Гийом Мюссо я не могу без тебя


Часть вторая На улицах Сан-Франциско



бет10/19
Дата09.07.2016
өлшемі1.2 Mb.
#186495
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   19

Часть вторая

На улицах Сан-Франциско




14–

Валентина



Если двое очень любят друг друга, то у этой истории не может быть счастливого конца.

Эрнест Хемингуэй
На следующий день

22 декабря

Над Атлантикой

– Вам принести шампанского, мсье?

Рейс № 714 держал курс на Сан-Франциско на высоте десять тысяч метров над уровнем океана. Самолет, как большая серебряная птица, парил над густыми ватными облаками. Мартен отказался от предложения стюардессы. Вокруг него пассажиры первого класса с аппетитом вкушали фуа-гра с финиками и жареные хлебцы с пряными травами. В кресле слева от него мадемуазель Хо, как обычно в сопровождении мускулистого сумиста, маленькими глотками попивала из бокала мартини «Бланко».

– Вы были правы, – признала она, вынимая картонный пакетик из папки для бумаг.

Мартен обратил внимание на папку, где аббревиатура «ФБР» сопровождалась еще более грозным «Конфиденциально».

– Вы получили результаты анализа отпечатка пальца Арчибальда?

Она кивнула и передала ему досье, предлагая ознакомиться.

– Позвольте представить вам Джозефа А. Блэкуэла, сидел в тюрьме Сан-Квентин под номером IB-070779, сбежал в 1981 году.

Мартен взглянул на толстую папку бумаг и почувствовал, как мурашки забегали по спине и напряглись нервы. Он решился открыть досье, и в глазах загорелись искорки.
Фотография, сделанная в комиссариате Сан-Франциско во время ареста некоего Джозефа Арчибальда Блэкуэла в ночь с 23 на 24 декабря 1975 года по обвинению в «причинении опасного ранения, связанного с риском для жизни». На черно-белом снимке – мужчина лет тридцати, под глубоко запавшими глазами – черные круги, измученный страданием взгляд. К протоколу прилагалась краткая биографическая справка на арестованного.

Родился в Фонтенбридже, рабочем квартале Эдинбурга, мать – портниха, отец – художник, не продавший за всю жизнь ни одной своей картины. Учился в школе, педагоги отмечали способности, но он был рассеян и недисциплинирован. В четырнадцать лет оставил учебу и работал на стройке, механиком в автомастерской, покрывал лаком гробы, разнорабочим в Школе изящных искусств в Университете Эдинбурга.

В двадцать лет записался в Королевский воздушный флот, сначала механиком, потом успешно прошел курс обучения и получил диплом летчика. Пять лет спустя подрядился работать пилотом в гуманитарных миссиях. Сначала – «Летающие врачи», там занимался тем, что эвакуировал тяжелораненых и больных в Центральной Австралии. На нескольких фотографиях того времени он, с обветренным загорелым лицом, стоит рядом со старенькой «Сессной» на фоне пустынного пейзажа австралийской равнины. Потом «Крылья надежды» – сопровождал детей, нуждавшихся в срочной медицинской помощи, в Биафре. Санитарная помощь беженцам. Доставка фармацевтических препаратов и медицинского оборудования в Никарагуа. Транспортировка медицинских бригад и спасателей к месту землетрясения на Сицилии… Много вылетов ради того, чтобы принести людям надежду. Несколько капель воды, чтобы потушить пылающий костер. Но эти несколько капель ничего не меняют. Эти капли меняют все…

Мартен, словно загипнотизированный, перебирал фотографии. Вот, значит, каким он был в молодости, этот знаменитый грабитель – пионер гуманитарного движения, одинокий воин с изможденным лицом и впалыми глазами, в которых меланхолия сочеталась с готовностью бросить вызов, а в глубине отражалась тоска по настоящей любви.

Две последние фотографии выбивались из общего контекста. На одной из них Арчибальд и какая-то девушка обнимались на песчаном пляже, позади их плескалось синее-синее море, на дальнем фоне возвышались горы, покрытые снегом, виднелись развалины крепостной стены. Этот город был знаком Мартену до боли.

Заинтригованный, он перевернул фотографию и прочитал надпись, сделанную перьевой ручкой:


Антиб, январь 1974 г.

Никогда не отпускай меня от себя

Я люблю тебя.

Валентина.
Значит, Арчибальд проводил каникулы на Лазурном Берегу в тот самый год, когда Мартен там родился. Это открытие еще больше заставило его поверить в то, что их судьбы связаны.

Мартену стало неприятно от мысли, что он без спроса копается в чужой личной жизни, поэтому не без замешательства он остановил взгляд на подруге Арчибальда: молодая женщина, безусловно, красивая, ветер растрепал густые каштановые волосы и закрыл пол-лица непослушной челкой. Хороший вкус похитителя распространялся не только на произведения искусства…

Другая фотография представляла Арчибальда крупным планом на террасе какого-то провинциального ресторанчика. Мягкие лучи солнца, освещавшие его лицо, придавали ему мечтательное выражение. Черты лица не напряжены, глаза улыбаются. Лицо мужчины, который чувствует себя в полной безопасности. Он спокоен, счастлив, влюблен. Смотрит прямо перед собой, но не в объектив, а на того, кто снимает. Мартен был готов поклясться, что фотоаппарат в руках держит та самая Валентина. Ей и предназначалась его ласковая улыбка. Кто же эта женщина? И как получилось, что Арчибальд попал в тюрьму? За что?

Чувствуя, что его все больше захватывает эта история, Мартен продолжил читать досье: отчет о полицейском расследовании, лист обвинительного заключения, вердикт и протокол судебного процесса.

История началась холодной декабрьской ночью 1975 года. Эта ночь должна была стать одной из многих счастливых ночей. Но почему-то не стала, положив начало последующим драматическим событиям.
Сан-Франциско

Понедельник, 23 декабря 1975 года

5 часов утра

– Дорогой, проснись, мне больно!

Арчибальд вздрогнул и открыл глаза. Валентина рядом с ним на постели корчилась от боли. Она была на шестом месяце беременности. Не так давно у нее начались проблемы с желудком. Она потеряла аппетит, ее часто рвало. Врач, к которому она обратилась, сказал, что это обычный гастроэнтерит, но ей становилось все хуже.

– Мы едем в больницу, – решительно сказал Арчибальд.

Он наклонился к ней, погладил по лбу, по щекам, помог подняться. Накануне ночью Арчибальд вернулся из Африки. Его командировка затянулась на целых три дня, поскольку самолет не мог приземлиться в Штатах из-за погодных условий: беспрецедентная волна холода захлестнула страну от одного океана до другого, снежные бури свирепствовали повсюду, снег засыпал дороги и взлетно-посадочные полосы на аэродромах быстрее, чем его успевали убирать. Сообщение во многих местах на автотрассах было прервано, кое-где из-за обрыва проводов не было электричества. И так значительную часть рождественских каникул. Даже в Калифорнии холод разрушил привычный уклад жизни. Шесть дней подряд было очень холодно, некоторые аэропорты закрылись, дороги перекрывали из-за гололеда и аварий. Такого раньше никогда не было.

К счастью, вокруг их кровати три электрических обогревателя работали круглые сутки, что делало более или менее сносной жизнь в маленьком домике на воде, размером чуть больше вигвама.

Валентина еле-еле держалась на ногах, если бы не Арчибальд, не смогла бы устоять, ноги отекли, головная боль и предчувствие спазма в желудке привели к тошноте и головокружению.

Ковыляя кое-как, они вышли на улицу. Городишко Соселито был погружен в темноту. Перед их домом красно-оранжевый «Мустанг», который они приобрели недавно, стоял, весь покрытый толстым слоем замерзшей воды.

Арчибальд помог Валентине устроиться на сиденье, а сам стал ногтями отскребать иней с ветрового стекла.

– В багажнике есть скребок, милый… – заметила она, глядя, как он мучается.

Он быстро справился, вставил ключ в зажигание, двигатель заурчал, и машина понеслась по направлению к больнице.

– На сей раз, чтобы не рисковать, я отвезу тебя в Ленокс!

– Нет, Арчи! Мы должны ехать в Мишн, в этой больнице я буду рожать.

Арчибальд не хотел с ней спорить, но не испытывал доверия к доктору Алистеру, гинекологу, который наблюдал Валентину. Это был высокомерный тип, слишком уверенный в своих способностях, он никогда ничего не объяснял, и с ним бесполезно было разговаривать.

– Но в Леноксе есть Элиот Купер.

– Элиот Купер хороший доктор, но он хирург и кардиолог, а не…

Он взглянул на нее. Несмотря на боль, мучившую ее, она постаралась ласково улыбнуться, чтобы замять несвоевременную размолвку.

Как всегда, Валентина была права, поэтому промчавшись по мосту Золотые Ворота, Арчибальд свернул на Ричардсон-авеню.

– Почему ты не включишь музыку, милый?

– Валентина, ты же…

– Не спорь, включи радио, пожалуйста! Пусть лучше музыка, я не хочу думать о боли!

В то утро из динамика раздавался низкий голос Леонара Коэна, он всю дорогу сопровождал их, пока они мчались от Дивисадеро-стрит до Пасифик-Хайтс и добрались наконец до Хайтс-Эшбери.

Валентина была такая красивая. Несмотря на недомогание, мигрень и тошноту, она была красива. Она смотрела на него и улыбалась. Они ехали молча, слушая музыку, и в тот момент еще не знали, что это – последняя песня, которую они слушают вместе…
Район Кастро стали называть «сектор геев» с тех пор, как сам город подтвердил свою гомосексуальную репутацию, подписав «билль о правах» против сексуального неравенства.

Потом они свернули направо, миновали Долорес-парк и остановились напротив Мишн в испанском секторе. В этот район туристы никогда не заходили, его не обозначали в туристических справочниках, однако это был самый старый район города. Именно здесь в 1776 году испанцы заложили первую часовню, отсюда монахи-францисканцы начали распространять католицизм.

Арчибальд не любил этот квартал, считая его жалким, некрасивым и грязным, а Валентина обожала, ей он казался окрашенным местным колоритом, веселым и полным энергии. Из-за развернувшейся невдалеке гигантской стройки земля на площадке была выворочена, котлован и всю прилегающую территорию обнесли железным забором, поэтому войти в больницу с центрального входа оказалось невозможно. Им пришлось обогнуть здание, прежде чем они открыли дверь в отделение «Скорой помощи». На соседних домах мигали неоновым светом примитивные вывески, заманивающие в бары и ресторанчики. Даже сквозь закрытые окна просачивались резкие запахи местной еды: острого перца, приправы чили, бурритос, кукурузных лепешек с жареным мясом и прогоркшего масла.

В приемном покое они поразились царящему там беспорядку и грязи. Очевидно, что недостаточное финансирование не могло не сказаться на работе больницы. В холле шатались наркоманы и нищие в ожидании бесплатной консультации врача.

Этот район города с недавних пор приобрел дурную славу: количество бездомных каждый день увеличивалось при полном безразличии со стороны властей, армию безработных и неприкаянных пополняли парни, вернувшиеся искалеченными из Вьетнама, слоняющиеся по госпиталям и психиатрическим клиникам, прежде чем заснуть где-нибудь в картонной коробке, или на уличной лавочке, или в вагоне метро. Но самое страшное наступило после легализации употребления наркотиков: Сан-Франциско дорого поплатился, снисходительно допустив нашествие хиппи. Нет, вопреки ожиданиям, ЛСД и героин не возвысили дух и не освободили сознание. Они превратили тех, кто не сумел приспособиться к новой жизни, в истощенных зомби, околевающих в подворотнях с иглой в вене и остатками рвоты на губах.

– Уходим отсюда! – бросил на ходу Арчибальд, повернувшись к Валентине.

Она открыла рот, чтобы возразить, но боль перехватила дыхание. Валентина закрыла глаза и упала на пол.
– Ну, что вы скажете?

Арчибальд и доктор Алистер в больнице, в солидно обставленном кабинете доктора, у него в руках – только что полученные результаты анализов Валентины. Оба мужчины примерно одного возраста. Они вполне могли бы быть братьями или просто друзьями, но с самой первой встречи оба почувствовали друг к другу острую неприязнь.

Один родился на улице, другой – в престижном аристократическом районе Бостона Бикон-Хилл.

Один носит рубашку навыпуск, другой – всегда при галстуке.

Один учился выживать, другой учился в престижном университете.

Один живет сердцем, другой – только рассудком.

Один любит, другой предпочитает быть любимым.

Один среднего роста и не очень красив – зато настоящий мужчина, а другой – смазливый красавчик с репутацией бабника.

Одного жизнь не слишком баловала, но он рад и тому, что есть, а другой получил от нее все, но не привык говорить за это «спасибо».

Один добивался несколько лет, чтобы однажды проснуться рядом со своей единственной и неповторимой, а другой женился на однокурснице, но при случае трахается со стажерками в полумраке рентгеновского кабинета.

Один ненавидел то, что воплощал другой, и это единственное, что было общего между ними.

– Ну так что? – нетерпеливо произнес Арчибальд.

– Анализ крови показывает пониженное содержание тромбоцитов: всего сорок тысяч, а в норме должно быть не менее ста пятидесяти тысяч в кубическом миллилитре, с печенью тоже не все в порядке, но…

– Как вы намерены поступить?

– Мы ввели лекарство для снижения давления и собираемся сделать переливание крови, чтобы повысить содержание тромбоцитов.

– А потом?

– Подождем.

– Чего ждать? Гипертонического криза? Альбумина в моче? Вы же видите, у нее токсикоз.

– Не такой уж сильный.

– Надо прервать беременность.

Алистер покачал головой:

– Зачем? Если нам удастся стабилизировать общее состояние вашей жены, то и беременность можно сохранить. В настоящий момент результаты биологических анализов не так уж плохи и ничто не указывает на то, что события будут развиваться по плохому сценарию.

– Результаты не так уж плохи? Вы шутите?

– Послушайте, мсье, вы же не доктор.

– Это правда, – признал Арчибальд. – Но женщины иногда умирают от токсикоза на поздних сроках беременности. Я это видел своими глазами в Африке.

– Мы не в Африке. У вашей жены двадцать пятая неделя беременности. Делать сейчас кесарево сечение – значит, лишиться ребенка…

Арчибальд изменился в лице, взгляд стал жестким и мрачным.

– Наплевать, – мрачно сказал он. – Я хочу спасти жену.

– Проблема сейчас не в этом, – мягко промолвил доктор Алистер. – Мы делаем все, чтобы дождаться срока, когда можно будет сделать кесарево и спасти вашу жену, сохранив жизнь ребенку.

– Вы же знаете, чем это может закончиться – вы угробите ее мозг, ее печень и почки…

– Я уже обсудил с вашей женой этот вопрос, она согласна, что есть риск, но не хочет в данный момент делать кесарево.

– Это не ей решать.

– Именно так! Решение принимаю я, а я в данный момент не вижу каких-либо медицинских показаний для прерывания беременности.
Арчибальд возвращается к Валентине в палату. Присев к ней на кровать, гладит ее лицо, руки и вновь вспоминает о том, как долго они шли навстречу друг другу, много пережили, чтобы жить в любви и согласии, сколько препятствий преодолели, сколько выстрадали.

– Я не хочу делать кесарево, – умоляет Валентина. Ее кожа приобрела желтоватый оттенок, глаза ввалились от физических мучений, веки распухли от слез. – Ты же знаешь, милый, всего двадцать пятая неделя! Позволь мне сохранить его еще ненадолго!

Ей нужно, чтобы Арчибальд находился рядом, но что он может сделать? Он бессилен! Конечно, Арчибальд обещал быть вместе с ней в радости и в горе, в беде и в болезни. Давал слово защищать ее, оберегать от невзгод, но мы всегда обещаем больше, чем можем выполнить. Валентина смотрит на него умоляюще:

– Разреши мне дать ему еще хоть капельку сил…

– Но, любовь моя, ты же можешь умереть.

Вся опутанная трубочками от капельницы, она все-таки умудряется нащупать его руку, пытается сжать и шепчет, несмотря на боль, прерывисто дыша:

– Этот ребенок, я так хочу, чтобы он у нас был, я же чувствую, как он живет в моем животике! Это девочка, я уверена. Ты полюбишь ее, Арчи, ты будешь ее любить!

Он хочет ответить, что любит только ее. Но вдруг видит, как Валентина закатывает глаза, по лицу пробегает гримаса, руки судорожно сжимаются и…


– Ты будешь делать это чертово кесарево или нет? – Арчибальд орет на Алистера в коридоре больницы, готовый броситься на него с кулаками.

Доктор не понимает, в чем дело, он только видит, как муж его пациентки кипит от гнева и настроен избить его.


Валентина так сильно сжала зубы, что прикусила кончик языка. Она лежит на кровати, ее мышцы напряжены, руки и ноги вытянулись, она не может сделать ни вдох, ни выдох, тело сотрясают судороги.
В сторону Арчибальда по коридору движется охранник с пистолетом в руке. Он привык успокаивать наркоманов, которые впадают в бешенство, когда им отказывают в больнице дать дозу наркотика. Он подходит к нему сзади, но Арчибальд не наркоман, он чувствует его приближение. Внезапно обернувшись, он сгибает ногу в колене и изо всех сил, как в футболе, ударяет охранника в пах. Тот падает, корчась от боли, его пистолет скользит по полу, прямо под ноги к Арчибальду, он наклоняется и подбирает его.
У Валентины не прекращаются судороги. Пенистая слюна, окрашенная кровью, выделяется изо рта, заполняет нос и начинает душить ее.
– Она при смерти, кретин!

Позже, во время процесса Арчибальд объяснит, что не собирался стрелять, он только хотел пригрозить доктору пистолетом, выстрел случился сам собой, он и не думал нажимать на курок. Охранник признается, что предохранитель его пистолета всегда плохо держал, непроизвольный выстрел и раньше случался два раза, но его свидетельство в пользу несчастного случая ничего не изменит: доктор Алистер получил пулю в правое легкое.

Арчибальд бросил пистолет в тот момент, когда его жена потеряла сознание и впала в кому. В коридоре поднялся невообразимый шум, все вокруг забегали, его схватили, повалили на землю лицом вниз и надели на него наручники. Когда полиция вела Арчибальда по коридору к выходу, он обернулся в сторону палаты Валентины, и ему показалось, будто он слышал голос дежурного интерна. Тот кричал:

– Мы ее теряем!

Потом ему послышался голос медсестры:

– Это девочка, такая маленькая!


В тот день в отделение интенсивной терапии окружной муниципальной больницы поступила девочка, родившаяся на три месяца раньше срока. Ее вес составлял пятьсот десять граммов, а длина – менее тридцати сантиметров. Как многие недоношенные, она была худенькой, но пропорционально сложенной, с желтоватой кожей, настолько тоненькой, что сквозь нее просвечивали сосудики, и видна была пульсация крови. Врач, которого срочно вызвали принимать роды, немного колебался, прежде чем приступить к реанимации, но, даже сделав все необходимое в подобных случаях, он и доллар бы не поставил на то, что она выживет. Тем не менее девочку поместили в инкубатор и подключили к аппарату искусственной вентиляции легких.

Дежурную акушерку, которая ухаживала за ней, звали Розалита Вигалоза. Она жила в этом районе более двадцати лет, и за глаза все называли ее Мама. Именно она каждые три часа прочищала еще не сформировавшиеся легкие ребенка, чтобы они наконец стали дышать самостоятельно. Перед работой стала заходить в больничную церковь святой Долорес, чтобы поставить свечку и помолиться о том, чтобы Бог помог девочке выжить. Через несколько дней она называла ее чудесным ребенком.

Когда пришло время написать на браслете, который вешают новорожденным на ножку, имя, Розалита решила так: ребенок очень нуждается в помощи ангелов, чтобы утвердиться на этом свете, поэтому в качестве талисмана выбрала имя первого из них и назвала девочку:

Габриель.





Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   19




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет