же самое, что и вы: воздаю честь гостеприимству сэра Роберта, которого мы рискуем смутить своей перепалкой.

— Правда, — вмешался наконец хозяин дома. — Я счастлив видеть вас обоих за моим столом, но мне кажется, вы забыли, Патриган, саму причину нашей сегодняшней встречи — окончание великолепного портрета, который граф де Сен-Жермен написал с моей супруги.

— И который отнюдь не враждебен английской красоте, — поддакнула соседка Себастьяна.

Всеобщий смех развеял неприятное впечатление от недавних колкостей, но глаза Патригана сверкнули гневом. Себастьян решил, что будет разумнее уйти сразу же после ужина, как только позволит учтивость, чтобы избежать стычки с надоедливым нахалом.

Но все вышло не так. В тот самый момент, когда он прощался с сэром Робертом, у дверей произошла некоторая заминка и в зал вошли два королевских офицера с приказом арестовать графа де Сен-Жермена и Вельдона как сообщника Карла-Эдуарда Стюарта в его попытке поднять мятеж в Англии.

Себастьян опешил и при этом встревожился. Он мельком заметил восторг на лице леди Кру и спросил себя, какую махинацию та могла измыслить.

— По приказу короля, сударь, соблаговолите отдать мне вашу шпагу, — объявил первый офицер. — Обыщите этого человека, — приказал он младшему по званию.

Лейтенант приблизился к Себастьяну, не обращая внимания на протесты сэра Роберта Кру. Ощупал его карманы, засунул руку в один из них и, к еще более возросшему недоумению Себастьяна, вытащил оттуда запечатанное письмо. Лейтенант изучил печать, потом сломал ее. Нахмурившись, прочитал письмо. И бросил на Себастьяна презрительный взгляд.

— Сударь, — заявил он, — ваше предательство не в том, о чем мне сообщили, но оно еще более гнусно.

И он начал отцеплять шпагу от пояса француза.

— Но, в конце концов, офицер, не угодно ли объяснить нам, что происходит у меня в доме? — воскликнул сэр Роберт.

— Вот, сэр, судите сами, — ответил королевский посланец, протянув ему письмо.

Сэр Роберт прочел его и ошеломленно воззрился на Себастьяна.

— Да что в этом письме, наконец? — воскликнул тот.

При этом он заметил сардоническую ухмылку на довольной физиономии Патригана, стоявшего за спиной хозяина дома.

— Это послание Молодого Претендента, который благодарит вас за посредничество, поскольку вы добились для него благосклонности миссис Фицкраун, и просит вас и дальше поддерживать ее в том же расположении, — ответил удрученный сэр Роберт.

— Но это же дурацкая выдумка! — воскликнул Себастьян. — Я не знаю никакой миссис Фицкраун и никакого претендента, ни молодого, ни старого.

— Сударь, — ответил королевский офицер, — ступайте за мной. Я должен препроводить вас в Тауэр.

— В Тауэр!

Неодобрительный ропот поднялся среди гостей. Но приходилось следовать за офицерами в мрачную тюрьму.
Высокие зарешеченные окна, прорубленные для того, чтобы освещать зал, в который около девяти часов вечера офицеры ввели Себастьяна, едва пропускали тусклый декабрьский свет. А факелы в железных подхватах на стене окрашивали сцену в кровавые тона, делая обстановку еще более зловещей. Багровая полумгла словно сочилась низостью, ненавистью и местью. Можно было подумать, что это застенок инквизиции.

Голодный Себастьян провел ночь в ледяной камере, без всякой возможности общаться с внешним миром, и, следовательно, не мог предупредить Соломона Бриджмена, чтобы тот нанял адвоката. Один из офицеров сообщил ему, что придется ждать завтрашнего утра, когда он предстанет перед следственным судьей, и только тогда станет ясно, позволено ли ему отправить послание в город или нет.

Себастьян опасался худшего. Против него была сплетена интрига, и если арестовывать его пришли офицеры короны, это наверняка означало, что у врагов есть сообщники во дворце; а что можно поделать против королевской власти? Он приготовился к пародии на правосудие, где ему предъявят и другие ложные доказательства его вины.

Ему почему-то вспомнились видения Элспет Партридж и Бабадагской прорицательницы. Он решил, что его ждет ужасная кара. И даже опасался увидеть в этот миг призрак брата Игнасио.

Себастьян попытался определить момент, когда кто-то мог подсунуть ему в карман письмо, и вспомнил, что, направляясь к столу, беседовал с дамой неопределенного возраста и по пути столкнулся с гнусным Патриганом. Быть может, это случилось именно тогда. В любом случае торжествующие физиономии Патригана и леди Кру ясно доказывали, что они были в сговоре.

Эта потаскуха мстила за пренебрежение.

В зал вошел какой-то бритый, сутулый человек в белом парике, какие носят судейские чиновники короны, и направился к большому готическому столу. Смерил взглядом стоящего перед ним арестанта и сел. Его тонкие губы, казалось, были способны изрекать только зловещие приговоры. Стоя с пером в руке перед толстой, открытой на чистой странице тетрадью, ждал судебный секретарь. По кивку судьи писарь снова сел и стал слушать.

— Задержанный, ваша честь, — сказал первый офицер, сделав Себастьяну знак подойти поближе.

Судья опять посмотрел на него. В свете факелов блестели алмазы.

— Вы граф де Сен-Жермен и Вельдона? — спросил человек в черном.

— Да.

— Это ваше настоящее имя?



— Сэр, в силу своего очень высокого происхождения я не вправе открыть мое настоящее имя прежде, чем будет доказана моя виновность. А она не может быть доказана. Пока граф де Сен-Жермен и Вельдона и именно под этим именем проживаю в Лондоне.

Перо заскрипело по бумаге. Судья состроил недовольную мину.

— Где остановились?

— У мистера Соломона Бриджмена, в Блю-Хедж-Холле.

— Каким ремеслом занимаетесь?

— Живу на ренту.

— Когда вы познакомились с Молодым Претендентом?

— Я никогда не был с ним знаком и даже не знаю, как он выглядит.

— Однако он написал вам письмо?

— Ваша честь, кто-то подсунул эту гнусную фальшивку в мой карман, когда я на минуту отвлекся. Я даже не знал содержания этого послания, пока офицер, присутствующий здесь, не вскрыл его и не дал прочесть хозяину дома, сэру Роберту. Неужели ваша честь допускает, что если бы я и в самом деле получил письмо от Молодого Претендента, то оставил бы его нераспечатанным в кармане?

— Письмо было запечатано, когда вы его нашли? — спросил судья у офицеров.

— Да, — ответил один из них смущенно.

— Кто его распечатал?

— Я, ваша честь.

Казалось, судья задумался.

— Вы готовы поклясться честью, — спросил он Себастьяна, — что не знакомы с Молодым Претендентом и никогда не имели с ним дела, пусть даже через третьих лиц?

— Безусловно. Клянусь в этом честью. Я не нуждаюсь ни в деньгах, ни в милостях Стюартов, и ничто на свете не вынудит меня исполнять презренное ремесло сводника.

— Знакомы ли вы с миссис Фицкраун?

— Никогда не слышал этого имени.

— Эта дама проживает в Эдинбурге, как мне сказали.

— Никогда не был в этом городе. А откуда эти господа узнали, что при мне письмо?

Судья нахмурился.

— Кто вам сообщил, что при графе де Сен-Жермене находится это письмо? — спросил он офицера.

— Сэр, к нам в королевскую полицию пришло анонимное послание, согласно которому некий француз, сообщник Молодого Претендента по имени Сен-Жермен, получил от Молодого Претендента письмо, содержание которого может заинтересовать службу безопасности короны. И что означенного француза можно найти на ужине у сэра Роберта Кру.

— Вы хотите сказать, — спросил судья ледяным тоном, — что явились на вечер в почтенный дом по простому анонимному доносу, изъяли запечатанное письмо у одного из гостей и вскрыли его?

— Могли ли мы поступить иначе?

Судья поморщился. Он долго изучал письмо, потом его взгляд задержался на печати. Он обернулся к писцу:

— Флавиан, вы не могли бы попросить хранителя архивов, чтобы он разыскал оттиск печати Стюартов и дал мне для сравнения? Если он может спуститься сам, скажите ему, что я был бы ему очень признателен. Ах да, прежде чем уйти, пододвиньте сюда, пожалуйста, какое-нибудь сиденье.

Писец по имени Флавиан принес табурет и поставил его перед письменным столом.

— Присаживайтесь, сударь, — сказал судья Себастьяну.

Оба офицера приуныли. В течение некоторого времени, которое показалось арестанту бесконечным, слышно было только потрескивание факелов.

Наконец снова появился Флавиан, а за ним следом человек в черной мантии с большой плоской коробкой в руках.

— А, доктор Калпеппер, — оживился судья, — вы очень любезны, что побеспокоились. Хочу обратиться к вашей компетентности. Не могли бы вы взглянуть вот на эту печать и сказать мне, может ли она принадлежать Стюартам, Старому или Молодому Претендентам? Флавиан, придвиньте кресло доктору Калпепперу и принесите нам свечей, чтобы лучше было видно.

Когда все это было сделано, доктор Калпеппер взял в руку послание, приписываемое Молодому Претенденту, бросил на него быстрый взгляд и, пожав плечами, заявил:

— Печать — грубая подделка, господин судья, это сразу бросается в глаза.

— Вы едва на нее посмотрели.

Калпеппер открыл коробку и достал оттуда два оттиска.

— Сравните сами. Красная — печать Молодого Претендента, приложенная к письму, которое мы перехватили в июне, а большая синяя — печать Стюартов.

Судья наклонился и кивнул.

— Секретарь, запишите: согласно экспертизе, проведенной доктором Исааком Калпеппером, директором архивов лондонского Тауэра, нарочно призванным по этому делу, печать, приложенная к посланию, найденному при графе Сен-Жермене и Вельдона, является несомненной подделкой.33

Оба офицера выглядели еще более растерянными, чем недавно.

— Доктор Калпеппер, благодарю за любезность. Господин граф, вы свободны. Прошу извинить за досадное недоразумение. Королевская полиция проявила излишнее усердие, будучи обманута некой злонамеренной особой.

Он бросил суровый взгляд на обоих офицеров.

— Соблаговолите немедленно вернуть шпагу графу де Сен-Жермену. И проводите его до дверей. Разрешаю выразить ему свои сожаления.

Себастьян снова опоясался шпагой, поклонился судье и покинул мрачное место. В вестибюле он обнаружил своего слугу Джулио, замерзшего и расстроенного. Малый прождал хозяина всю ночь. Через час Себастьян был уже в Блю-Хедж-Холле, где Соломон Бриджмен места себе не находил от беспокойства.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   ...   47




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет