Е. А. Федосов полвека в авиации записки академика d p о ф а



бет9/24
Дата25.07.2016
өлшемі2.16 Mb.
#220575
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   24

Глава III


СЕМИДЕСЯТЫЕ
Назначение начальником института.

Наша доктрина ПВО.

Самолет Ту-22М
Это произошло в начале 1970 года и, на мой взгляд, было не очень справедливо по отношению к В. А. Джапаридзе, когда его просто грубо сняли с работы. Даже если он того заслуживал, о чем я не знаю, то сделать это можно было и более интеллигентно.

В общем, приехал А. А. Кобзарев в институт, собрал всех руководителей научных подразделений, представил меня как начальника института, после чего встал, попрощался и... ушел. И с этого момента мне пришлось заниматься уже другим кругом вопросов. Но об этом — позже, а пока немного коснусь стратегии и тактики СССР в области строительства ПВО и вернусь к работам над Ту-22М.

В Советском Союзе в середине прошлого века придавалось особое значение строительству противовоздушной обороны. Она создавалась как бы в виде двух «заборов» из комплексов зенитных ракет. Один пытались выстроить на границах СССР, а второй — вокруг жизненно важных объектов промышленных районов. А в зоне между ними должны были действовать истребители-перехватчики. Вот такая доктрина ПВО, как предполагалось, могла защитить нашу страну от воздушного нападения противника. Конечно, средств даже у такой державы, как СССР, не хватало, чтобы создать «забор» по периметру всей границы. Но вокруг больших городов и особо важных промышленных районов, таких, как Центральный, куда входила и Москва, он был создан и прикрывал их зенитными ракетами. Московский регион был защищен даже двумя кольцами ПВО. А по периметру СССР средствами ЗУР закрывали только приграничные города, такие, как Ленинград, Львов, Баку и другие, в основном на северо-западе, западе и юго-западе, откуда могли быть нанесены воздушные удары, поскольку главным противником считались страны НАТО. Все «предполье», включая Восточную Европу, куда входи-

110


ли страны Варшавского Договора, океанические зоны Севера и Дальнего Востока, предполагалось, будут прикрыты действиями истребителей-перехватчиков, так же, как и все небо СССР. Поэтому мы и строили перехватчики, как основной вид истребителя.

Эту линию начал Су-9, затем продолжили Су-11, Су-15 КБ Сухого и МиГ-25, высотный перехватчик КБ Микояна. Последним самолетом, который нес в себе идею фронтового истребителя, способного поддержать с воздуха действия сухопутных войск, и формально не входившим в систему ПВО, был МиГ-21. На нем стояло легкое вооружение, в частности, ракета К-13. Этот самолет очень широко продавался. По-моему, более 15 000 машин ушло только за рубеж, в разных модификациях, последняя из которых, МиГ-21 «бис», пришлась на 70-е годы. Его охотно брали в Сирии, Ираке, Вьетнаме, Мозамбике, других странах Африки... МиГ-21 «бис» был рожден в 1972—1973 годах в период египетско-израильской войны. Он был модифицирован за счет создания гаргрота на «спине» фюзеляжа, где размещалось дополнительное топливо, что увеличивало его дальность; было усовершенствовано вооружение... Первые МиГ-21 были чисто «пушечные», потом пушку сняли и поставили ракеты «воздух — воздух», работавшие по лучу, — К-5 и К-5М. А вот появление его с ракетами К-13, копировавшими линию «Сайдуиндера», родило МиГ-21 МФ, который лег в основу МиГ-21 «бис».

Больше фронтовых истребителей в то время мы не строили, поскольку позиция Хрущева, а значит и страны, заключалась в том, что фронтовую авиацию строить бессмысленно, так как СССР обладает мощным ракетно-ядерным вооружением.

...После того, как все-таки был выбран Ту-22М, как дальний бомбардировщик следующего поколения, начальная фаза его строительства не очень затрагивала наш институт, потому что он создавался как самолет-ракетоносец и основная система его вооружения разрабатывалась в КБ-1 (теперь «Алмаз»). Главным конструктором радиолокационной станции был Виталий Михайлович Шабанов, который в последующем стал заместителем министра обороны, а крылатую ракету Х-22 для этого самолета разработал коллектив Александра Яковлевича Березняка. В основном система ракетного вооружения была разработана еще для самолета Ту-22К, предтечи Ту-22М. Головка самонаведения тоже создавалась в КБ-1.

Это конструкторское бюро было очень замкнутой организацией, не терпевшей никаких коопераций. Считалось, что оно самодостаточно, поскольку выстроено по схеме вертикальной интеграции всех служб и все необходимые разработки, связанные с системами управления, полностью замыкаются в недрах этого КБ. Поэтому на этапе формирования системы ракетного вооружения самолета Ту-22М ка-

111


кого-то широкого участия нашего института не требовалось и нас к этой работе не привлекали. Такое положение дел закреплялось и жесткими режимными ограничениями, которыми окружило себя КБ-1; это наследие бериевских времен держалось здесь весьма устойчиво.

Ту-22М был одним из первых самолетов с переменной геометрией крыла, поскольку в качестве основного режима его применения были выбраны предельно малые высоты, где он мог максимально продуктивно использовать рельеф местности и прижиматься к земле. А над океаническими театрами военных действий он должен был подниматься на высоту 10—15 км и на маршевых бросках достигать скорости в два «маха».

Подобная концепция резкой смены скорости и высотности была основной при создании сверхзвуковых бомбардировщиков в период с начала 50-х до середины 60-х годов. Тогда мы в этой области занимали лишь оборонительную позицию по отношению к США и не строили специально стратегическую дальнюю авиацию. Мы пошли по пути развертывания межконтинентальных баллистических ракет — это была ракетно-ядерная доктрина Хрущева. А свою авиацию развивали лишь для выполнения задач перехвата возможных налетов авиации США, уже имевшей на вооружении самолет-гигант В-52, о котором я уже говорил выше. Это дозвуковая машина, способная нести очень большое количество вооружения. Ее бортовое оборудование многократно обновлялось, модернизировались другие системы, что позволило В-52 перейти в разряд долгожителей неба. Это самолет средних высот и трансзвуковых скоростей.

Потом американцы предприняли попытку создать скоростной бомбардировщик В-58 «Хастлер». Он мог развивать скорость около двух «махов» и забираться на большие для 50-х годов высоты — 15— 18 км. Но развитие зенитных ракет и ПВО Советского Союза легко закрывало эту брешь, и в США спроектировали еще более скоростную и высотную машину — В-70 «Валькирия», которая и была вскоре построена. И наша работа над Т-4 в какой-то мере была попыткой повторить опыт американцев и даже превзойти «Валькирию». Т-4 должен был летать на скоростях более 3М и на высотах более 20 км, то есть уметь «перепрыгивать» зоны ПВО противника.

Самолет же Ту-22М появился в послехрущевский период, когда руководство страны осознало, что с карты планеты локальные военные конфликты никуда не ушли, они остаются, не перерастая в ядерную войну. Поэтому все больше внимания стало уделяться доктрине ядерного сдерживания, чем нападения, для чего вначале и создавалось атомное оружие. Хотя СССР всегда заявлял, что никогда это оружие первым не применит... США же занимали более открытую

112


позицию: говорили, что могут применить ядерное оружие первыми, если советские войска перейдут границы Западной Германии и начнется вторжение в Западную Европу.

Именно такое положение дел и породило тезис о ядерном сдерживании. Вначале речь шла о ядерных минах, которые НАТО намеревалось установить на границе ГДР и ФРГ, потом, по мере совершенствования обычных вооружений, они отодвинули «критический рубеж» до границ Франции и стали утверждать, что в этой зоне еще можно воевать без атомного оружия, но если советские танки к ней подойдут, то по СССР будет нанесен ядерный удар. Советский Союз по-прежнему стоял на том, что никогда первым не применит ракетно-ядерное оружие, но если оно будет пущено в ход противником, естественно, мы ответим тем же. Вот так, в общих чертах, складывалось противостояние между странами НАТО и Варшавского Договора в 50-х — середине 60-х годов.

Когда же в мире вспыхнула серия локальных вооруженных конфликтов, начало которым положили арабо-израильские войны, СССР постепенно занял проарабскую позицию, поскольку Израиль стал стратегическим партнером Соединенных Штатов. Волей-неволей глобальные политические разногласия сближали нас с арабским миром. Когда в 1956 году началось вторжение Израиля на Синайский полуостров и его поддержали Англия и Франция, Хрущев заявил, что если эта война не прекратится, СССР применит ядерное оружие. Это был чистой воды шантаж, потому что тогда мы еще не имели достаточно мощных ядерных сил. Но благодаря ему было остановлено развитие конфликта.

В дальнейшем мы поставляли Египту все более широкий ассортимент вооружений — самолеты и зенитные ракеты, другие средства ПВО, танки... Позже это коснулось Ливии, Алжира, Сирии, Ирака — вся эта цепочка государств Ближнего и Среднего Востока приобретала наши обычные вооружения. В итоге было осознано, что такой вид конфликта становится преобладающим на фоне «холодной войны».

Итак, появление самолета Ту-22М было вызвано сменой взглядов на военные конфликты, которые, как оказалось, совсем не обязательно должны перерастать в ядерную войну. К этому же времени американцы потерпели фиаско с «Валькирией», поскольку поняли, что это очень дорогой самолет и они не смогут построить их в достаточном количестве. И Макнамара, который стал министром обороны США, провозгласил концепцию F-111 — самолета, который должен уметь воевать на предельно малых высотах. Но поскольку он задумывался, как многорежимный самолет, и его предполагалось использовать и на средних высотах со сверхзвуковыми скоростями, родилась идея переменной геометрии крыла, стреловидность кото-

113


рого менялась в зависимости от скорости. На сверхзвуковых скоростях она увеличивалась, а на дозвуке, на взлетно-посадочных режимах стреловидность уменьшалась, то есть аэродинамика самолета при этом наилучшим способом адаптировалась к режиму полета. Все предыдущие самолеты строились, как однорежимные, с точки зрения аэродинамики.

Самолет Ту-22М, получив крыло с изменяемой стреловидностью, образно говоря, взял себе все вооружение с Ту-22К. Поскольку вооружение и системы управления им компоновались в основном в носовой части и кабинном отсеке, то они перешли в Ту-22М фактически без изменений. В частности, был сохранен и бомбардировочный прицел ОПБ-15, традиционный электромеханический прицел более раннего поколения, чем ОПБ-16, который стоял на Як-28И. ОПБ-15 имел оптику прямого видения, то есть штурман-бомбардир должен был смотреть в глазок оптического визира прицела и потому традиционно располагался внизу, так как выходной зрачок прицела, естественно, упирался в нижнее остекление пилотской кабины.

Когда же перешли к концепции полета на предельно малых высотах, то возникла проблема катапультирования штурмана-бомбардира. В случае экстремальных ситуаций его теперь надо было катапультировать только вверх. Поэтому его посадили там, где размещался основной экипаж. Возникла проблема: прицел-то должен быть у штурмана, а где он теперь? И ОПБ-15 «переполз» к нему в кабину. Но как по нему отслеживать цель, если расстояние до нижнего остекления резко увеличилось? Пришлось делать телевизионную линию связи. Остекление теперь стало ненужным, достаточно было вывести за пределы фюзеляжа лишь зрачок прицела, и эта часть его с вычислительными устройствами, рассчитывавшими баллистику бомбы, осталась внизу. Остекление убрали, поставив на его место металлическую обшивку, а телевизионный индикатор прицела перенесли наверх в кабину, вместе с этим внутренним телеканалом.

Как уже было сказано, с Ту-22К на Ту-22М постарались перенести как можно больше вооружения и систем управления им. И вот, когда начались испытания этой машины в режимах бомбометания, возникли те же проблемы, что и при сбрасывании бомб с Як-28И. Помочь решить их поручили нашему институту. Мы в это время уже были оснащены всеми методами и средствами полунатурного моделирования, овладели методикой тонких аналитических расчетов, построения математических моделей, поскольку приобрели самую современную вычислительную технику того времени типа БЭСМ-6. Естественно, к решению проблем Ту-22М мы подошли не так, как к Як-28И, где проводились, фактически, лишь летные испытания, а занялись доводкой туполевской машины методами стендовых испы-

114

таний и более глубокого анализа работы его прицельного оборудования. Для этого был создан специальный стенд полунатурного моделирования самолета Ту-22М, что позволило нам не только помочь быстро ввести его в строй, но и на протяжении многих лет вплоть до сегодняшних дней вести его научно-техническое сопровождение, поскольку он находится на вооружении и ВВС, и авиации ВМФ. К тому же он постоянно модернизируется... Вот так мы работали над Ту-22М.



В этот же период — в конце 60-х, начале 70-х годов — институт начал интенсивно строиться. В прошлом на территории, которую сейчас занимает ГосНИИАС, размещалось конструкторское бюро В. М. Мясищева. Когда же он получил новую базу в Филях (ныне завод им. М. В. Хруничева), эта территория была передана КБ П. О. Сухого, а один из небольших корпусов отвели под наш НИИ-2. В результате ряда реорганизаций и это КБ уехало — на 52-й завод на улице Поликарпова, а нам в наследство осталась вся территория, которую сейчас и занимает институт.

Когда я пришел в НИИ-2 в начале 50-х годов, в нем насчитывалось меньше тысячи человек, а в конце 60-х — уже более трех тысяч сотрудников — настолько бурно шел рост коллектива. Производственных площадей стало катастрофически не хватать, и мы занялись тем, что так называемым хозяйственным способом — то есть своими силами и на собственные средства — начали к небольшому корпусу пристраивать новые помещения, делать надстройки и пристройки. Стенды самолета МиГ-25, к примеру, находясь в зале, смотрели в окно, а узел цели располагался и вовсе под открытым небом. Тогда еще не было спутников-разведчиков, способных вести детальную радиотехническую разведку, поэтому закрывать излучение мы и не думали. Но людей-то все равно надо было размещать по рабочим местам. К тому же по мере развития космических технологий, технической разведки все больше приходилось думать, как все моделирующие стенды и комплексы, где использовались радиотехнические устройства, прятать в радиобезэховые залы, так, чтобы излучение не выходило в открытое пространство.

Хочешь не хочешь, а приходилось решать и проблемы размещения рабочих мест, и подготовки площадей, где можно было бы развернуть сложнейшие комплексы полунатурного моделирования. Поэтому очень остро стал вопрос строительства нового инженерного корпуса института.

Построить его в то время было очень сложно, поскольку строительных мощностей в Москве не хватало, и чтобы что-то возвести, нужно было специальное постановление ЦК КПСС и Совета Министров. Только такая сверхординарная мера позволяла рассчитывать

115

на успех, потому что Москва и без того бурно росла, и горисполком с горсоветом выступали против промышленного строительства в городе. Мы решили опереться на космические программы, которые развивались в то время в нашем Министерстве авиационной промышленности в КБ В. Н. Челомея. Это был спутник-разведчик УС для контроля поверхности океана и спутник-перехватчик ИС. Эти два крупных проекта были одобрены Политбюро ЦК и по ним готовилось постановление Правительства. Мы тоже стремились принять участие в реализации этих проектов и решили попробовать «застолбить» в этом постановлении пункт о строительстве нового инженерного корпуса для нашего института. Возникла необходимость личной встречи с Владимиром Николаевичем Челомеем, чтобы установить деловые контакты. На кафедре Феодосьева мне посчастливилось присутствовать при знаменитом диспуте Королева и Челомея. Владимир Николаевич читал аспирантам лекции по теории колебаний, которые я посещал. Его аспирант Игорь Михайлович Шумилов был моим приятелем. Заместителями Челомея были Владимир Александрович Модестов и Валерий Ефимович Самойлов, с которыми я тоже был отлично знаком, а с Модестовым мы учились вместе еще в средней школе. Так что у меня сложились достаточно теплые и дружеские отношения с окружением Челомея, и конечно эти люди способствовали моему более близкому знакомству с самим Владимиром Николаевичем.



Когда я добился первой аудиенции с ним и рассказал ему о возможных работах института по его тематике, то сразу почувствовал очень благожелательное отношение с его стороны и к себе, и к институту. Он тут же предложил нам включиться в работу, поскольку мы были одним из ведущих институтов в стране, занимавшихся самонаведением ракет. Хотя самонаведение космических аппаратов очень специфично, потому что они управляются импульсно, путем коррекции орбит, а не путем прямого наведения. Поэтому наши подходы «ложились» на космическую систему не совсем один к одному, но основные принципы самонаведения сохранялись. Одновременно мы занялись самими спутниками, их стабилизацией. Для этого создали первый в стране стенд на воздушном подшипнике, который максимально разгружал космический аппарат (КА) от внешних воздействий и позволял отрабатывать систему стабилизации на воздушных двигателях. Сейчас для этой цели используются ЖРД, а тогда — сжатый воздух стабилизировал КА. Чтобы отработать эту систему, надо было вначале создать воздушный подшипник, что вылилось в целую эпопею. Он представлял собой полусферу диаметром более 40 сантиметров, в которой на воздушной пленке должна была «висеть» шарообразная опора, и на нее устанавливался космический аппарат.

116


Пленку создавал воздух из дюз, при этом спутник на шарообразной опоре как бы всплывал и тем самым разгружался от сил трения. В результате натурно можно было вести отработку системы стабилизации.

Главным конструктором этого стенда выступил А. С. Деренковский, который в свое время разработал знаменитый бомбардировочный прицел ОПБ-1Д. Как человек с оригинальной конструкторской жилкой, он быстро создал в чертеже этот подшипник, но требования, которые предъявлял к чистоте и точности сферической поверхности, исчислялись в единицах микрон. Поэтому, когда я вызвал начальника производства Ивана Александровича Мурылева и показал ему чертежи, он тут же сказал, что это невозможно сделать, потому что нет таких инструментов, которыми можно было бы замерить сферическую поверхность с точностью до одного микрона, и он за такую работу не возьмется. Ну, Иван Александрович был весьма пожилой, а значит, на наш взгляд, консервативный человек, мы же — молодые, горячие... Поэтому я вызвал к себе токаря Коптева, который мог, как говорится, и блоху подковать. Он принадлежал к поколению рабочих старого закала, о которых справедливо говорили, что они — истинные Мастера своего дела... У нас в институте вообще собрался цвет рабочего класса — бывшие оружейники, люди, которые работали со стрелково-пушечным оружием, где требовалась хорошая смекалка и золотые руки. Коптев посмотрел на чертежи и решил, что должен подумать. Придя через три дня, он сказал:

— Я берусь это сделать. Но вы должны мне заплатить. За обычную зарплату я за такую работу не возьмусь.

И назвал, по тем временам, очень большую сумму — пять тысяч рублей, что, конечно, ни в какие ворота не лезло, поскольку мы находились на жесткой тарифной сетке и по рабочему, и по инженерному составу. Оставалось одно — заплатить Коптеву за его работу, как за рационализаторское предложение, но и при таком подходе за любое из них полагались суммы намного меньшие, чем он запросил. Я пошел к начальнику института В. А. Джапаридзе (который, кстати, очень хорошо относился к рабочему классу), и он сказал:

— Ну, что ж, если сделает подшипник, соберем все деньги, что планировались для рационализаторов и изобретателей и заплатим одному человеку. Работа, похоже, того стоит.

Коптев приступил к делу: на токарном станке из чугуна выточил «притиры», затем грубо — эту сферу и начал ее притирать, на ощупь, кончиками пальцев оценивая размеры. Когда он закончил работу, перед нами встал вопрос, а как проверить точность изготовления? Коптев же стоял на том, что все размеры выдержаны до микрона. В конце концов ответ нашел Деренковский:

117

— Это очень просто проверить. Когда мы соберем подшипник и дадим воздух, то сфера в нем должна висеть неподвижно. Если же он ошибся, сфера будет прецессировать, вращаться за счет неравномерности обтекания воздушным потоком. Ведь, в конце концов, наша задача — избежать воздействия паразитных сил, которые на эту сферу могут действовать.



Собрали, дали воздух, сфера всплыла и, как вкопанная, остановилась! Деньги Коптеву были заплачены, а я до сих пор не могу понять, как можно вручную, без измерительного инструмента, на ощупь, с такой высочайшей точностью выточить очень сложную деталь. Но таков уж был класс мастерства рабочих нашего института и многих других предприятий, НИИ и КБ.

Это только один из примеров, какие стенды и установки нам пришлось создавать. Под них-то мы и заложили инженерный корпус по специальному проекту «Гипроавиапрома», который вскоре и был построен.


В. Н. Челомей
В процессе его возведения и выполнения институтом космической программы, мне пришлось все чаще встречаться с В. Н. Челомеем на различных заседаниях и совещаниях. Кстати, очень скоро он предложил мне перейти преподавать на его кафедру в звании профессора. Но не только в звании дело, хотя в молодые годы честолюбие диктует свои законы, а еще и в том, что на новой кафедре было интереснее работать. Как ведущему профессору мне дали вести близкие по духу курсы теории управления и систем управления ракет. А эта кафедра — М-2 — профилировалась по крылатым ракетам и космическим аппаратам, и мне интересно было читать студентам лекции, связанные с деятельностью и нашего НИИ-2.

Замечу, что в начале шестидесятых годов в МВТУ учились несколько групп китайских студентов, из которых готовили специалистов по ракетной технике. Мне тоже пришлось читать лекции целому потоку китайских ребят. Спустя много лет, уже в наше время, посещая Китай, я попытался узнать: есть ли сейчас хоть один специалист по ракетам в КНР, который слушал мои лекции? К моему удивлению во Второй Академии (крупные научные центры у них называются Академиями), меня познакомили с очень седым, сгорбленным старичком, который действительно был моим студентом. Внешне он выглядел намного старше меня, хотя возраст китайца, как правило, европейцу трудно определить. Мне неудобно было спрашивать, почему он так выглядит: может, так сказалась на нем «культурная революция»? Он тоже был профессор, кроме МВТУ закончил еще ка-

118

кое-то высшее учебное заведение в США и стал ведущим ученым, одним из творцов ракетной техники Китая. Русский язык он не забыл, поэтому мы с удовольствием обменялись воспоминаниями о днях нашей молодости. Я даже побывал у него в гостях...



Но вернемся к Владимиру Николаевичу Челомею, который был очень интересным человеком. Работая в авиационной промышленности, многие из нас смотрели на него, как на личность, я бы сказал, авантюрного склада. Он брался за сложнейшие крупные программы, проекты глобального масштаба, не имея хорошего научно-технического задела. Формируя свои космические программы, создавая знаменитую «сотку» — межконтинентальную баллистическую ракету легкого класса УР-100, которая и стала в свое время одной из составляющих ракетно-ядерного щита СССР, он шел к намеченным целям путями, которыми до него никто не ходил. Он довольно успешно стал работать над УР-500 — «пятисоткой», и одновременно над космическими системами. Но элемент авантюризма, применения «рискованных» технологий были присущи Челомею. Он брался совершенно безбоязненно за эти крупнейшие проекты, руководствуясь одним правилом:

— Главное — раскрутить маховик, а когда сделаешь это, то он уже сам будет крутить тебя.

Поэтому он «раскручивал маховик», подключая к реализации своих планов как можно больше организаций, НИИ, ученых, инженеров — и что же? Как правило, техническая система действительно «поддавалась» ему. В авиационной промышленности он был известен как лидер, предлагающий экстравагантные, сногсшибательные проекты, которые по тем временам казались совершенно фантастическими.

Но как профессор МВТУ— это был классический профессор: очень требовательный, строгий, не допускающий никаких вольностей. Бедные его аспиранты стонали, потому что диссертации он заставлял переделывать по нескольку раз. Он лично читал каждую главу научной работы. Аспирантов он отбирал сам, это были люди, которых он понимал, благоволил к ним и опекал. В нем странным образом уживались, казалось бы, совершенно исключающие друг друга качества: с одной стороны — авантюризм в технике, с другой — абсолютная честность и строгость в подходах ко всему, что касалось науки. Он был прекрасным механиком-аналитиком, одним из ведущих специалистов в области теории колебаний, причем занимался нелинейными колебаниями, параметрическими резонансами. По этой теме — теория параметрических резонансов — В. Н. Челомей защитил докторскую диссертацию. Оппонентом у него выступал академик Николай Николаевич Боголюбов, который в то время тоже

119

бы одним из ведущих специалистов в области теории колебаний. У него много классических работ по системам с переменными параметрами и т. д. Он очень высоко оценил труд В. Н. Челомея, всегда поддерживал его, даже когда Владимир Николаевич стал уже академиком. Я думаю, что Н. Н. Боголюбов видел в нем прежде всего блестящего ученого, механика-аналитика, который тонко понимал механику процессов колебаний, и в то же время мало знал В. Н. Челомея как оригинального организатора и конструктора, бравшегося за очень сложные проекты.



Классическая схема воплощения в жизнь сложной системы выглядит просто. Надо вначале создать научно-технический задел, некую базу, чтобы быть уверенным, что задача решается, а уж после этого идти на многомиллиардные затраты. Челомей же шел на них с ходу... Возможно, это было исторически оправдано тем, что так он действовал в начальном периоде становления космонавтики, ракетной техники, в условиях жесткого соревнования с США, в разгар «холодной войны». Да к тому же он должен был вписаться в компанию таких маститых уже ракетчиков, как С. П. Королев и М. К. Янгель, которые очень успешно создавали межконтинентальные баллистические ракеты, конкурируя между собой, но совсем не желали видеть в своей компании еще кого бы то ни было. Челомей ведь был «чужаком» — из авиационной промышленности, да и время прорыва выбрал не лучшее — начало 1961 года, когда уже во всю сияла звезда Королева.

Но, конечно, он пользовался тем, что опирался на Н. С. Хрущева, который ему очень симпатизировал. Дело в том, что в КБ Челомея заместителем начальника отдела оборудования Валерия Ефимовича Самойлова работал сын Хрущева — Сергей Никитович. Это, кстати, очень скромная должность, на уровне среднего звена, но он был неплохой специалист. Мне приходилось с ним встречаться, работать по системам управления. Он также читал лекции на кафедре В. Н. Челомея, где наши пути пересекались, и всегда производил на меня хорошее впечатление, как скромный, вдумчивый, прагматично мыслящий человек, не бросающий слов на ветер... То есть сын был полной противоположностью отцу, которого с экранов телевизоров мы воспринимали, как очень экспансивного руководителя, способного на авантюрные проекты — чего стоили хотя бы попытки по всей стране выращивать кукурузу, ломка системы управления народным хозяйством (создание совнархозов), агрессивное поведение в ООН и т. д., что в конце концов и привело его к отставке со всех руководящих постов. В воспоминаниях С. Н. Хрущева об отце он пишет, что тот часто обсуждал с ним судьбоносные вопросы жизни страны, и ему приходилось выступать в роли некоего советника

120

Н. С. Хрущева. Я думаю, он писал правду. Сейчас он в США, получил американское гражданство, но это, мне кажется, вызвано тем, что после снятия отца со всех постов с сыном поступили очень жестко. Челомей тут же поставил вопрос, чтобы его убрали из КБ, и его убрали, сняв допуск к секретным работам. Он был переведен в Институт управляющих машин (НИИ УМ), где сразу занял должность замдиректора по науке. И вел вопросы программного обеспечения.



Директором там в то время был Борис Николаевич Наумов, преемник Брука. Этот коллектив, так же как и «лидерный» — лебедевский, занимался вычислительной техникой. В СССР в то время она развивалась по двум линиям: одна программа (ЕС ЭВМ) копировала систему машин США IBM-360, а вторая (СМ ЭВМ), копировавшая машины PDP-11, была по своему классу линией средних машин, которые в основном использовались как управляющие в экономических системах и на промышленных объектах. Сергей Никитович занимался именно ими. К нему в этом институте очень хорошо относились, и, по отзывам Б. Н. Наумова, С. Н. Хрущев неплохо вписался в новый коллектив. В челомеевской команде он тоже пользовался уважением и авторитетом. Но, конечно, отношение к нему со стороны власть предержащих было весьма холодным и жестким, о чем говорит хотя бы такой эпизод.

...После смерти Н. С. Хрущева ему никак не могли поставить памятник. Сам он завещал, чтобы памятник делал Эрнст Неизвестный, который здорово пострадал от него же — при знаменитом разгроме Н. С. Хрущевым выставки авангардистов в Манеже. Он тогда обозвал этих художников весьма нелестными словами, досталось и Неизвестному. Как рассказывал мне потом Сергей, когда Хрущев уже был на пенсии и жил на даче, Эрнст приехал к нему. Они очень подружились, и отец завещал, чтобы именно Неизвестный изготовил надгробье. Он сделал макет памятника, где в виде какой-то философской загадки переплелись черные камни с белыми, выражая суть самой личности Хрущева, жизнь которого изобиловала и светлыми и темными пятнами. А в нише находилась скульптурная голова Никиты Сергеевича, которую Неизвестный сделал без шеи, хитро и зловеще улыбающейся (кстати, сегодня ее там нет — украли, и стоит дубликат, но он не передает того выражения лица, которое было у оригинала).

Макет памятника должен был утверждаться архитектурным советом Москвы, возглавляемым в то время Посохиным. Естественно, поставить такой памятник, вызывавший весьма противоречивые чувства и мысли, разрешить не могли, даже если на то была воля усопшего. Вопрос о нем завис, а могила за это время провалилась, выглядела заброшенной, и какой-то журналист с Запада ее сфото-

121


графировал. Фото появилось в тамошней печати: вот, мол, как в Советском Союзе расправляются с политическими противниками. Эта заметка попала, видно, к М. С. Суслову, потому что, как рассказывал мне Сергей, на полях ее красным карандашом было написано: «А что, у родственников средств нету? Они рассчитывают на помощь государства?» И подпись, наверное, Суслова, поскольку он курировал идеологию. Сергея вызвали в ЦК КПСС, показали эту резолюцию. Он сказал:

— Так я давно хочу поставить памятник, но мне не разрешает архитектурный совет...

Быстро туда прошел телефонный звонок и памятник утвердили. По команде «сверху»... Памятник вызвал потом много пересудов по Москве и стал своего рода сенсацией. Сергей тем самым еще раз доказал, что он — достойный сын своего отца. Я бывал у него дома — везде висели фотографии Н. С. Хрущева, которого он высоко чтит и по сей день и от которого никогда не отрекался, в отличие от очень многих людей, при жизни «лизавших ему пятки», а потом бросавших грязь в поверженного правителя.

Видно, столь неблагоприятная обстановка, сложившаяся вокруг семьи Н. С. Хрущева, и заставила сына уехать в США, где он читал лекции об истории ракетной техники в СССР, которую хорошо знал, а потом и остался там жить.

...Но вернемся к В. Н. Челомею. По рассказам людей, которым я доверяю, Владимир Николаевич, видно, все же спекулировал тем, что у него работал сын самого Хрущева, и потому мог позволить себе и жесткое поведение по отношению к конкурентам, и риск сложнейших проектов, не имеющих надежного научно-технического обоснования. Бесспорно, Челомей противостоял и Королеву, и Янгелю, поскольку он «влез» в область развития космических систем, где они были уже признанными корифеями, но боролся с ними на этом фронте достойно. Достаточно назвать «пятисотку» — УР-500 — теперешний «Протон», который на своих «плечах» вывез на орбиту всю нашу космонавтику.

Правда, когда Хрушева сняли со всех постов, Дмитрий Федорович Устинов, который недолюбливал В. Н. Челомея, попытался «загнать» его в рамки только крылатых ракет, оставив пилотируемую космонавтику за С. П. Королевым, а баллистические ракеты — за М. К. Янгелем. Такая тенденция явно прослеживалась в ряде решений правительства. Но Челомей уже находился на завершающей стадии работ по развертыванию своей «сотки», и Л. И. Брежнев сказал, что если он сумеет это сделать, то сохранит свои позиции в тематике, которую ведет. И, я так понимаю, несмотря на резкое противодействие Д. Ф. Устинова, Челомей удержался на ракетно-космическом

122

небосклоне уже за счет своих деловых качеств, свой «маховик» он раскрутил довольно сильно...



Кстати, когда сняли Хрущева, Челомей быстро собрал узкий круг своих соратников, многих из которых я хорошо знал, и, по их словам, рассказал знаменитую притчу о двух лягушках в кувшине с молоком. Одна, попав в кувшин, утонула. А вторая билась-билась, пока не сбила комок масла и тем самым спаслась.

Челомей тогда сказал:

— Наша задача сегодня — биться, как та лягушка в крынке с молоком, и сбить свой «комок масла»...

Что они и сделали... Этот эпизод еще раз характеризует В. Н. Челомея как человека, обладавшего хорошими бойцовскими качествами, умевшего бороться за свое дело, отстаивать свои идеи, хотя и допуская при этом ряд некорректных поступков. Также некорректен бывал он и в отношениях с людьми, в частности с тем же Сергеем Хрущевым, отдалив его сразу от себя, хотя был многим ему обязан.

Тем не менее Владимиру Николаевичу наш институт обязан тем, что мы получили разрешение на строительство нового инженерного корпуса, в котором потом смогли разместить очень нужное нам оборудование и машины.

Позже мне еще не раз пришлось встречаться с В. Н. Челомеем будучи членом Академии наук, поскольку мы находились с ним в одном отделении. Он дважды голосовал за меня — при моем избрании и в члены-корреспонденты, и в академики АН, хотя наши взаимоотношения нельзя было назвать безоблачными. Мне порой приходилось выступать и против него. В частности, он выдвинул идею, которая предвосхитила идею «звездных войн» Рейгана. Челомей предложил создать противоракетную оборону с помощью космического эшелона, состоящего из пилотируемых спутников. Не буду вдаваться в технические детали, но выдвинута эта идея была вскоре после снятия Н. С. Хрущева, когда отношение к Челомею стало резко отрицательным, и потому он передал свои предложения лично Л. И. Брежневу. По указанию Леонида Ильича была сформирована очень узкая группа специалистов, которая должна была дать экспертное заключение по этому проекту. В нее вошли представители руководства Минобороны СССР и ряд ученых — А. П. Александров, президент Академии наук, Е. П. Велихов, вице-президент Академии, Н. С. Строев, В. М. Шабанов, академики В. С. Авдуевский, Г П. Свищев, Р. А. Беляков, я и В. Н. Челомей. Столь ограниченный круг лиц объясняется высокой секретностью этой работы.

Министерство обороны отнеслось резко негативно к предложению В. Н. Челомея; мне же предложили оценить его эффективность. Ну, и действительно, по ряду параметров этот космический эшелон

123


мог, при определенных условиях, позволить потенциальному противнику все же нанести ракетно-ядерный удар по СССР. Поэтому мне пришлось дать отрицательное заключение по самой системе и ее эффективности, но я настойчиво поддерживал идею создания самих космических аппаратов, предложенных В. Н. Челомеем для формирования эшелона, потому что у нас практически не было опыта конструирования и производства подобных КА, которые могли бы пригодиться не только при ведении гипотетических «звездных войн».

А в то время уже шло изготовление «Бурана», поэтому я сказал буквально следующее:

— Мы строим «Буран», как по картинке копируя американский «Шаттл», но не имеем серьезного научно-технического задела по созданию подобных пилотируемых систем. Да, были небольшие модели, которые запускались в космос, — «Бор», разработка Березняка — и все. Мы, по сути, не имеем прототипа пилотируемого космического аппарата, способного выйти на орбиту и сойти с нее с последующей управляемой посадкой на аэродроме. А поскольку Владимир Николаевич имеет уже ракетоноситель УР-500 и разработка предложенного им КА не потребует больших затрат, есть смысл взяться за его изготовление. Это позволит освоить новые технологии, продвинет программу «Бурана», мы сможем получить новые материалы теплозащиты и т. д. Возможно, челомеевские КА станут средством спасения космонавтов, находящихся на орбите, поскольку запускать их проще, чем «Союзы»...

Мою позицию поддержали практически все члены комиссии, но Строев и Шабанов были категорически «против», видимо, еще предварительно получив указание «не пускать» В. Н. Челомея в космос. Позже к ним присоединился и кое-кто из тех, кто вначале поддерживал мою точку зрения — возможно на них тоже надавили, сверху. В конце концов по нашу сторону баррикад остались мы с Р. А. Беляковым, отстаивавшие часть системы в виде КА, и В. С. Авдуевский с В. Н. Челомеем, бескомпромиссно боровшиеся за создание космического эшелона в целом.

Поэтому нас вызвал председатель Военно-промышленной комиссии (ВПК) Леонид Васильевич Смирнов и, выслушав мою мотивацию, сказал:

— Я сейчас позвоню Лозино-Лозинскому и Глушко, и, если они подтвердят, что им необходим такой аппарат, то я буду первым человеком, кто будет поддерживать Владимира Николаевича Челомея...

Ну, это заявление было немножко лукавым, потому что позиции, которые занимали Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский, руководитель НПО «Молния» — разработчика планера орбитального корабля «Буран», и Валентин Петрович Глушко, генеральный конструктор

124


НПО «Энергия» — головного разработчика всей МКТС «Энергия — Буран», естественно, были не в пользу идей В. Н. Челомея, но Л. В. Смирнов тут же, при мне, позвонил и одному и другому. Оба заявили, что им все ясно и понятно, что никакие промежуточные разработки им не нужны, опыта у них больше, чем достаточно... Смирнов после этого картинно развел руками:

— Вот видишь, Евгений Александрович, они против, а ты настаиваешь...

В общем «похоронили» этот проект, да может быть, и правильно сделали, хотя он на несколько лет опережал идею СОИ. Но «стратегическая оборонная инициатива» потерпела крах и в США, так что, видимо, в самой идее изначально были заложены определенные пороки.

Челомей ужасно обиделся на всех нас, в том числе, и на меня, а ведь мне-то его гнев был тогда совершенно некстати. Как раз в это время я баллотировался в академики Академии Наук, а от его голоса и позиции многое зависело, поскольку он обладал наибольшим авторитетом среди тех, кто должен был решать мою судьбу. Но мы все-таки потом с ним помирились, и он остался в моей памяти как очень яркая личность и один из немногих ученых-механиков, кто делал совершенно потрясающие эксперименты в области нелинейной механики. Он тонко чувствовал эти параметрические явления при колебаниях. Когда строилась «пятисотка», проявился дефект — возникли продольные вибрации ракеты, которые были вызваны, если не ошибаюсь, кавитационными кавернами, образующимися в турбо-насосных агрегатах, качающих топливо и окислитель. А на ракете стоят огромные баки, от которых идут трубопроводы. В них-то и возникали поперечные колебания столба жидкости, которые при пусках несколько раз разрушали изделие. Никто не мог понять, в чем причина аварий.

И вот Челомей лично, у доски, взяв мел, быстро набросал схему и показал на ней, где и какое явление может приводить к неприятностям. Он тут же сделал вывод: надо убрать источник колебаний. Действительно, создали какие-то демпферы и вибрации ракеты исчезли. Он лично нашел их причину и предложил способ, как от них избавиться, — вот насколько тонко понимал динамику таких колебаний в сложных инженерных конструкциях.

Должен сказать, что не много конструкторов его ранга обладали такими способностями. Большинство из них превращаются в хороших администраторов, технических менеджеров, которые уже мало погружаются в инженерно-конструкторские дебри, а Челомей — погружался, в чем, безусловно, надо отдать ему должное.

125

В своих воспоминаниях я забежал немного вперед, но личность Владимира Николаевича, который сыграл весьма важную роль в развитии нашего института, дав согласие сотрудничества с нами и, тем самым, косвенно поспособствовав строительству нового корпуса, конечно же, заслуживает такого отступления.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   24




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет