Дж. Дуглас, М. Олшейкер. «Охотники за умами. Фбр против серийных убийц.»



бет17/18
Дата15.07.2016
өлшемі1.48 Mb.
#200680
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18

18. Битва психиатров.

Кто мог совершить такую вещь ? Изучая серийных убийц, мы с Бобом Ресслером оказались в Джолиете, штат Иллинойс, где беседовали с убийцей по имени Ричард Спек. Вечером я

возвратился в гостиничный номер и, включив СВS ( общенациональная коммерческая телекомпания - прим. перв.), увидел Дэна Ратера, который брал интервью у некого Томаса Ванды, преступника, тоже заключенного в Джолиетском исправительном заведении за убийство женщины ножом. Всю свою жизнь Ванда то попадал, то выходил из медицинских учреждений, но после «излечения» каждый раз снова пытался убить. Это ему удалось еще до того случая, за который он отбывал наказание теперь.

Я позвонил Ресслеру и предложил встретиться с Томасом, пока мы находимся в Джолиете. Из телевизионного интервью я понял, что он представлял собой абсолютно неполноценную личность и с тем

же успехом мог стать поджигателем, а не убийцей. Или, окажись под рукой необходимые средства и обладай он достаточными знаниями, например, бомбистом. На следующий день мы снова явились в тюрьму,

и Ванда дал согласие встретиться с нами. Заключённого заинтересовало, чем мы занимаемся. К тому же посетители его баловали не часто. Перед беседой мы тщательно просмотрели его досье.

Ванда был белым, ростом пять футов и девять дюймов, примерно лет двадцати пяти. У него были придурковатые неестественные манеры, и он много улыбался. Но даже улыбаясь, постоянно шнырял глазами, подергивался и потирал руки, так что любому было бы неприятно ощущать его у себя за спиной. Первое, что он спросил, — какое впечатление на меня произвело его телевизионное интервью. И когда я ответил, что выглядел он вполне нормально, рассмеялся и вздохнул с облегчением. В числе прочего Ванда рассказал, что в тюрьме записался в группу по изучению Библии и это ему здорово помогло. Возможно, так оно и было. Но мне приходилось нередко наблюдать заключенных, которые на пороге комиссии по условному освобождению внезапно ударялись в религию, чтобы продемонстрировать, что они на верном пути.

У меня возникли сомнения, должен ли он находиться в тюрьме самого строгого режима или в лечебнице для душевнобольных с охраной. И после нашей беседы я отправился повидать его лечащего

психиатра.

Врачу было лет пятьдесят. Он положительно высказался о Ванде, отметив, что пациент прекрасно реагирует на терапию и медикаментозное лечение. В качестве примера упомянул о группе по изучению

Библии. И предположил, что, если прогресс будет продолжаться, недалеко то время, когда заключённый созреет для условного освобождения.

Я спросил, знал ли он о том, что совершил его пациент.

— Нет, и не хочу знать,— ответил психиатр.— У меня на это нет времени. К тому же я не желаю, чтобы что-нибудь негативное осложняло мои отношения с больным.

— Тогда я вам расскажу, доктор, — не отступал я. И, прежде чем он успел возразить, продолжал. Описав, как Томас Ванда — этот антиобщественный тип-одиночка — вступил в религиозную группу и

однажды после собрания, когда все остальные разошлись, предложил непристойности приютившей общество молодой женщине. И когда та его отвергла, пришел в ярость. Таким субчикам никогда не нравится, когда их отвергают. Он сбил ее с ног, сбегал на кухню, вернулся с ножом и несколько раз ударил. Женщина умирала на полу, а Ванда обнажил пенис и, поместив его в открытую рану на животе жертвы,

изверг семя.

Я считал это поразительным. Жертва уже походила на тряпичную куклу. Но тело было теплым и кровоточило. И Ванда бы неизбежно измазался в крови. Он даже не мог считать женщину безликой. И,

тем не менее, сумел добиться эрекции и последующего оргазма. И' поэтому я настаивал, что он не совершал преступления на сексуальной почве, а убил на почве ярости. У него на уме был не секс, а злоба и гнев. Поэтому бесполезно кастрировать закоренелых серийных убийц, какой бы привлекательной ни показалась кому-нибудь эта мысль. Это их не остановит — ни физически, ни эмоционально.

Насилия, безусловно, являются преступлениями злобы. А отрезав человеку яйца, вы не сделаете его добрее.— Этим я и закончил свой рассказ о преступнике.

— Вы отвратительны, Дуглас !— возмутился психиатр.— Вон из моего кабинета !

— Неужели ?— парировал я.— А вы вот-вот собираетесь заявить, что Томас Ванда поддается лечению, а сами даже не представляете, с кем имеете дело, потому что не удосужились взглянуть ни на

фотографии с места преступления, ни на протокол вскрытия, ни на само дело. Вы знаете, каким образом совершено преступление? Как оно было запланировано ? Что ему предшествовало и как убийца

повел себя потом ? Каким образом удирал ? Как пытался обеспечить себе алиби ? Так откуда же вы знаете, опасен Ванда или нет ?

Психиатр не ответил, и я понял, что в этот день у меня не стало на одного новообращенного больше. Но я чувствовал, что должен был это сказать. В этом заключался принцип работы моего подразделения. Проблема, как я давным-давно понял, заключалась в том, что контроль за успехом психиатрического лечения ведется со слов пациента. В нормальных условиях больной сам испытывает потребность искренне рассказать о своих мыслях и чувствах врачу. Рвущийся на свободу заключенный, напротив, говорит то, что хочет услышать психиатр. И если врач при^к нимает его слова за чистую монету, не сопоставляя с другими обстоятельствами, это может привести к полному краху метода. Взять хотя бы Монте Риссела и Эда Кемпера. Оба, отбывая сроки, лечились у психиатров. И у того и у другого был заметен «прогресс».

Беда в том, что молодое поколение психиатров, психоаналитиков и социальных работников полагают, что они могут что-то изменить, потому что их так научили в университетах. И, столкнувшись в

тюрьме с типами вроде Эда Кемпера, хотят убедить себя в том, что они их действительно изменили. Однако не понимают того, что, оценивая преступника, они имеют дело с настоящим мастером оценки других. Очень быстро заключенный учится моментально догадываться, хорошо ли выполнил врач своё домашнее задание. И в том случае, если психиатр оказался двоечником, начинает принижать значение

преступления и нанесенный жертве ущерб. Редко кто из убийц согласен выложить пикантные детали содеянного человеку, который о них пока ничего не знает. Поэтому в нашей работе так важна подготовка

к предстоящим беседам и встречам.

А врачи вроде доктора Томаса Ванды часто не хотят настраивать себя против пациента и не вникают в то, что он сделал. Я постоянно говорю ученикам : если собираетесь понять Пикассо, изучайте его

картины. Желаете узнать, кто такой преступник, вникните в то, что он совершил. Психиатры идут от личности и с этой точки зрения оценивают поведение. Мои люди начинают с поведения и делают выводы о личности. В этом между нами заключается разница. Существуют разные точки зрения на характер ответственности преступника. Психолог Стэнтон Сеймноу, сотрудничавший с покойным психиатром Сэмюэлем Иочелсоном и одним из первых начинавший изучение поведения преступников в госпитале святой Елизаветы в Вашингтоне, постепенно избавлялся от стереотипов и в своей проникнутой озарениями книге «Изнутри сознания преступника» писал : «Преступники думают совершенно не так, как отвечающие за себя обычные люди». Он считал, что их поведение в большей мере связано не с душевной болезнью, а с изъяном характера.

Доктор Парк Диц, который часто помогал нам в работе, в свою очередь отмечал: «Ни один из серийных убийц, с которыми мне приходилось встречаться и которых приходилось изучать, официально ненормальным не являлся. Но никто из них не был и абсолютно здоров. У каждого мы находили какое-то психическое расстройство, которое, как правило, было связано с сексуальной сферой и недостатками

характера. Но, несмотря на это, они прекрасно понимали, что делали, сознавали, что поступать так плохо, и, тем не менее, совершали свой выбор». Не следует забывать, что невменяемость — официальное юридическое понятие, а не медицинский или психиатрический термин. Оно не означает, что кто-то «болен» или «не болен». Оно свидетельствует о том, что лицо отвечает или не отвечает за свои действия.

Кто-то может считать, что человек вроде Томаса Ванды является невменяемым. Это его право. Но наш опыт подсказывает : сколько бы таких типов ни было в мире, ни одного из них излечить не удастся. Стоит это понять, и они не будут так скоро выходить на свободу, чтобы снова и снова совершать преступления. Не забывайте, что Томас Ванда убил не впервые. В последнее время о понятии невменяемости преступника разгорались жаркие споры, но разговор этот отнюдь не нов. В англо-американской юриспруденции он восходит по крайней мере к XVI веку — к Уильяму Ламберту. Впервые возможность защиты с помощью установленной невменяемости официально сформулирована в деле М'Нагтена (иное написание: Мак-Нагтен) и одноименном правиле от 1843 года. Мак-Нагтен совершил покушение на британского премьер-министра сэра Роберта Пиля ( Пиль, Роберт (1778-1850)- премьер-министр Великобритании в 1834-1835 гг. и 1841-1846 гг. - прим.перев. ) и застрелил его личного секретаря. Пиль, между прочим, был известен, в частности, тем, что основал лондонскую полицию. И лондонские копы в его честь по сей день прозываются «бобби».

После того как Мак-Нагтен был оправдан, общество пришло в такое возмущение, что лорд главный судья был приглашен в палату лордов, где у него попросили объяснений. Основная логика была такова, что обвиняемый считался невиновным, если состояние его рассудка не позволяло ему судить о неправомерности своих действий или понять их природу и свойство. Другими словами, если он не знал,

плохо или хорошо поступает.

За долгие годы доктрина невменяемости развилась в то, что принято называть принципом «установления непреодолимого импульса», который утверждает, что подсудимый невиновен, если по причине

психического заболевания он не в состоянии контролировать свои действия или отвечать за них перед законом.

Самому жаркому обсуждению он подвергался в 1954 году в апелляционном суде во главе с судьей Дэвидом Бейзелоном во время рассмотрения дела Дарем против Соединенных Штатов Америки. Тогда

было установлено, что подсудимый считается невиновным, если преступление является следствием его психического заболевания или изъяна и совершено лишь благодаря этому заболеванию или изъяну.

Формулировка по делу Дарем слишком широко трактовала понятие невменяемости, не оценивала разницы между плохим и справедливым и в силу этого не пользовалась популярностью среди сотрудников правоохранительных органов, прокуроров и судей. В 1972 году в другом апелляционном суде в деле Соединенные Штаты Америки против Браунера формулировка Дарем уступила место модели теста

Американского института правосудия, которая возвращала судопроизводство к правилу Мак-Нагтена и принципу «установления непреодолимого импульса», утверждая, что психическое заболевание существенно снижает способность подзащитного оценивать своё поведение и соотносить его с требованиями закона.

Но, разбираясь в дискуссиях, которые зачастую превращаются в схоластические диспуты о том» сколько ангелов способны одновременно сплясать на острие иглы, не следует забывать еще одного фактора. И этот фактор — опасность.

Классическим примером продолжающейся битвы психиатров может служить состоявшийся в Рочестере в 1990 году суд над серийным убийцей Артуром Шокроссом. Он обвинялся в нескольких убийствах

проституток, тела которых находили в лесу у реки Дженеси. Убийства продолжались почти год, и последние жертвы обнаруживали расчлененными. Подготовив детальный и, как выяснилось позднее, удивительно точный психологический портрет, Грег Мак-Крейри перешел к анализу изменения поведения «неизвестного субъекта». Когда полиция обнаружила расчлененный труп, он понял, что убийца стал возвращаться к телам, чтобы позабавиться с добычей. Грег убедил копов прочесать округу в поисках кого-нибудь из пропавших в последнее время женщин. Обнаружив труп и выставив рядом скрытую засаду, можно было выйти на самого преступника.

Через несколько дней поисков полиция штата Нью-Йорк обнаружила у автострады № 31 тело Сэлмон Крик. Тогда же инспектор Джон Мак-Кэффри заметил стоящий на невысоком мосту автомобиль и в нём какого-то человека. Полиция города и штата установила за ним постоянное наблюдение. Засечённый ими мужчина оказался Артуром Шокроссом. На допросе, которым руководили Дэннис Блит от полиции штата и Леонард Бориэлло из рочестерской полиции, Шокросс признался в нескольких убийствах. На процессе, который широко освещался в прессе, спор главным образом шел из-за того, был ли преступник невменяем в те моменты, когда совершал убийства.

Защита пригласила в качестве свидетеля доктора Дороти Льюис, которая в госпитале Беллвью в Нью-Йорке проделала важную работу по изучению воздействия насилия на детей. Она пришла к убеждёнию, что большинство, если не все случаи криминального поведения являются результатом детских обид или психологических травм в сочетании с определенным физическим состоянием: эпилепсией, последствиями ранения, поражением некоторых органов, кистой или опухолью.

Подтверждением теории Дороти вроде бы служит случая с Чарльзом Уитменом. Двадцатипятилетний студент инженерного факультета, он в 1966 году забрался на часовую башню Техасского университета

в Остине и открыл огонь по прохожим. Через полг тора часа, прежде чем полиция успела окружить здание, преступник застрелился. А на мостовой остались лежать шестнадцать мужских, женских и детских тел. Еще тридцать человек оказались ранеными. Отмечалось, что в последнее время Уитмен страдал безумными приступами ярости. А на вскрытии в височной доле его головного мозга была обнаружена опухоль.

Послужила ли она причиной трагедии? Об этом мы никогда не узнаем. Но Льюис решила продемонстрировать присяжным, что, благодаря выявленной при томографии неопасной кисте в височной доле

головного мозга, форме эпилепсии, которую она назвала «частично осложненным эпилептическим состоянием», а также посттравматическому стрессу после пребывания во Вьетнаме и, как она выразилась, «суровому» детству в доме матери, где ребёнка физически и сексуально травмировали, Артур Шокросс не в состоянии отвечать за совершенное им насилие. Она утверждала, что в момент убийства женщин он находился в невменяемом состоянии. И поэтому его память ослаблена и отражает эпизоды преступлений с провалами.

Слабым местом в ее линии защиты было то, что спустя недели и месяцы Шокросс был способен на допросах вспоминать мельчайшие детали убийств. Он приводил полицию к телам, которые не удалось

обнаружить. Вероятно, это происходило потому, что преступник вновь и вновь переживал каждый случай и постоянно освежал свою память.

Он принимал меры к тому, чтобы уничтожать улики, и оттого его долго не удавалось схватить. Он также написал вполне логичное письмо своей приятельнице (жена у него тоже была), в котором выражал надежду, что, благодаря построенной на доказательстве его невменяемости защите, окажется в психиатрической лечебнице, где отбывать срок намного легче, чем в тюрьме. Исходя из всего этого следовало считать, что Шокросс прекрасно понимал, о чем говорил. Его

нелады с законом начались в 1969 году, когда в Уотертауне, к северу от Сиракьюса, его признали виновным в грабеже и поджоге. Меньше чем через год Шокросса снова арестовали — на сей раз за то,

что он задушил мальчика и девочку. Девочка оказалась к тому же изнасилованной. Его приговорили к двадцати пяти годам заключения, но через пятнадцать лет условно освободили. Если вы помните из

предыдущих глав, эти пятнадцать лет, на которые в период заключения отстал в своем развитии преступник, и составили ошибку в возрасте, когда Грег Мак-Крейри составлял его психологический портрет.

Теперь разберем все по порядку. Спросите меня или любого из тысяч копов, обвинителей и федеральных агентов, с которыми мне приходилось встречаться за годы своей карьеры, и вы получите единодушный ответ: двадцать пять лет за жизни двоих детей и так чертовски мало. И чтобы сократить этот срок, следует предположить одну из двух прямо противоположных вещей.

Первое. Несмотря на дурное воспитание, ненормальную семью, якобы причиненные в детстве травмы, убогое образование, криминальное прошлое и все прочее, пребывание в тюрьме оказалось опытом

столь замечательным, вдохновляющим, врачующим и открывающим глаза, что Шокросс прозрел, осознал свои заблуждения и, ощутив благотворное тюремное влияние, проникся желанием открыть новую

страницу жизни и отныне навсегда сделаться законопослушным гражданином.

Принимаете? Нет? Тогда вот вам предположение номер два. Пребывание в тюрьме было столь невыносимо ужасным, столь отвратительным и повседневно калечащим и потому столь эффективно наказующим,

что Шокросс, несмотря на дурное прошлое и постоянно гложущее желание насиловать и убивать детей, больше никогда не захочет туда попасть и будет делать все, чтобы, не дай Бог, не вернуться в камеру. Признаю, второе предположение столь же маловероятно, сколь и первое. Но если мы не принимаем ни то, ни другое, каким образом можно выпускать подобных людей на свободу и не опасаться, что они не убьют снова ?

Безусловно, существуют типы убийц, которые, скорее всего, не подвержены рецидивам. Но это не относится к серийным убийцам на сексуальной почве. Тут я вполне соглашаюсь с доктором Парком

Дицем, который утверждает, что «трудно представить себе обстоятельства, при которых их следовало бы выпускать на свободу». Эд Кемпер, превосходящий по сообразительности и уму всех, с кем мне

приходилось встречаться в тюрьмах, откровенно признавал, что его лучше держать под замком. Таких пугающих примеров бесчисленное множество. Взять хотя бы Ричарда Маркетта. К двадцати

годам в Орегоне за ним числились драки, избиения, попытка изнасилования. И вот после неудачного сексуального опыта с женщиной из портлендского бара он изнасиловал и убил другую женщину, расчленил

ее труп, скрылся из штата, попал в список ФБР особо опасных преступников и был арестован в Калифорнии. Его признали виновным в убийстве первой степени и приговорили к пожизненному

заключению, но через двенадцать лет условно-досрочно освободили. Маркетт убил двоих, прежде чем его снова поймали. Скажите на милость, чем руководствовалась комиссия по условно-досрочному освобождению, когда решила, что он больше не опасен ?

Не хочу ручаться за всех в ФБР или тем более за Министерство юстиции, но сам бы я скорее согласился иметь на совести заключенного в тюрьму убийцу, который, если его отпустить, может и не убить, чем, освобождая такого убийцу, рисковать жизнью невинных людей.

Таков уж американский образ мыслей: считать, что все идет к лучшему, что все поправимо и мы можем добиться всего, чего ни захотим. Я же с опытом становлюсь все большим пессимистом, особенно

когда речь заходит о возможности реабилитации некоторых типов преступников. В детстве им пришлось пройти через страшные вещи. Хотя травма могла быть нанесена и в более зрелом возрасте. И что

бы ни думали судьи, адвокаты и психиатры по поводу их примерного поведения в тюрьме, оно не является гарантией приемлемого поведения на свободе.

Шокросс во всех отношениях представлял собой идеального заключенного. Держался спокойно, был сдержанным, выполнял всё, что ему говорили, никому не доставлял хлопот. Но мои коллеги и я при-

шли к выводу, который безуспешно пытались довести до сознания работающих в исправительных учреждениях и в области судебной психиатрии, что опасность таких преступников ситуативна. Стоит их

поместить в строгое окружение, где у них не окажется выбора, и они станут паиньками. Но на свободе их поведение может быстро перемениться.

Возьмите хотя бы Джека Генри Эббота, заключенного-убийцу, который написал «Во чреве зверя» — трогательные и проникновенные воспоминания о жизни в тюрьме. Полагая, что человек со столь тонким мироощущением и блестящим литературным дарованием не мог не исправиться, литературные светила, такие, как Норман Мейлер ( Мейлер Норман (р. 1923) — прозаик и эссеист. Популярность приобрел после публикации романа о войне «Нагие и мертвые» - прим.перев.), начали кампанию за его условно-досрочное освобождение. Это стало настоящим событием в Нью-Йорке. Но через несколько месяцев после освобождения Эббот поругался и убил официанта в Гринич-виллидж ( Богемный район в Нью-Йорке - прим.перев.). Как выразился на лекции в Национальной академии ФБР бывший преподаватель бихевиоризма, а ныне сотрудник Исследовательского подразделения поддержки Эл Брэнтли : «Лучшим прогнозом будущего поведения или будущего насилия является история насилия прошлого».

Никто не заподозрит Артура Шокросса в том, что он столь же талантлив и умен, как Джек Генри Эббот, Но и ему удалось убедить комиссию по условнодосрочному освобождению, что его можно выпустить из тюрьмы. Оказавшись на свободе, Шокросс собирался осесть в Бингемптоне, но общественность, возмутившись, подняла шум, и через два месяца ему пришлось уехать. Он перебрался в более крупный

город Рочестер и устроился на линию по приготовлению салатов в компанию по продаже пищевых продуктов. Через год он начал снова убивать — выбирал различные жертвы, но все столь же уязвимые,

как и раньше. Изучая Шокросса, Дороти Льюис несколько раз вводила его в гипнотическое состояние и «возвращала» в прошлое, когда он терпел унижения от матери, которая, в частности, засовывала глубоко в его прямую кишку ручку от швабры. Во время сеансов Шокросс перевоплощался и ощущал себя разными людьми, в том числе и матерью, что поразительно напоминало сцену из «Психо» (заметим, что мать отрицала нанесение обид сыну и называла его лжецом).

Во время работы в Беллвью Льюис отмечала потрясающее явление раздвоения личности у детей, над которыми ранее совершалось насилие. Они были ещё слишком малы, чтобы предположить притворство с

их стороны. Ее работа доказала, что раздвоение личности возникает в раннем возрасте, часто, когда ребенок еще не владеет речью. Хотя в отношении взрослых об этом рассуждают, пожалуй, лишь тогда,

когда они, обвиняясь в убийстве, предстают перед судом. Кеннет Бьянки — один из двух двоюродных братьев, совместно совершавших в 70-х годах убийства, которые стали известны как преступления

Хиллсайдского Душителя в Сан-Франциско, — после ареста утверждал, что испытывал раздвоение личности. О том же говорил Джон Уэйн Гейси. Я часто шучу : если у преступника наблюдается раздвоение личности, пусть невинная половина гуляет себе на свободе, лишь бы я смог засадить в тюрьму виновную.

Проделавший колоссальную работу на процессе по делу Шокросса главный обвинитель Чарльз Сирагуза пригласил Парка Дица и предложил ему исследовать другую сторону обвиняемого — причем так же

тщательно, как это делала Льюис. В результате всплыло много новых деталей преступлений. Диц не стал выносить окончательного суждения о вероятности историй о детских обидах, но считал, что они звучали вполне правдоподобно. Тем не менее он не нашел подтверждения наличия у подсудимого маниакального состояния, не обнаружил провалов памяти или полной амнезии, не установил связи между

поведением и органическими изменениями нервной системы. И поэтому заключил: каковы бы ни были психические расстройства у Артура Шокросса, он прекрасно понимал разницу между добром и злом и

вполне был способен сделать выбор, убивать или нет. И в десяти случаях — а возможно, и больше — принял решение убить.

Когда на допросе Шокросса спросили, зачем он убивал женщин, он, не мудрствуя, ответил :

— А чтобы разделаться.

Настоящие душевнобольные, те, что утратили связь с реальностью, совершают серьезные преступления нечасто. А когда совершают, поступают настолько необдуманно, что обычно тут же попадаются. Маньяк Ричард Трентон Чейз убивал женщин, потому что считал, что не мог существовать без человеческой крови. И когда ее не находил, обходился тем, что был способен достать. Будучи уже помещённым в лечебницу, он продолжал ловить кроликов, выпускал из них кровь и впрыскивал себе в руку. Охотился на птичек, откусывал им головы и пил кровь. Это был по-настоящему больной человек. Не то что убийца, умудрявшийся заметать следы после десяти преступлений. Так что не следует путать психопата с больным психозом.

На суде Шокросс всегда держался сдержанно, почти не двигался, застывал, словно в трансе, и не реагировал на присяжных. Точно не понимал, что происходит вокруг. Но полицейские и конвой сообщали, что стоило ему оказаться вне поля зрения присяжных, и он сразу расслаблялся, делался говорлив, сыпал шутками. Шокросс понимал, как много было поставлено на карту, и симулировал невменяемость. Одним из умнейших, способнейших и, я бы сказал, обаятельнейших преступников из всех, с кем мне когла-либо приходилось встречаться, был Гарри Трэпнелл. Большую часть жизни он то сидел, то выходил из тюрьмы. И в один прекрасный момент убедил молодую женщину пригнать вертолёт, посадить его в самой середине тюремного двора и освободить его. В начале 70-х годов Трэпнелл совершил свое самое знаменитое преступление. Он захватил самолет и когда уже на земле вел переговоры с властями, в самый их разгар потряс кулаком, так чтобы его жест попал в объективы репортеров, и выкрикнул :

— Свободу Анджеле Дэвис !

«Свободу Анджеле Дэвис»? Что значит «Свободу Анджеле Дэвис»? Все в правоохранительных органах, кто работал над делом Трэпнелла, были просто поражены. Ничто в его характере не указывало на то, что он сочувствовал молодой чернокожей — преподавателю философии из Калифорнии. Никогда не занимался политикой. И внезапно, среди прочих требований, выдвигает такое: «Освободить Анджелу Дэвис из тюрьмы !» Парень, наверное, свихнулся. Другого логического объяснения его поступку не находилось. В конце концов Трэпнелл сдался и был осужден. И через много лет, во время беседы в марионском исправительном заведении, штат Иллинойс, я задал ему этот вопрос.

Он ответил что-то вроде этого :

— Когда я понял, что мне не выкрутиться и настают тяжелые времена, я решил, если большие черные братья будут знать, что я политический заключенный, моясь в тюремном душе, я буду спокоен,

что мою задницу не трахнут.

Трэпнелл действовал вполне рассудочно, даже планировал вперед и ни в коей мере не напоминал сумасшедшего. Впоследствии он написал воспоминания под названием «Свихнувшийся лис», которые

для нас превратились в настоящий кчадезь информации и руководство при ведении переговоров. Так, если неожиданно возникало из ряда вон выходящее требование, значит, удерживающий заложников уже

изменил намерения, и власти должны были быстро реагировать соответствующим образом.

Трэпнелл сказал мне еще кое-что интересное. Он заявил, что если я принесу ему последний выпуск диагностического и статистического пособия по нервным заболеваниям, на следующий день он сумеет убедить любого психиатра, что страдает любой на выбор болезнью. Трэпнелл был намного хитрее Шокросса. Но, как и он, понимал;, не требовалось особого воображения, чтобы вбить психиатру в голову, что ты идешь на поправку и больше не пристаешь к мальчикам. И тогда на комиссии по условно-досрочному освобождению у тебя появится больше шансов. Но байки подействуют сильнее, если присяжные видят, как ты впадаешь в состояние, близкое к трансу.

Долгое время правоохранительное сообщество полагалось на диагностическое и статистическое пособие по нервным заболеваниям. Но оно мало отвечало нашим нуждам. И это послужило одной из

причин выпуска в 1992 году «Пособия по классификации преступлений» (ПКП). В основу структуры книги легла моя докторская диссертация. В качестве соавторов выступили Ресслер, Энн Бургесс и ее муж Алан, профессор управления в Бостоне. Немалую лепту в ее создание внесли сотрудники Исследовательского подразделения поддержки и Научного бихевиористического подразделения: Грег Купер, Рой Хэйзелвуд, Кен Лэннинг, Грег Мак-Крейри, Джад Рэй, Пит Смерик и Джим Райт.

В ПКП мы предприняли попытку классифицировать тяжкие преступления согласно поведенческим характеристикам и дать им объяснение строго с психологической точки зрения, чего никогда не удавалось в прошлых изданиях. Например, в диагностическом и статистическом пособии нельзя найти тип сценария убийства, за которое был осужден О. Джей Симпсон. А у нас он есть. В своей работе мы старались отделить зерна от плевел и в области поведенческих улик предоставить следствию материал, который давал бы возможность понять, что имеет существенное значение, а что нет. Никого не удивляет тот факт, что подзащитные и их адвокаты привлекают все возможное и невозможное для доказательства того, что преступник был не способен отвечать за свои действия. В подробном списке причин невменяемости Шокросса значился посттравматический шок, явившийся результатом пребывания во Вьетнаме. Однако расследование показало, что Шокросс в боевых действиях никогда не участвовал. Такой прием не является новостью. Он и раньше использовался много раз. Дуан Сэмпл, выпотрошивший двух женщин в ночь на 9 декабря 1975 года в Силвертоне, штат Орегон, тоже применил его в защите. Умерла только одна из женщин. Но я видел фотографии с места преступления — они скорее напоминали иллюстрации к отчету о вскрытии. Роберт Ресслер обнаружил, что Сэмпл, несмотря на свои заявления, также не нюхал пороху. Накануне нападения преступник изложил в письме свои фантазии — о том, как его тянет выпотрошить тело симпатичной обнаженной женщины.

В 1981 году Ресслер вылетел в Орегон, чтобы помочь обвинению убедить губернатора отказаться от намерения санкционировать условно-досрочное освобождение Сэмпла. Аргумент сработал, но через десять лет преступник все же досрочно вышел из тюрьмы.

Безумен ли Сэмпл ? Или на него нашло затмение, когда он кромсал двух женщин? Общепринято утверждать, что если человек совершил столь ужасную и извращенную вещь, он непременно «болен». Я с этим не спорю. Но понимал ли он, что поступает плохо ? И, понимая это, сделал ли свой выбор? Эти вопросы представляются мне ключевыми.

Процесс над Артуром Шокроссом продолжался в рочестерском городском суде больше пяти недель. За это время обвинитель Сирагуза проявил в судебной психиатрии такие познания, которыми обладает не каждый врач. Заседание постоянно транслировалось по телевидению, и он стал настоящим местным героем. Когда прения сторон завершились, присяжным потребовалось меньше дня, чтобы вынести вердикт : виновен в убийстве второй степени по всем пунктам обвинения. Судья принял меры, чтобы Шокроссу не удалось повторить злодеяний, и приговорил к 250 годам тюремного заключения.

В этом деле проявился второй аспект защиты, построенной на доказательстве невменяемости подсудимого, — тот, о котором большинство людей не задумываются: она не слишком нравится присяжным и они не часто ей поддаются.

А не нравится она им, мне кажется, по двум причинам. Во-первых," из-за злоупотребления верой в то, что многочисленные убийцы испытывают столь сильную тягу совершить преступление, что у них

просто нет другого выбора. К тому же не забывайте, что в присутствии полицейских в форме потребность убивать у серийных убийц моментально исчезает. Вторая причина того, что присяжные не идут на поводу у подобной защиты, носит более глубинный характер. Выслушав все юридические, психиатрические и академические аргументы и встав перед необходимостью определить судьбу подсудимого, присяжные инстинктивно чувствуют, что этот человек опасен. И что бы рассудочно ни думали честные мужчины и женщины из Милуоки о болезни или отсутствии таковой у Джеффри Дамера, они не склонны вручать его (а значит, и своё) будущее какому-нибудь медицинскому центру, поскольку не уверены в степени организации охраны и объективности суждений. И поэтому предпочитают тюрьму, где, как они полагают, за преступником, скорее всего, уследят.

Я вовсе не хочу утверждать, что психиатры и персонал медицинских исправительных учреждений спят и видят, чтобы отпустить опасного преступника на свободу, где он может причинить опять много зла. Но из опыта знаю, что они не видели и малой толики того, что приходилось нам, и поэтому сомневаюсь в их квалифицированном суждении. Даже если они обладают опытом судебной экспертизы, он почти всегда оказывается ограниченным какой-то одной сферой.

Одним из первых моих дел в качестве штатного специалиста по подготовке психологического портрета было убийство в собственном доме в Орегоне пожилой женщины Анны Берлине?. Местная полиция проконсультировалась по поводу типа НЕСУБА с клиническим психологом. На теле жертвы среди прочих виднелись четыре глубокие раны, нанесенные в область груди карандашом. Психолог провел беседы примерно с пятьюдесятью заключенными, получившими сроки за убийства. Большинство из них состоялись в тюрьме. И, опираясь на приобретенный опыт, предположил, что «неизвестный субъект», вероятно, бывший заключенный, возможно, торговец наркотиками. Потому что только в тюрьме остроотточенный карандаш считается смертоносным оружием. А на свободе, размышлял он, вряд ли кому-нибудь придет в голову нападать с карандашом. Но когда полиция связалась со мной, я высказал прямо противоположное мнение. Уязвимость жертвы, множественные раны, нападение среди белого дня и тот факт, что ничего из ценностей не пропало, — все указывало на неопытного юнца. Я не мог согласиться, что он заранее рассчитывал использовать в качестве орудия убийства карандаш. Просто тот оказался под рукой. Позже выяснилось, что убийца был шестнадцатилетним неопытным подростком, который заглянул в дом, чтобы собрать пожертвование на избирательную кампанию, в которой на самом деле не принимал участие.

Все на месте преступления свидетельствовало о том, что убийца — неуверенный в себе человек. Бывший заключенный в доме пожилой женщины чувствовал бы себя абсолютно спокойно. Полагаться

же на единственную улику (как на негритянский волос в деле Фрэнсин Элвесон) — значит не замечать всей картины и позволить увести себя в противоположную от истины сторону.

Самый сложный вопрос, с которым сталкивается любой из нас: опасен ли сейчас или в будущем конкретный индивидуум. Психиатры зачастую ставят его по-другому: не представляют ли для него самого опасность другие.

Около 1986 года с ФБР связались по поводу катушки пленки, которая из Колорадо поступила в фотолабораторию для проявления. Пленка запечатлела мужчину лет под тридцать или слегка за тридцать, в камуфляжном костюме, который с ружьем в руках позировал на заднем борту своего джипа и демонстрировал всякого рода пытки и увечья, которым он подвергал куклу Барби. Закона он не нарушал, и я предположил, что у него нет криминального прошлого. Но в то же время предупредил, что кукла не долго будет удовлетворять его фантазиям, которые станут развиваться. Из фотографий явствовало, что развлечение имело для него большое значение. Я предложил последить за парнем и встретиться с ним, потому что он представлял собой потенциальную опасность. Не уверен, что каждый психиатр поступил бы так же.

Как бы ни странно звучала эта история, я могу вспомнить несколько «дел кукол Барби», в которых участвовали взрослые люди. Один субчик со Среднего Запада утыкивал булавками каждый квадратный

дюйм куклы и оставлял ее на территории местной психиатрической лечебницы. Можно было подумать, Что речь шла о сатанинском культе, колдовстве или ведовстве, но дело было в другом. Кукле не присваивалось имя, которое бы указывало, что действие направлено против конкретного человека. Такие поступки характерны для садистски ориентированной личности, испытывающей проблемы с женщинами. Что еще мы могли бы сказать об этом человеке ?

Возможно, он пробовал мучить мелких животных и делал это весьма регулярно. Не способен наладить отношения с людьми своего возраста: ни с мужчинами, ни с женщинами. Когда подрос, начал обижать детей слабее себя и издеваться над ними. Достиг или вскоре достигнет той ступени, когда забавы с куклой не смогут удовлетворить его фантазии. Можно было спорить, болен он или нет, но так или иначе опасен.

Когда могло реализоваться опасное поведение этого типа? Он был неудачником с комплексом неполноценности. Ему казалось, что все против него и никто не способен оценить его талантов. Как только побудительные стрессы окажутся невыносимыми, он сделает тот единственный шаг от фантазий к реальности. Но шаг этот не приведет от расчленения куклы к охоте на ровесника. Неизвестный будет гоняться за кем-нибудь слабее себя, младше, неудачливее. Потому что он трус. И не решится напасть на ровню. Но это не значит, что он примется убивать детей. Барби копирует взрослую, зрелую в половом отношении женщину, а не девочку. И каким бы извращением не страдал наш тип, он жаждет общения с развитой женщиной. Вот если бы он уродовал куклу, изображающую ребенка, мы столкнулись бы с иными проблемами.

И все же парень, втыкающий в куклу булавки, а потом подбрасывающий ее к психиатрической лечебнице, явно имеет какое-то психическое расстройство. У него нет водительских прав, среди других людей он выделяется своей странностью. Тип в камуфляжном костюме намного опаснее. У него есть работа, поскольку он был способен купить ружье, автомобиль и камеру. Может вести себя в обществе «по-нормальному». Но если нападет, жертве будет грозить реальная опасность. Жду ли я от большинства психиатров, чтобы они вдавались в подобные тонкости? Естественно, нет. Поскольку у них нет необходимого опыта и соответстсвующей установки. И поскольку они не выверяют на практике свои открытия. Одна из особенностей изучения серийных убийц заключается в необходимости с помощью надежных, осязаемых улик проверять все, что тебе говорят. Поскольку, если полагаться лишь на слова подопечного, результат в лучшем случае оказывается неполным, а в худшем — с научной точки зрения бесполезным.

Оценка опасности человека применима и требуется в различных областях. В пятницу 16 апреля 1982 года ко мне обратились агенты Секретной службы США ( Федеральное агентство в структуре Министерства финансов. В функции службы, в частности, входит охрана президента и ряда других официальных лиц.) с просьбой проконсультировать их по поводу написанных одним и тем же лицом писем, которые начали приходить в феврале 1979 года. В первом неизвестный грозил убить президента Джимми Картера, в последующих — Рональда Рейгана и других политических лидеров.

Первое письмо поступило в нью-йоркское отделение Секретной службы от имени «одинокого и подавленного». Оно было написано от руки на двух обыкновенных тетрадочных листах и содержало угрозу «застрелить президента Картера или любого другого, кто придет вместо него к власти».

С июля 1981 года по февраль 1982 пришло ещё восемь писем: три в нью-йоркское отделение Секретной службы, одно — в отделение ФБР в Нью-Йорке, одно — в отделение Вашингтона, одно — в

газету «Филадельфия дейли ньюс» и два — непосредственно в Белый дом. Все были написаны тем же почерком, что и послание «одинокого и подавленного», но имели другую подпись — С.А.Т. Они были

отправлены из Нью-Йорка, Филадельфии и Вашингтона. И все выражали намерение С.А.Т убить президента Рейгана, которого автор именовал то «Божьим злом», то «Дьяволом». Содержались угрозы и в адрес сторонников Рейгана. Автор ссылался на Джона Хинкли и обещал довершить его неудавшееся дело. Другие письма пришли конгрессмену Джеку Кемпу и сенатору Альфонсу д'Амато. Особое беспокойство Секретной службы вызвал тот факт, что в конверт были вложены сделанные с близкого расстояния фотографий сенатора д'Амато и конгрессмена от Нью-Йорка Реймонда Мак-Грэта. Они свидетельствовали о том, что С.А.Т. действительно способен приблизиться к намечаемым жертвам.

Наконец 14 июня 1982 года четырнадцатое письмо получил редактор ежедневной вечерней газеты «Нью-Йорк пост». В нем говорилось, что автор откроет своё имя каждому после того, как разделается с президентом, которого и в этот раз он называл «Дьяволом». Неизвестный признавался, что его никто не желает слушать и все над ним смеются, что, впрочем, меня нисколько не удивляло.

В следующем письме С.А.Т. «разрешал» газете общаться с собой, но только после того, как будет выполнена его историческая миссия. Это была зацепка, которую мы так долго ждали. Он хотел, нет,

просто жаждал вступить в диалог с редактором. И мы собирались ему в этом помочь.

Судя по языку писем и по словоупотреблению, а также по тому, откуда они были отправлены, я почти не сомневался, что наш неизвестный родом из Нью-Йорка. Я предположил, что это белый мужчина в

возрасте от двадцати пяти до тридцати с небольшим лет, холостяк, уроженец Нью-Йорка, вероятно, живет один. Среднего интеллекта, с высшим образованием и, возможно, дипломом еще каких-нибудь

курсов — в области политологии или литературы.

Младший, а может быть, и единственный сын. Я считал, что в прошлом он имел пристрастие к наркотикам или спиртному, но теперь употребляет их время от времени. Считает себя неудачником, не

оправдашим надежд, которые на него возлагали родители или другие члены семьи. Списка его неоконченных дел и неосуществленных целей хватило бы на несколько жизней. Подвергался психиатрическому обследованию, связанному со стрессом, который был вызван военной службой, разводом, болезнью или потерей близкого человека.

Много споров велось по поводу того, что означали три буквы С.А.Т. Я посоветовал Секретной службе не тратить на это много времени, поскольку они могли не значить ровным счетом ничего. Существует тенденция видеть в каждой детали то, чего в ней, может быть, нет; не исключено, что неизвестному просто нравится, как эти буквы звучат или выглядят на бумаге.

Секретную службу, как обычно, интересовало, опасен ли на самом деле НЕСУБ? Потому что многие люди из тех, что извергают в письмах угрозы, вовсе не намерены их осуществлять. Но я ответил,

что наш неизвестный принадлежит к личностям, которые постоянно находятся в поиске, вступают то в политические партии, то в культовые секты, но не находят того, что искали. Другие считают их странными и не принимают всерьез, и от этого они ещё больше ожесточаются. Целиком сосредоточиваются на миссии, которая якобы может придать смысл их жизни. Тогда они впервые ощущают, что способны властвовать, и это чувство им нравится. Ради него они способны рисковать. А способные на риск люди опасны.

Я полагал, что неизвестный знаком с оружием и нападет с близкой дистанции, хотя это и означало, что он не сможет улизнуть. И поскольку его миссия самоубийственна, он способен вести дневник, чтобы мир узнал о его подвигах. В отличие от отравителя тайленолом, С.А.Т. не желал оставаться анонимным. Когда страх жизни превозмогает страх смерти, человек совершает насилие. В предцверии события он будет вести себя тихо, затаится в окружении, станет болтать с полицейскими и местными агентами Секретной службы и не вызовет подозрений. Они не сочтут его опасным.

В каком-то отношении он представлял тот же тип личности, что Джон Хинкли, суд над которым широко освещался прессой. И сам был зациклен на Хинкли, а о нем мы знали достаточно много. Я

предположил, что неизвестный пожелает выслушать вердикт или приговор, и посоветовал в этот период установить слежку за театром Форда, где был застрелен Авраам Линкольн и куда перед покушением на

Рональда Рейгана приходил Хинкли. Возможно, и наш неизвестный пожелает его посетить. Еще я посоветовал поинтересоваться в гостинице, где останавливался Хинкли, не спрашивал ли кто-нибудь его комнату. Если бы такой постоялец нашелся, он и был бы нашим человеком.

Служба гостиницы сообщила, что комнату Хинкли действительно спрашивали. Секретные агенты бросились в отель и обнаружили пожилую пару. Много лет назад супруги провели здесь брачную ночь и с тех пор не раз приезжали в гостиницу.

В августе Секретная служба получила еще два письма с подписью С.А.Т. и адресом: администрация Президента, Вашингтон, округ Колумбия. Оба были отправлены из города Бейкерсфилд, штат Калифорния. В поисках добычи по стране моталось множество убийц, и мы забеспокоились, что неизвестный тоже вышел на охоту. «Будучи здоров духом и телом, — писал он, — беру на себя труд организовать, чтобы как можно больше американцев имели оружие и изгнали из нашей страны внутреннего врага». В длинном параноидном послании он лепетал об «адовых муках», через которые ему пришлось пройти, и признавал, что может быть убит, когда станет совершать правосудие над начальственными подонками.

Я внимательно прочитал письма и сделал вывод, что мы имеем дело с имитатором. Во-первых, они были написаны нормальным почерком, а не печатными буквами, как предыдущие. Во-вторых, автор обращался к президенту Рейгану как к «Рону», а не «Дьяволу» или «Старику», как раньше. Скорее всего, Писала женщина — столь же некрасивая, как ее угрозы и чувства. Я не думал, что она может представлять какую-нибудь опасность.

Настоящий С.А.Т. — совершенно иное дело. Я считал, что лучшей «тактикой захвата» послужит диалог, в который мы его вовлечем и который будем вести, пока неизвестный себя не обнаружит. Мы

выдали агента Секретной службы за редактора газеты и проинструктировали, что ему говорить и как себя держать. Я подчеркивал, что НЕСУБа следует, убеждать открыться, чтобы «опубликовать всю его историю целиком». Установив атмосферу доверия, «редактор» должен был предложить встречу, но поздно вечером и в уединенном месте, так как сам не меньше, чем С.А.Т., был заинтересован в секретности. Мы поместили в «Нью-Йорк пост» тщательно составленное закодированное объявление, и неизвестный ответил. И с тех пор начал регулярно разговаривать с нашим человеком. Я думаю, он звонил из больших, людных мест вроде Грэнд-сентрал (Центральный железнодорожный вокзал в Нью-Йорке на 42-й улице ) или Пенсильванского вокзала. А может быть, из крупных библиотек или музеев.

Примерно в это же время ФБР получило еще одно свидетельство — от эксперта-психолингвиста из Сиракьюсского университета доктора Марри Мирона. Мне приходилось сотрудничать с ним в исследовательской работе и во время подготовки статей, посвященных оценке угрозы, и я считал его лучшим в своей области специалистом. После того как начался телефонный диалог, Марри решил, что неизвестный больше не опасен. Что это ищущий популярности обманщик, которого забавляет, что он способен водить за нос важных людей. Марри считал, что его можно поймать, но, в отличие от меня, полагал, что С.А.Т. не представляет угрозы.

Постепенно С.А.Т. проникся к «редактору» доверием и стал разговаривать достаточно долго, что позволило отследить его номер. 21 октября 1982 года совместная оперативная группа, состоявшая из агентов ФБР и агентов Секретной службы, захватила его в телефонной будке на Пенсильванском вокзале во время очередной беседы с «редактором». Им оказался двадцатисемилетний белый житель Нью-Йорка, имеющий диплом о высшем образовании Альфонс Амодио. Агенты посетили его тесное, загаженное тараканами жилище. Им показалось, что жизнь в его семье совершенно расстроена. Миссис Амодио описала сына в точности таким, каким он был в нашем психологическом портрете.

— Ненавидит мир, — сказала она агентам, — и считает, что мир ненавидит его. — И стала говорить о диких колебаниях его настроения. С.А.Т. делал вырезки из газет и наполнил два скоросшивателя папками с именами известных политиков. В детстве так сильно заикался, что поздно пошел в школу. Вступил в армию, но после основного курса подготовки ушел в самоволку. Кроме нескольких ссылок в дневниках на себя как на «бродячего кота», другой связи с кличкой в письмах агенты так и не нашли. Амодио поместили в Беллвью. Перед процессом окружной судья Дэвид Эделстейн попросил муниципального психиатра обследовать обвиняемого, и врач заявил, что тот страдает сильным психическим расстройством и поэтому представляет опасность для Президента и других официальных лиц.

Амодио признал, что он и есть тот самый С.А.Т. Агенты не выявили в его суждениях никаких политических пристрастий. Все это он делал ради известности и славы. В настоящее время Амодио вышел из больницы. Представляет ли он опасность? Думаю, что непосредственной угрозы с его стороны нет. Но если вновь возникнет сильный побудитель и он не сможет с ним справиться, у меня опять появятся причины для беспокойства.

Что же я ищу в таких посланиях ? В первую очередь я обращаю внимание на тон. Если в нескольких письмах политикам, кинозвездам, спортсменам тон становится твердым и требовательным («Ты так и не ответил на мои письма!»), я принимаю его всерьёз. Душевная и физическая истощенность оборачивается неуступчивостью. Значит, скоро последует срыв. Любое поведение можно назвать формой психического заболевания. Но для меня важнее всего выяснить, насколько оно опасно.

Хотя в тюрьмах нам приходилось беседовать и с женщинами, все наши публикации построены на основе анализа бесед с преступниками-мужчинами. Вы уже заметили, что описанные случаи серийных и

сексуальных убийств касаются только мужчин. Исследования демонстрируют, что практически все серийнвге убийцы — выходцы из неблагополучных семей, чт© в детстве они испытывали физическое и сексуальное унижение, потом становились алкоголиками или наркоманами. Такое прошлое не редкость и у женщин, а девочки куда более, чем мальчики, подвержены половому насилию. Почему же серийные

преступники-женщины представляют такую редкость, что обвиняемая во Флориде в убийстве мужчин Эйлин Вурнос сразу же привлекла к себе всеобщее внимание.

На этот счет у нас нет определенной точки зрения хотя бы потому, что до сих пор в этой области не проводилось серьезных исследований. Некоторые предполагают, что объяснение такому феномену следует искать на уровне тестостеронов ( Мужские половые гормоны.), то есть обусловливают его гормональными и химическими факторами. Единственное, что мы можем утверждать, что женщины обращают воздействие побудителей внутрь собственной личности и вместо того, чтобы наказывать других, обрекают на наказание самих себя и становятся алкоголичками, наркоманками, проститутками или совершают самоубийство. Или как, видимо, мать Эда Кемпера, вымещают злость на близких, что, с точки зрения психики, действует крайне разрушающе. Но факт остается фактом — женщины убивают совершенно не так, как мужчины.

Каким же образом поступать в случае потенциальной угрозы со стороны человека и предотвращать беду, пока еще не поздно? К сожалению, на этот вопрос не существует однозначного ответа. Часто

последней линией обороны порядка и дисциплины становятся правоохранительные органы, а не семья, и эта ситуация опасна для общества, поскольку в тот момент, когда мы вмешиваемся, оказывается уже трудно что-либо исправить. Можно лишь предотвратить худшее.

Многие в этом случае кивают на школу. Возможно, перегруженные учителя и способны исправить положение, если станут уделять все семь часов ребёнку из неблагоприятной среды. Но остаются другие

семнадцать часов.

Нас часто спрашивают, позволяют ли наши исследования уже на ранней стадии предсказать, вырастет ли ребенок опасным? Ответ Роя Хэйзелвуда : «Безусловно. Но то же самое способен предвидеть

хороший учитель начальной школы». Правильное воспитание, сильный личный пример способны в корне изменить ситуацию.

Специальный агент Билл Тафойа, который являлся «футурологом» в Квонтико, отстаивал выделение в течение по меньшей мере десяти лет денежных средств каждый год в размере того, что мы направили на операцию в Персидском заливе, на возрождение и расширение проекта «Хед старт» (Образовательная и медицинская программа помощи детям из малоимущих семей, умственно отсталым и инвалидам, финансируемая Администрацией по делам детей, молодежи и семей. Осуществлялась в основном в 1965—1975 гг.-прим.перев.) — наиболее эффективной за всю историю антикриминальной программы. Он не соглашался, что решить дело можно увеличением числа полицейских, но отстаивал расширение «армии социальных работников», которые помогали бы забитым женщинам и бездомным семьям с детьми найти достойных людей, которые бы взяли на воспитание их малышей. Что подкреплялось бы поощрительной системой налогов. Я не уверен, что такое решение оказалось бы всеобъемлющим, но оно могло бы стать хорошим началом. Потому что, как это ни печально, психиатры могут спорить в свое удовольствие, а мои люди при помощи психологии и бихевиористической науки помогать ловить преступников, но когда мы вступаем в дело, обществу уже нанесен непоправимый урон.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет