Роберт Хелленга 16 наслаждений



бет3/20
Дата12.06.2016
өлшемі1.27 Mb.
#129623
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

Глава 3

Другая дорога

Старый дом Бернарда Бэренсона, который теперь принадлежит Гарвардскому университету, находится в двух милях от Сеттиньяно, вниз к вилле Татти. Я только однажды до этого была в Татти, когда десять лет назад проходила собеседование при поступлении в Гарвардский университет, и затем одна возвращалась во Флоренцию для последнего года обучения в лицее. Собеседование со мной проводил добрый старенький профессор, чье имя я позабыла, но чья методика собеседования оставила в моей памяти неизгладимое впечатление.

– Не смущайтесь, – сказал он после небольшой вводной беседы, во время которой заметил, что я поступила очень правильно, приехав в Италию. – Просто повторяйте за мной звуки, которые я буду издавать. – И, открыв рот, он произнес несколько носовых мычащих звуков, похожих на звуки французского языка.

Я старалась повторять за ним, как можно лучше, но не могла при этом не смущаться: ni: r, ryla, o: z, e: r, foe: j, wistiti, wiúi: r, uv, e, vjeji: r, lesistr, koa, kommye. От французского языка мы перешли к испанскому, а затем к португальскому, продолжая в том же духе. Профессор продолжал издавать бессмысленные звуки, а я повторяла за ним.

– У вас все получиться с современными языками, – наконец резюмировал он. – Вы изучали латынь?

– Да, – ответила я.

– Греческий?

Я отрицательно покачала головой, а он – своей, явно разочарованный.

– Займитесь, – сказал он, явно считая, что его авторитета достаточно, чтобы без всяких дополнительных аргументов убедить меня в необходимости изучать греческий.

Похоже, я ему понравилась, несмотря на то, что не изучала греческий, и он изо всех сил старался убедить меня в серьезности такого шага. Он сказал, что Татти – очень серьезное заведение, почти как Гарвард. Он даст мне наилучшие рекомендации и будет очень огорчен, если узнает, что меня приняли (по его то рекомендации!), а я потом возьму и выберу другое учебное заведение для продолжения образования.

Я поблагодарила его и несколько озадаченная, но под большим впечатлением поехала назад к семейству Париоли, которое тогда меня принимало. «Гарвард, – сказал профессор, – заинтересован в студентах, которые преданы вопросам мысли». И когда я услышала это, мне показалось, что я как раз одна из них. Вдруг, откуда ни возьмись, у меня появилось призвание, я услышала зов свыше. Я стала думать о себе как об интеллектуале. Начала ходить по музеям и принялась для поступления в университет писать эссе о Мадонне Боттичелли. Заговаривала со всеми туристами, которые проходили мимо, таращась с глупым видом на полотно всего пару минут, даже не понимая, что картина полна аллегорий, что Венера Античная превратилась в Венеру Человеческую, олицетворяя собой доктрину любви Фичино,57 что метаморфоза Флоры заключалась в том, что она являлась символическим воплощением неоплатонической идеи интеллектуального созерцания, и так далее. Вся эта информация уже содержалась в путеводителях, продававшихся у входа в музей. Но для меня все это было новым и, как я считала, имело необыкновенный смысл, понятный лишь посвященным. К тому же мне было гораздо легче рассуждать о доктрине любви Фичино, чем описать собственное отношение к картине – к моему стыду, почти никакое.

Когда мама позвонила мне и сообщила, что меня приняли, – вся эта затея с самого начала принадлежала ей – она была в восторге, и я тоже. Все слышали о Гарварде, и каждый одобрительно кивал, когда синьора Париоли говорила, что я буду там учиться. А я стала обращать внимание на все публикации в газетах и журналах, где упоминался Гарвард. Когда писали, что тот или иной выпускник Гарварда сделал то то или то то, меня распирало от счастья, от чувства собственной значимости. Я снова стала ходить на концерты и еще больше времени проводить в музеях и галереях, я составила список самых важных книг, которые мне надо прочитать, начиная с «Государства» Платона и «Никомаховой этики» Аристотеля (я уже читала Гомера, когда изучала итальянский), и заканчивая «Многообразием религиозного опыта» Уильяма Джемса.

Конечно же, когда мама заболела, все это уже не имело никакого значения. Мы обсуждали возможность отложить мое поступление на год, но из этого так ничего и не вышло, а мама была убеждена, что я получу прекрасное образование в школе имени Эдгара Ли (где она продолжала преподавать историю искусств до тех пор, пока болезнь окончательно не свалила ее), ведь там небольшие классы и меня будут учить настоящие профессора, а не какие нибудь аспиранты, которые ведут факультативы.

Насколько я помню, в нашей семье слово «Гарвард» больше никогда не произносилось, а если произносилось, то в уничижительном контексте. Но когда мы разбирали мамины вещи после ее смерти, я обнаружила у задней стены кладовки стопку старых журналов «Гарвард». Ровно тринадцать номеров, чертова дюжина, подписка за год плюс дополнительный поощрительный выпуск. Наверняка она подписалась сразу же после того, как меня приняли, а потом у нее не хватило сил выбросить журналы. Я даже не стала развязывать веревку, которой они были перетянуты. Я просто отнесла их в гараж и бросила в мусорный бак. Но мне потребовалось ещe много времени, чтобы избавиться от чувства, что Гарвардский дворик, в котором я так никогда и не побывала, был магическим местом, очарованным кругом, где сконцентрировано все хорошее, как в призме. И что другая я была там, мой духовный двойник, та, которая занималась любовью с Фабио Фаббриани на пляже, училась в Гарварде, была ученицей Роджера Эглантина в Лондоне, и которая стала первой женщиной, возглавляющей хранилище Библиотеки Конгресса, – я, которая что то значила для этого мира.


У кого из нас не было такого духовного двойника, бродящего где то там, в огромном мире? Ты сам, с которым ты расстался давным давно, непонятно на каком перекрестке. Но разве мы когда нибудь встречаем этих собственных двойников на своем пути? Разве наши миры когда нибудь пересекаются? Я не верю в это. Один из них слишком прочен, другой слишком тонок и хрупок.

И тем не менее что то подобное случилось со мной, когда я шла вниз по тополиной алее, направляясь в Татти. Я представила, что женщина, которая побежала навстречу, специально ждала меня. Под плащом, блестевшим, как будто он сделан из рыбьей чешуи, у нее был шелковый костюм лимонного цвета с глубоким вырезом и воротником шалькой. Я ее сразу же узнала.

Мое второе я, мой духовный двойник. Она расцеловала меня в обе щеки и положила руки на плечи, как бы измеряя мой рост.

– Посмотри на себя, – сказала она, – ты выглядишь как цыганка, как сапожник. Дай я поправлю тебе прическу. – Она сняла резинку, собиравшую мои волосы в хвост, распушила их и снова завязала платком, такого же желтого цвета, как и ее костюм, вынула из своей сумочки солнечные очки и, вставив их дужки мне в волосы, поместила очки мне на голову. Она заставила меня снять ветровку, держа за рукава, потеребила ее и накинула мне на плечи, засунув один рукав в другой, вроде того как мы складываем пару носок. – Вот так, – как мне показалось, произнесла она, – Так то лучше. Теперь пошли внутрь, мы сможем поговорить позже.

Татти был именно таким, как я его помнила с тех пор, когда проходила собеседование у доброго старичка профессора. Темные маленькие комнаты с низкими потолками, скорее похожие на американские фермерские домики девятнадцатого столетия, чем на итальянскую виллу, картотека такая же, как во всех библиотеках. Но комнаты были полны людьми, державшимися совершенно не присущим библиотечным работникам образом: мужчины в рубашках с короткими рукавами разговаривали серьезно, серьезно курили и даже смеялись и шутили серьезно. Атмосфера произвела на меня удручающее впечатление, и у меня было ощущение, что я ворвалась в какое то особое место, где мне не следовало быть, – мостик корабля во время шторма, кабина самолета, у которого только что отказал двигатель, командный пункт во время сражения, базовый лагерь во время штурма Эвереста. Или, может быть, просто вечеринка с коктейлем, на которую меня не приглашали. Но Марго – мой духовный двойник чувствовала себя как дома.

Единственная помимо нас женщина в комнате была миссис Стекли, жена директора, которая сунула мне в руки понос с сандвичами и попросила обнести гостей, а потом вернуть поднос на кухню.

Я разносила уже третий понос с сандвичами, когда Марго взяла его у меня из рук и отдала молодому человеку, похожему на аспиранта, каких я видела во время завтрака в пансионе, и велела ему обнести гостей, а потом отнести поднос на кухню, что он и сделал.

Марго была настолько в центре всего, настолько в курсе всего, все были в таком восторге от нее, что рядом с ней невозможно было чувствовать себя одиноко. Но я обнаружила, что стою в сторонке, как будто жду, что мне сейчас дадут задание. Я думаю, я надеялась встать в очередь к какому то окошку, где волонтеры могли записаться и получить задание, которое надо выполнить. Но никакой очереди не было, никакого окошка, ничего не оставалось, как стоять в сторонке и прислушиваться к разговорам, что я обычно и делала во время вечеринок с коктейлем. Вокруг в основном говорили о чем то личном: кто смог прийти, а кто нет, кто живет непосредственно в Татти, а кто остановился в Фьезоле, кто был вынужден заботиться о себе сам.

Около полудня дверь с надписью «Не входить» открылась и появился сам профессор Стекли. Он полчаса говорил о сложностях координации усилий итальянского правительства по оказанию помощи американцам. По окончании речи он улыбнулся мне, коротко поговорил со мной и затем опять исчез. Меня не забыли. На самом деле, мне дали важное задание: я должна была переводить во время встречи профессора с Юджином Чапином из гарвардской библиотеки Хоктона, который приезжал из Бостона в тот вечер. Это не совсем то, чего я ожидала, но и это было неплохо: теперь я моряк на корабле, член команды, солдат армии, участник группы поддержки, один из мальчиков на побегушках. Но меньше всего я чувствовала себя приглашенным гостем на этой вечеринке.

Вторую половину дня я провела бродя по городу, стараясь представить, как все выглядело во время наводнения. В отдельных местах в узких улочках вода поднималась на тридцать футов, двигаясь со скоростью сорок миль в час. Это трудно даже вообразить. Большинство улиц уже приведены в порядок, но в квартале Санта Кроче, расположенном в низине, еще нельзя передвигаться без сапог. Бульдозеры прокладывали себе путь через ужасные завалы, и куда бы я ни пошла, повсюду владельцы магазинов лопатами выгребали грязь на улицу, а там ее подбирали грузовики, отвозили сбрасывали обратно в Арно. Я считала, что это довольно глупо, поскольку приведет к обмелению русла реки. (Спустя несколько дней эта практика была приостановлена).

Временные генераторы обеспечивали город электричеством, насколько могли, чего было явно недостаточно, и питьевую воду приходилось доставлять в автоцистернах. Бары и рестораны в центре были закрыты, работал только один ресторан на вокзале.

Я видела то, ради чего приехала, и стану частью того, частью чего хотела быть, – правительственная машина заберет нас утром в пансионе, – но я не могла не видеть разницы между собой и Марго, красивой, уверенной, успешной. Я не могла представить Марго бродящей по городу в поисках недорогого пансиона, потому что ей не по карману пансион Медичи в Фьезоле. Я не могла представить, чтобы Марго волновало, какое Впечатление она произведет на особого гостя из библиотеки Хоктона, и не могла представить, чтобы Марго присела пописать в кустах на площади Д'Азельо, а вот мне пришлось это сделать, так как поблизости не оказалось другого туалета, кроме вокзального, – а до него было слишком далеко.

Я обнаружила пару отелей, каким то образом умудрившихся не закрыться, но они едва справлялись, с трудом обслуживая тех немногих гостей, что там остались, и пребывая на мели, хотя отели не были из разряда дешевых. Единственной альтернативой пансиону Медичи была возможность присоединиться к «ангелам грязи», сотням студентов со всей Европы, которые, как стаи птиц, слетались во Флоренцию, чтобы принять участие в событиях. И, надо сказать, они оказались на деле очень важной частью происходящего. Именно они, надев противогазы, спускались в отравленную атмосферу подвалов Национальной библиотеки, чтобы спасать книги и архивные материалы (и именно они продолжали работать еще долго после того, как большие шишки уехали из Татти: ведрами вычерпывали вонючую грязь из подвалов магазинов и квартир в центре города). Для них были оборудованы спальные места в вагончиках за станцией, и правительство обеспечивало их едой. Они разводили костры между железнодорожными путями, спали и занимались любовью на одеялах и складных кроватях, или играли на гитарах и пели. Всю эту картину описал мне официант в привокзальном кафетерии, и я немного расстроилась. Не то чтобы для меня это не было привлекательным, просто в двадцать девять лет ты уже не способен на подобные подвиги. Я что то потеряла где то по дороге. Я пересекла границу другой страны. Моя виза закончилась. Я не могла уехать. Я только надеялась, что тоже что нибудь извлеку из этого.
Профессор Чапин принадлежал к хорошо узнаваемому академическому типу людей: поношенный свитер с засученными до локтей рукавами, заплатки на рукавах пиджака, накинутого на плечи, как у Джека Кеннеди. Я не обратила на него внимания накануне, так как ожидала увидеть морщинистого старого человека, вроде профессора, проводившего со мной собеседование при поступлении в Гарвард, и он тоже не заметил меня… Ну, я не знаю, почему он не обратил на меня внимания. В общем, мы так и не встретились, пока за нами утром ни приехала машина. Мы ждали машину на улице перед входом в пансион, и водитель выкрикнул наши имена.

Чапин немного знал итальянский, но недостаточно, чтобы понимать шофера, который говорил очень быстро, и в машине вскоре запульсировала мужская энергия, так как эти двое, игнорируя друг друга, соперничали за мое внимание, один на английском, другой – на итальянском. К моменту, когда мы добрались до Прато, до Вашей первой остановки, у меня слегка кружилась голова. Вам следует запомнить, что я отношусь к тому типу девушек, которых особенно ценят за их чувство юмора.

Работа Чапина не была связана с хранением книг, он занимался новыми поступлениями библиотек, и думаю, воспользовался связями, чтобы попасть во Флоренцию. Сказать по правде, его познания в области книгохранения оказались такими же, как и его итальянский, – не очень обширными. Но он был из тех людей, которые не признаются, что они чего то не умеют. Это я обнаружила, когда мы добрались до нашего первого пункта назначения – мебельного склада на окраине города.

Тут Чапин меня удивил: он выскочил из машины, представился первому встретившемуся нам человеку и попросил отвести нас к principale,58 которому отрекомендовался уже более официально: сотрудник Гарвардского университета, представитель Комитета спасения итальянского искусства… нахожусь здесь по приглашению итальянского правительства… чтобы предложить свои услуги… и так далее. Эта речь, которую, по всей видимости, он заранее выучил наизусть, слетала у него с языка так быстро, что principale и все остальные присутствовавшие предположили, что он свободно владеет итальянским, и начали говорить быстро, рассказывая о том, что необходимо сделать. В этот момент мне пришлось вступить в игру, хотя я не уверена, что профессор Чапин заметил мою помощь. Он действительно прекрасно справлялся, несмотря на совсем небольшие познания в итальянском, и когда мы осматривали помещение, он тщательно все изучал и повторял то и дело buono или bene,59 как будто давая на все свое благословение. Как оказалось, студенты добровольцы прокладывали книги белой бумагой, итальянским вариантом сарана.60

– Buono, bene, – одобрительно кивал Чапин.

Для меня было очевидно, что пластик не даст возможность влаге испаряться. Нужно было использовать бумажные полотенца или просто туалетную бумагу, которая бы впитала влагу. Необходимо было срочно переложить книги заново, заменив пластик на бумагу, иначе они очень скоро начнут покрываться плесенью.

– Очень хорошо, что ты здесь, – сказал Чапин, – чтобы следить за техническими деталями.

Куда бы мы ни поехали, всюду профессор Чапин произносил небольшую речь, давая свое благословение, а «технические детали» оставлял мне. Так, в Пистое мокрые книги пересыпали тальком для ускорения высыхания. Но бумага – пористый материал. И когда тальк высохнет, для того чтобы разъединить слипшиеся страницы, придется промывать их чистой водой и отскабливать тальк жесткими щетками, повреждая тем самым волокна бумаги. В Сиене разброшюрованные книги промывали горячей водой, что могло привести к уменьшению размера страниц. В монастыре Чертоза разброшюрованные страницы для дезинфекции обрабатывали алюминиевым водным раствором, но алюминий создаст кислотную среду на бумаге, что обернется еще более серьезными проблемами в будущем. В Ареццо студенты добровольцы разлаживали пергаментные страницы, помещая их под стекло, а значит, через несколько дней на них непременно образовалась бы плесень. Я показала, как растягивать пергамент, чтобы освободить его от влаги и затем дать ему возможность сжаться по методу контролируемого натяжения. Студенты восприняли мои советы с воодушевлением.


Через десять дней я была сыта по горло чапинскими «buono, bene», и отведенная мне роль стала раздражать меня. Что действительно было нужно, так это улучшение системы подачи тепла, чтобы ускорить процесс высыхания. Везде, где мы были, тепло исходило и буквальном смысле от сотен местных обогревателей, различных по форме и размеру, расставленных по полу в складских помещениях, в вестибюлях музеев, в подвалах железнодорожных станций, везде, где только можно было найти место. Когда я упомянула об этом при Маттео, нашем шофере, он на минуту задумался, и вдруг глаза его загорелись: он предложил обратиться на табачную фабрику в Перудже, где работал его брат. Листья табака, сказал он, сушат в огромных, как амбары, печах. Мы направлялись в тот момент в Ареццо, но вопрос не терпел отлагательства, и мы не хотели затягивать его решение даже на один день, тем более, если придется действовать через официальные каналы.

Фабрика располагалась к северу от города. Профессор Чапин представился и попросил проводить его к principale, которому произнес свою коронную речь: что он сотрудник Гарвардского университета, представитель Комитета спасения итальянского искусства и тому подобное. Директор охотно пошел нам на встречу. Сушильные амбары он готов предоставить в наше полное распоряжение немедленно, и мы можем использовать их до середины декабря, до заготовки нового урожая табака. Это то малое, что он мог сделать. Он только сожалел, что не додумался до этого сам. Он угостил нас сигаретами, и мы охотно взяли. Я отдала свои сигареты Маттео, который хотел, чтобы я еще сказала боссу, какой замечательный работник его брат.

Управляющий показал нам сушильные амбары, я дала ему исчерпывающие инструкции по поводу температуры и уровня влажности. Когда мы вернулись туда через два дня, несколько грузовиков книг уже были разложены на сушильных полках, поднимавшихся вверх на пятьдесят футов, как гигантская рождественская елка. Все было сделано в соответствии с моими указаниями, но многие книги стали пахнуть аммиаком. Я сказала управляющему, что, по всей видимости, это вызвано бактериями в бумаге, и порекомендовала увеличить уровень влажности до восьмидесяти процентов в первые четыре часа сушки, а в течение последующих четырех дней понижать его до пятнадцати процентов. Я также посоветовала уменьшить температуру печей до тридцати семи градусов по Цельсию после того, как будет понижена влажность. Когда мы вернулись через четыре дня, запаха аммиака уже не было. Как я предполагала, что то в загрязненной воде во время наводнения вступило в реакцию с клеевым покрытием на бумаге, но для проведения тщательного анализа времени не было. Наш способ реставрации книг работал; этого было достаточно, более чем достаточно. Мы остались довольны собой, поздравили друг друга и выпили по стаканчику граппы в кабинете principale. К нам также присоединились управляющий и Маттео.

– Buono, bene.

Хоть раз профессор Чапин – Джед – оказался прав! Все было хорошо, очень хорошо, и мы были в прекрасном настроении. На обратном пути во Флоренцию Маттео обучал нас итальянской песне, одно время очень популярной в Соединенных Штатах, там еще в музыкальном сопровождении звучало несколько инструментов: труба, флейта, тромбон, саксофон, свирель. Профессор Чапин – Джед – положил руку мне на ногу, чуть выше колена, и спросил, не обижусь ли я, если он предложит мне переспать.

* * *

Интересно, у каждой женщины сердце начинает колотиться так же сильно, когда она получает подобное предложение, даже если она видела, что все к этому идет, как видела это и я? В последние несколько дней я замечала, что все к этому идет, но тем не менее для меня это оказалось неожиданностью.

Мы возвращались во Флоренцию через Чертозу, где побывали недавно, за день до этого. Рука профессора Чапина все еще лежала на моей ноге, без всякого движения, как каменная. Интересно, у него тоже колотилось сердце? Я почувствовала, как глаза наливаются слезами, словно переполненная чаша. Я закрыла глаза, и моему мысленному взору предстала карта Соединенных Штатов, на которой каждый штат был окрашен в свой пастельный цвет, а мой родной Иллинойс – в светло зеленый, и я подумала: он такого же цвета на всех картах или только на этой? Я почти видела на карте наш дом, папу за рулем кадиллака цвета молодой поросли, подъехавшего по дорожке к дому, и себя, катающуюся на качелях на заднем дворе, в ожидании отца. Я раскачиваюсь все выше и выше, а папа тем временем вынимает что то из багажника, притворяясь, что меня не замечает, нарочно смотрит в другую сторону, когда несет в дом корзину с помидорами, купленными на рынке, упаковку авокадо… и в конце концов пронзает меня взглядом. Я подумала в тот момент, что ни один мужчина на свете никогда не будет любить меня так, как отец, и я плакала – не потому, что рассердилась или должна была рассердиться, а потому, что меня никто так не любил и уже не полюбит.
Марго ждала нас в холле пансиона, когда мы прибыли в Фьезоле. Мы оставили Джеда у входа в ожидании ответа и прямиком направились в мою комнату. Марго выглядела très elegante61 в простом облегающем платье выше колен; когда она присела на край кровати я, естественно, казалась рядом с ней замарашкой.

Я поведала ей, моему духовному двойнику, всю историю с начала до конца. Она дала мне пару советов, которым я обычно старалась не следовать.

– Он неплохой человек, – начала я, – но сам не понимает, что делает.

Она отмела это наблюдение.

– Он типичный сын Гарварда, – сказала она, – дом в районе Ловеля, двойная summa62 по истории и политэкономии, степень магистра исторических наук, докторская степень по библиотековедению. Ему не надо знать, что он делает.

– Да прекрати! Он провел три года в университете в Миннесоте после получения степени, и, по его слонам, для него это было равноценно каторге.

– Старая закалка, – сказала она, – из богатой семьи, живет в Ипсвиче. Он просто чувствовал себя потерянным вдали от домашнего очага.

– Знаю я все это. Я знаю все, что было в его жизни.

– Тебе страшно, да? – не вопрос, а скорее утверждение.

– Чего мне бояться?

– Он – мужчина, и он хочет тебя.

– Ерунда. Мне немного не по себе, вот и все, но ничего я не боюсь.

– Что ты собираешься сказать ему во время ужина?

– Сказать ему? Почему я должна ему что то говорить?

– Когда он задаст тебе вопрос, тебе придется ответить «да» или «нет».

– А, ты имеешь в виду это.

– Да, это.

– Может быть, мне не ходить сегодня на ужин? Я могу обойтись и без ужина. Я думала остаться до Рождества, но теперь мне повезет, если я смогу остаться до Дня благодарения.

– Это завтра.

– Завтра День благодарения? Ты не шутишь?

Она посмотрела на часы:

– Четверг. Двадцать четвертое.

– Папа будет сегодня вечером печь пироги, – сказала я.

– Не меняй тему разговора и не пытайся вилять. Ты же не хочешь наделать глупостей.

Зазвонил телефон, и я сняла трубку. Это был Джед.

– Ты не ответила на мой вопрос, – напомнил он.

Я прикрыла телефон рукой.

– Скажи ему, что ты не рассердишься, – прошептала Марго, – Ты не рассердишься, правда ведь?

– Нет, – ответила я в трубку, – я не рассержусь.

– Вот и хорошо, – сказал он – Больше ничего не говори. Увидимся за ужином. – Он повесил трубку.

– Ну, – подвела итог Марго, когда я положила трубку, – вот все и решено.

– Ничего не решено, – возразила я. – Я сказала, что не рассержусь, и ничего более. Я и не сержусь.

– Но ты недовольна?

– Конечно же, нет.

– Ты ведь раньше этим уже занималась, да?

– Конечно.

– По твоему поведению не похоже. Ты нервничаешь, как скаковая лошадь перед забегом. Иди сюда, сядь.

– Я не хочу садиться. – Я открыла гардероб, чтобы выбрать, в чем пойти на ужин.

– Ты часто это делала?

– Достаточно часто.

– Разве ты не перестала считать, сколько раз у тебя это было?

– Нет, то есть да.

– Да, ты перестала считать – или нет, не перестала?

– Нет.


– Сколько раз у тебя это было?

– Ну, раз десять или около того.

– Точнее.

– Семь.


– Тебе двадцать девять лет, и ты занималась сексом Только семь раз? Это даже не раз в год, с тех пор как Гебе исполнилось двадцать один.

– Это нельзя исчислять в цифрах.

– Ты когда нибудь кончала?

– С мужчиной?

– Ну разумеется.

– Нет.


– Сама?

– Почему ты стараешься меня унизить?

– Я не стараюсь тебя унизить. Я стараюсь заставить тебя посмотреть правде в глаза. Помнишь, как папа учил тебя всегда «смотреть правде в глаза»? Посмотри им себя: тебе двадцать девять лет, а ты все еще живешь с отцом. У тебя работа, за которую платят копейки. Впереди никаких перспектив, ничего хорошего тебе не светит. И вот, наконец, что то проклюнулось. Почему бы не воспользоваться этим случаем? Вот что, – сказала она, – дай мне эту юбку. Она слишком тяжелая. Оставь твидовые юбки для англичан. – Она стала рассматривать вещи в моем чемодане. – Нет, вы только поглядите на эту одежду! Тебе не пришло в голову захватить что нибудь более подходящее? Ведь нужно было предполагать, что нечто подобное может случиться. – Она поискала в другой части чемодана. – Ну, вот. Это более менее. – Она держала в руках красные трусики бикини. Ты же должна была о чем то думать, когда паковала вещи? Правильно?

– Не знаю, вряд ли я об этом думала.

– Прекрати. Можешь хоть со мной не юлить? Сделай одолжение, надень это.

Я сняла джинсы и трусы и надела красные бикини. Марго стянула с меня кофту и бюстгальтер и оглядела меня с ног до головы.

– В тебе до сих пор сохранилась девичья красота.

– Девичья красота?

– Упругая кожа, приятные формы, плоский живот, плотная попка, хорошее здоровье. Но у тебя осталось не так много времени. Почему бы тебе не принять горячую ванну? Побалуй себя. Ты в Италии.
Я спустилась на ужин в красном бикини под джинсами и в мужской рубашке, которая когда то принадлежала отцу. На мне не было лифчика. Ужин выглядел по домашнему: пенне63 с простым томатным соусом, свиные отбивные, зеленая стручковая фасоль, салат, фрукты, вино. Гости были в основном американцы, специалисты по охране окружающей среды, эксперты разного профиля – по масляной живописи, фрескам, мебели, старому дереву, по мрамору, – и все разговаривали на узкопрофессиональные темы. Джед и я были единственными людьми из книжного мира, хотя я знала, что где то в городе находился и мой босс.

Я была слишком взволнована, чтобы получить удовольствие от еды. Я наелась одними макаронами и отдала свою отбивную Джеду. Он был очень внимателен ко мне. Он был привлекательным мужчиной и говорил легко и непринужденно, рассказывая веселые истории о знаменитых новых книгах и еще более смешные случаи о том, как пропадают новые книжные поступления, как, например, «Записки Босвелла». Его босс видел ящики – из под чая – на пристани в Бостоне, когда их перевозили в Уэлс. Мои переживания стали перерастать в возбуждение. Я почувствовала, что прежде практически не испытывала сексуального влечения. Потому, что это никогда не оборачивалось тем, чего мне бы хотелось тогда, в дни моей юности, с Фабио в Сардинии. Все это, по сути, было довольно грубым кувырканием. Скорее отталкивающим, чем приятным. Молодые люди, куда то спешащие, озабоченные более важными проблемами, такими как революция, закрытие университета в Чикаго, СКБН. Они были пылкими, как юный Фидель Кастро. Когда я поднималась к себе в комнату, то вдруг подумала, что все это может быть иначе. (Джед считал, если я сказала, что не рассержусь, это означало «да», и я теперь сама так думала.)

Я не учла одной детали – это Марго. Она приглушила свет в комнате, она расстелила постель, она поставила вазу с цветами, бутылку охлажденного шампанского и два бокала на столик возле кровати, и она раздвинула шторы, чтобы перед нами открылся вид на город. Огни в окнах домов – электричество уже дали в большей части города – выглядели очень романтично, и мы смотрели на них, пока пили шампанское, а затем Джед обнял меня и поцеловал. Когда, закончив прелюдию, мы перешли к делу, я вдруг поняла, что она все еще находилась в комнате, устроившись на стуле в темном углу. Я помахала ей, показывая движением руки, чтобы она убиралась вон, но она только улыбнулась мне в ответ и подошла к кровати.

– Подними вверх колени, – проговорила она одними губами, не издав при этом ни звука, – Больше подмахивай.

Я сделала, как она сказала, и она очертила большим и указательным пальцами восьмерку в воздухе. Все замечательно. Только мне показалось, что номер восемь мало чем отличался от любого из номеров с первого по седьмой. У меня было ощущение, что Джед отправился в путешествие один, без меня, и как я ни старалась вертеть задом, задирать ноги повыше или крепко сжимать его в своих объятьях, мне не удавалось нагнать его. И как мне ни было приятно обнимать мужчину, я вздохнула с облегчением, когда все закончилось, осознавая, что я прошла это испытание, не ударив в грязь лицом, а Джед, казалось, был весьма доволен собой. Наконец, после ряда сложных телодвижений он вылез из меня со свисающем с его хозяйства презервативом, наполненным спермой, и спустил его в унитаз прежде, чем надеть трусы, которых раньше я почему то не заметила. Это не были какие нибудь там старые трусы, это были боксерские шорты, все в эмблемах Гарварда: экран, на нем открытая книга и девиз Гарварда, написанный поверх страниц книги, – VERITAS. Истина. Момент истины пришел и ушел, но стала ли я после этого мудрее?
– Ну, – спросила Марго, когда он ушел, – все было совсем не так уж и плохо, верно?

– Да, неплохо. В некотором роде даже хорошо, но я вообще ничего не почувствовала.

– Не переживай по этому поводу. Ты показала ему себя. Теперь он в твоих руках. Он пригласит тебя на ужин завтра, в День благодарения. Что еще тебе нужно?

– Когда я была с Фабио, я получала другого рода знаки.

– Ты получала «знаки». Хорошее слово. Ложись ка ты спать. Увидимся утром.

На завтра был День благодарения. Утром в Уффици состоялось собрание, где Джед должен был отчитаться, как обстоят дела со спасением книг в тех местах, которые мы посетили. Днем мы собирались прогуляться до площади Микеланджело и вместе пообедать в честь праздника в долгом ресторане, который нам кто то порекомендовал. После обеда мы собирались доехать на автобусе до Сеттиньяно, посидеть в баре Каза дель Пополо и пешком вернуться в пансион. Джед сказал, чтобы я не волновалась, где достать деньги на спасение книг, он уверен, что вокруг полно денег, и он поговорит об этом со Стекли. И затем профессор Стекли пригласил Джеда вместе со всеми остальными американскими экспертами на праздничный ужин в Татти. Знаете, что меня по настоящему взбесило? Нет, не то, что Джед счел для себя необходимым пойти на этот ужин, а то, что ему даже в голову не пришло, что есть причина отказаться, – свидание со мной была ему не помеха. Он подмигнул мне и обнял.

– Надеюсь увидеть тебя сегодня ночью, – сказал он, растягивая слово «тебя» и делая акцент на слове «ночью». Его широкая спина представляла прекрасную мишень для женщины с пистолетом, но, к сожалению, я не захватила с собой оружия.

У итальянцев есть такое выражение, расхожая фраза, довольно распространенная: «Non vale la pena», что означает «не стоит возни, сущий пустяк». Но если, произнося фразу по итальянски, перепутать род и сказать по ошибке: «Non vale il pene», – можно попасть впросак. Потому что получается «это не стоит и пениса». В свой первый год обучения в лицее Моргани, когда я еще только начинала сражаться с итальянским языком, я часто опрометчиво употребляла эту фразу. Когда мне говорили: «Тебе надо узнать у синьора Киприани, будет ли экзамен в понедельник или в среду», – я отвечала: «Non vale il paie». Меня спрашивали: «принести тебе газету из киоска?» – а я: «Non vale il репе». И не могла понять, почему моя реплика вызывала бурную реакцию, но это меня не очень то волновало. Для меня было важно, что я могу говорить по итальянски, вырвавшись наконец то из плена английского языка. В конце концов, однажды синьор Киприани, наш учитель английского, отвел меня в сторонку и поправил, но к тому времени фраза уже укоренилась в моей голове, вернее даже на кончике языка, как отработанное движение пальцев, когда играешь сложную фразу на пианино. И было трудно перестроиться. Каждый раз, перед тем как употребить это выражение, я должна была сделать паузу и сначала мысленно сказать: «Не il репе, a la репа».

Но, знаете, иногда мне кажется, что большой разницы нет, и порой я думаю, что мой вариант лучше. Любая женщина поймет, что я имею в виду. Это выражение, которое женщины должны взять на вооружение для таких особых случаев, как мой: «Non voie il репе».
В осеннем лесу, на развилке дорог,

Стоял я, задумавшись, у поворота;

Пути было два, и мир был широк,

Однако я раздвоиться не мог,

И надо было решаться на что то.
Я выбрал дорогу, что вправо вела…
Где была Марго, мое второе я, которая бы выбрала дорогу, не пройденную мной? Она залезала в лимузин вместе с Джедом, провокационно наклоняясь при этом, ожидая, что он похлопает ее по заднице. И вдруг я осознала что то, что мне следовало давно понять:
Еще я вспомню когда нибудь

Далекое это утро лесное:

Ведь был и другой предо мною путь,

Но я решил направо свернуть –

И это решило все остальное.64
Мама утверждала, что все, кто слышал, как сам Фрост читал свое стихотворение «Другая дорога», как посчастливилось ей, знают, что последняя строка – это ирония, шутка, но я только теперь поняла, что она имела в виду. Нет «другой дороги», есть только одна дорога, по которой идешь. Другая дорога – это просто твои иллюзии. Мой таинственный двойник Марго никогда не занималась любовью с Фабио Фаббриани на пляже в Сардинии; она никогда не училась в Гарварде; она никогда не работала в Библиотеке Конгресса, она никогда не… Она была рядом со мной все это время, нашептывая мне на ухо, что «все бы было не так, если бы ты…», заставляя меня постоянно испытывать жалость к себе самой. И посмотрите, куда меня это завело. В постель с… я даже не хочу об этом думать. С человеком, который носит гарвардские трусы.

Поэтому, когда я увидела, как лимузин отъезжает от пансиона в сторону Лунгарно,65 я почувствовала облегчение. Я была рада, что избавилась от нее.

Я говорю, что была рада. Но на самом деле это далось мне нелегко. Она была моей давнишней подругой, самым близким собеседником. Она знала меня лучше, чем кто либо другой, лучше, чем я сама знала себя.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет