Книга первая над законом глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5



бет18/34
Дата17.07.2016
өлшемі3.05 Mb.
#204203
түріКнига
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   34
   Питт впервые встретился с Майером 18 сентября в офисе Fried, Frank в нижней части Манхэттена. Хорошо одетый Майер был спокоен и обаятелен и производил впечатление светского и уверенного в себе человека. Его очаровательная жена была моложе и выше него.
   Проинструктированный Ливайном, Майер пространно рассказывал о своих провидческих способностях в приобретении акций и успехах в управлении торговыми счетами клиентов Bank Leu. Он настойчиво утверждал, что акции, из-за которых разгорелся сыр-бор, он покупал, руководствуясь, «как положено», результатами собственных исследований. Встреча закончилась около шести вечера, и Майеры вернулись в свой номер в отеле «Уолдорф-Астория».
   В тот же день Питер Соннентал, один из членов следственной комиссии КЦББ, вошел в огромный, отделанный в стиле «арт-деко» вестибюль «Уолдорф-Астории». Быстро пройдя через шумный вестибюль, он остановился у регистрационной стойки.
   «Скажите, пожалуйста, в каком номере остановился Бернхард Майер?» – вежливо осведомился Соннентал.
   «Мы не даем такую информацию», – ответил клерк.
   «Но я представитель государственной власти», – сказал Соннентал.
   Клерк, однако, стоял на своем, поэтому Соннентал решительно взял лист бумаги и ручку и торопливо выписал требование к администрации «Уолдорф-Астории» о разглашении номера комнаты Майера под угрозой судебного преследования в случае отказа. Ошарашенный клерк отнес бумагу администратору, и Соннентал немедленно получил необходимую информацию. Майер вселился в номер 2341, находящийся в «Уолдорф тауэрс», эксклюзивной секции отеля.
   Соннентал поднялся на лифте, быстро подошел к номеру Майера и постучал. Недавно вернувшийся в номер и ни о чем не подозревавший Майер открыл дверь. Соннентал вручил встревоженному банкиру официальный конверт федеральных властей, в котором были две повестки: одна представляла собой требование о предоставлении отчетов банка, а другая, более угрожающая, – требование о предоставлении отчетов обо всех личных торговых операциях Майера.
   Майер был ошеломлен как тем фактом, что КЦББ разыскала его в Нью-Йорке, так и самими повестками. (Ранее КЦББ дала таможенному управлению указание немедленно сигнализировать о въезде Майера в страну, если таковой произойдет. Таможня в свою очередь сообщила в Комиссию, что Майер прибыл в Соединенные Штаты и указал в качестве своего адреса отель «Уолдорф».) Около 5.30 пополудни исступленный Майер позвонил Питту. От его прежней любезности не осталось и следа. Теперь и Питт испытывал тревогу. КЦББ прибегла к необычной тактике. Агентство вело жесткую игру.
   Питт попытался успокоить Майера, но тщетно. Напуганный до смерти, тот не покидал гостиничного номера трое суток.
 
   После отчаянного звонка Майера Питт не терял времени даром. Спустя четыре дня он вылетел на Багамы с коллегой из Fried, Frank Майклом Рочем. Все эти дни команда адвокатов фирмы спешно анализировала расследуемые сделки с акциями, составляя списки вовлеченных людей и пытаясь привести все к общему знаменателю. Это ничего не дало. Питт решил было, что речь идет о целой сети инсайдеров, но потом отогнал эту мысль. Она казалась слишком натянутой. Отсутствие явного источника информации придавало рассказу Майера достоверность, хотя число сделок и неизменно точный выбор времени по-прежнему выглядели подозрительно.
   Питт и Роч встретились с Майером, Плечером и американским эмигрантом Ричардом Кулсоном – бывшим адвокатом в Cravath, Swaine&Moore, а ныне консультантом Bank Leu. Майер, очевидно, был за старшего, хотя Кулсон часто говорил от имени банка.
   К заявлениям Майера о том, что тот занимался тщательным анализом акций, Питт относился скептически, но он не хотел вступать в прямую конфронтацию со своим новым клиентом. Вместо этого он попытался избежать опасности лжи со стороны последнего. «Возможно, вы боитесь говорить правду, – мягко сказал Питт. – Но мы очень хорошие адвокаты. Если вы скажете нам правду, то мы, вероятно, сможем вам помочь».
   Кулсон был категоричен. «Берии совершал легальные торговые операции, и точка», – ответил он. «Мы представим наше объяснение в КЦББ, и этого, полагаю, будет достаточно», – сказал он с нажимом. Представители банка предложили, чтобы Майер и другие дали показания под присягой, дабы убедить КЦББ в том, что успех торгов объясняется проницательным отбором акций, не вступающим в противоречие с законами другого государства.
   Руководство банка не собиралось отступать от собственной версии, но было обеспокоено. Предание огласке факта расследования деятельности банка со стороны КЦББ могло свести на нет усилия банка, направленные на создание бизнеса в Соединенных Штатах. Bank Leu не хотел портить отношения с КЦББ. Вместе с тем банк был непреклонен в своем нежелании разглашать имена своих клиентов или предоставлять данные о торговле по их счетам. Во-первых, это было запрещено банковским законодательством Багамских Островов, а во-вторых, разоблачения такого рода нарушили бы издавна поддерживаемую в банке традицию конфиденциальности операций.
   По возвращении в Вашингтон Питт и Роч связались с КЦББ и начали подготавливать почву для приезда Майера. В итоге Питт встретился с Уонгом, Сонненталом и другими юристами КЦББ, участвовавшими в расследовании.
   Следователи КЦББ с нетерпением ожидали разъяснения по сомнительным сделкам. Питт повторил объяснение, одобренное Кулсоном, настаивая на том, что Майер принимал решения об инвестировании по целому ряду контролируемых счетов банка. Питт сказал, что клиенты банка никак не вмешивались в управление портфелями, вследствие чего никакой инсайдерской торговли, являющейся, очевидно, предметом расследования КЦББ, быть не могло. В подтверждение доводов банка Питт предложил представить банковские документы без имен клиентов. Майер, добавил он, готов свидетельствовать под присягой. Питт попросил об одном: дать банкирам еще немного времени для сбора материалов. С трудом сдерживая скептицизм, юристы КЦББ неохотно согласились.
   У самого Питта еще не было возможности просмотреть банковские документы, подкрепляющие изложенную им версию, и он не собирался подписывать соглашение, обуславливающее показания Майера, не увидев их. Кроме того, Питт, понимал, что это, возможно, последний шанс для банка уладить дело, если его служащие лгут. Если учесть, что Питт уже поручился за Майера перед юристами КЦББ, то изменить ситуацию в пользу банка могло скорее всего лишь надежное подтверждение его слов.
   Плечер из Bank Leu проявлял нерешительность. Он никогда не был так тесно связан с Ливайном, как Майер, и его собственные торги по принципу «верховой езды» были скромными. В общей сложности торговля на информации Ливайна принесла ему лишь около 46 000 долларов прибыли. Он, в отличие от Майера, не был «номером три» Ливайна. После того как банк получил от КЦББ письменный запрос о предоставлении информации, Плечер потребовал, чтобы Ливайн прекратил торговлю. Теперь Ливайн изводил Плечера просьбами о разрешении возобновления торгов. «Торгуя, я мог бы легко зарабатывать 100%-ные прибыли, – жаловался Ливайн. – Ненавижу сидеть сложа руки и получать только банковские проценты». Он ссылался на то, что внезапная приостановка торгов выглядит подозрительно. Если Майер такой проницательный фондовый аналитик, то почему бы ему не продолжить свое триумфальное шествие? Но Плечер не поддался на уговоры. От Ливайна и без того было достаточно неприятностей.
   В один из визитов Ливайн принес хозяйственную сумку, туго набитую подготовленными в Drexel исследовательскими отчетами и другими материалами по акциям, вовлеченным в подозрительные сделки. Он и Майер приступили к подготовке аналитических обоснований для всех сделок. Ливайн, помимо того, попросил показать ему документы по его счетам в банке. Он пришел в ужас, увидев фотокопию своего паспорта с фотографией и карточку-образец подписи, заполненную им при открытии в Bank Leu первого торгового счета на имя «Даймонда». Кроме того, там были расходные бланки, которые Ливайн подписывал настоящим именем в многочисленных случаях снятия наличных со счета. «Потрудитесь все это уничтожить», – приказал Ливайн Майеру и Плечеру.
   Очевидно, не подозревая, что своими действиями они препятствуют отправлению правосудия по законам США, банкиры порвали копию паспорта Ливайна и карточку-образец его подписи. Они полагали, что те все равно устарели: ведь Ливайн перевел остаток на счете в свою панамскую корпорацию Diamond Holdings. Но Плечер втайне от Ливайна сохранил расходные ордера. Он считал, что они необходимы для защиты банка в том случае, если Ливайн заявит, что он не снимал наличные. Осторожный швейцарский банкир не собирался уничтожать расходные ордера.
   Для полноты объяснения подозрительных сделок оставалось решить щекотливую проблему «контролируемых счетов». Если, как утверждал Майер, он принимал все решения по инвестированию по счетам клиентов банка, давших деньги в управление, то, по логике вещей, в счетах множества клиентов должны были остаться записи об этих сделках. Однако подозрительные сделки были зафиксированы только по одному счету, Diamond Holdings. Даже при сокрытии наименования данного счета алиби «контролируемых счетов» неизбежно рухнуло бы, и подозрение сфокусировалось бы на единственном счете и личности его владельца. Ливайн был уверен, что банку никогда не придется для самооправдания перед КЦББ делить сделки на несколько счетов, но теперь Питт и Роч, нанятые банком адвокаты, требовали записи по счетам в поддержку версии Майера. Ливайн и Майер настаивали, чтобы Плечер внес изменения в компьютерную базу данных, создав 10 фиктивных счетов, владельцы которых якобы торговали теми же акциями, что и Ливайн. Майер заверил Ливайна, что они об этом позаботятся.
   Плечер, однако, опять уклонился от неприятного поручения. В багамском отделении Bank Leu недавно побывал Шанс Кнопфли, председатель совета директоров банка, который переговорил с Майером и Плечером о расследовании КЦББ. Майер сообщил ему, что он неохотно пришел к заключению, что ему придется лгать юристам КЦББ.
   «Мистер Майер, вы ни при каких обстоятельствах не можете лгать властям, – сказал потрясенный Кнопфли. – Это критическая ситуация. Я хочу, чтобы вы делали для банка все возможное, но только не это».
   Когда дело дошло до создания фальшивых счетов, Плечер не смог заставить себя это сделать. Но одно изменение он все-таки внес. Майер настоял на том, чтобы Плечер удалил одну запись из отчетов по счету Майера. Таинственный пункт касался перевода 5000 долларов со счета Майера в Bank Leu в Delaware National Bank, находящийся в крошечном городке Делхае, штат Нью-Йорк, в горах Катскилл.
   Питт и его коллеги тоже проявляли активность. Они прилетели в Нассау, чтобы ознакомиться с отчетами по «контролируемым» счетам, подтверждающими версию Майера. Адвокаты ожидали увидеть от 40 до 50 счетов, которые задействовались в 28 сделках, являвшихся объектом расследования КЦББ. Прибывшие с несколькими помощниками, адвокаты поселились в отеле «Кейбл-Бич».
   Майер пришел вскоре после ленча и принес несколько больших папок-скоросшивателей. Когда адвокаты с нетерпением их открыли, они обнаружили там всего лишь несколько страниц. Это были главным образом квитанции расходов на различные поездки и развлечения Майера. Питт был ошеломлен и гневно сказал Майеру, что это явно не отчеты о сделках, ради которых они прилетели на Багамы. Сконфуженный Майер пообещал прийти на следующее утро и принести отчеты.
   На этот раз он принес отчеты о сделках по 25 банковским счетам, но ни одна из 28 подозрительных сделок в них не фигурировала, вследствие чего его версия оставалась неподтвержденной. Питт с трудом сохранял самообладание. «Здесь одно из двух. Или у нас не те документы, – сказал он Майеру, выдержав красноречивую паузу, – или вы лжете». Майер ничего не ответил и впервые выглядел удрученным.
   Они были в тупике. Вдруг Майер встал, подошел к телефону и позвонил Плечеру. Поскольку Майер говорил на швейцарском диалекте немецкого языка, адвокаты ничего не поняли; было ясно только, что Плечер вышел из себя. Майер повесил трубку, попросил адвокатов подождать и покинул номер. Но попытки получить дополнительную информацию оказались напрасными. Кулсон стал «переговорщиком» вместо Майера и тоже мутил воду.
   Не желая тратить время впустую, адвокаты улетели в США, настроенные по отношению к своим клиентам более скептически, чем когда-либо прежде. Казалось все более очевидным, что все 28 сделок с акциями компаний, которые вскоре стали объектами поглощений, были осуществлены одним человеком. Если это было так, то речь шла о крупнейшем случае инсайдерской торговли в истории.
   Подозрения адвокатов окончательно подтвердились в следующий понедельник, когда Питт и Роч вернулись на Багамы и встретились с Гансом-Петером Шаадом, генеральным юрисконсультом Bank Leu, прилетевшим из Цюриха. Поняв наконец, что отпираться бесполезно да и опасно, Майер и Плечер сказали Шааду правду, и тот резко пресек возможность какой бы то ни было лжи в дальнейшем.
   «Я узнал, что все эти сделки проводились на один счет, – заявил Шаад Питту. – Что будем делать?»
   Учитывая степень того, насколько их к тому времени дезориентировали, не говоря уж о тех сомнительных заявлениях, которые они в свою очередь сделали в КЦББ, Питт и Роч всерьез подумывали об отказе от дела. Они видели в нем угрозу собственной репутации.
   Адвокаты согласились продолжать работу при условии, что банк прекратит всякую торговлю на сомнительный счет. Они не могли санкционировать то, что, возможно, явилось бы рецидивом преступления. Банкиры, дабы не вызывать лишних подозрений, были вынуждены согласиться заморозить активы на счете. Кроме того, им пришлось дать Питту и Рочу полный и правдивый отчет обо всем, что так или иначе произошло в связи с этим счетом. Отказавшись от «легенды» Майера, банкиры тем не менее настаивали на одном условии: они не будут разглашать подлинное имя владельца счета, ссылаясь на него только как на «мистера Икс».
   Питт, однако, полагал, что наилучшим выходом для банкиров является отказ от анонимности м-ра Икс в обмен на защиту банка и его служащих иммунитетом от уголовного преследования. Устроит ли подобное соглашение КЦББ, зависело, разумеется, почти целиком от того, кто такой м-р Икс. Шаад, все еще колеблясь, наконец согласился сообщить некоторые подробности: м-р Икс был инвестиционным банкиром и работал в Drexel Burnham Lambert. Теперь Питт осознавал масштабы и механику сговора.
   Несколько дней спустя Майер пригласил Питта поужинать с ним и его женой в фешенебельном клубе «Лайфорд кей», членом которого он являлся. По дороге Майер попытался снискать расположение Питта, объяснив, что схема торговли была разработана не им одним. «Я не хочу, чтобы вы думали обо мне самое худшее», – сказал Майер.
   Питт не мог не воспользоваться примирительным настроением Майера. «Мы ведь все равно узнаем имя мистера Икс, – сказал он. – Почему бы вам его не назвать?»
   «Вам известна фирма», – сказал Майер.
   «Да, это Drexel», – ответил Питт.
   «Вы знаете кого-нибудь в Drexel? – спросил Майер. – Кого вы там знаете?»
   Внезапно Питт вспомнил ужин, на котором присутствовал менее двух месяцев тому назад, в середине октября. Fried, Frank была заинтересована в расширении сотрудничества с Drexel, особенно в сфере поглощений, и один из партнеров Питта, Артур Флейшер, пригласил его и Дэвида Кея на ужин в «Лютее», один из самых, дорогих французских ресторанов Нью-Йорка. Кей привел с собой Денниса Ливайна, восходящую «звезду» отдела М&А. Питт не помнил подробностей ужина; это было типичное мероприятие по поощрению клиента с обычными в таких случаях изобилием дорогих блюд и вин и атмосферой несколько наигранного дружелюбия. Ливайн не произвел на него впечатления. Но Ливайн и Кей были практически единственными инвестиционными банкирами из Drexel, которых он знал.
   «Дэвид Кей?» – предположил Питт, но Майер отрицательно покачал головой.
   «Деннис Ливайн?» – спросил Питт. По выражению лица Майера он сразу же понял, что угадал.
   «Вот именно», – сказал Майер.
   После того как Ливайн навестил Боба Уилкиса в Ки-Бискейне, тот потерял сон. Его раздражали жена и дочь, и он не объяснял, в чем проблема. Однажды вечером он без всякой видимой причины разрыдался. Но потом он взял себя в руки. «Нельзя быть эгоистичным, – сказал себе Уилкис. – Я должен помочь Деннису в этом деле».
   Ливайн звонил ему ежедневно, иногда по 8-10 раз за вечер. «Не расстраивайся, – говорил Ливайн. – Это обычная формальная проверка. Мы не пострадаем». Уиллис почувствовал себя увереннее, когда КЦББ пригласила Ливайна принять участие в дискуссии за круглым столом, посвященной поглощениям.
   Дискуссия, как и следовало ожидать, коснулась торговли на внутренней информации. Тему предложил юрист по поглощениям Мартин Липтон. «Полагаю, что Комиссии стоит уделить время изучению торгов, сопутствовавших некоторым из наиболее громких поглощений последних двух лет, – сказал он. – Только Комиссия имеет право давать оценку связанным с ними фактам, но я считаю, что есть достаточно примеров… есть нечто, заслуживающее самого пристального внимания».
   Ливайн уважительно согласился. «С другой стороны, я думаю, вам не следует ограничивать анализ данного явления деятельностью корпораций», – сказал он. Он даже порекомендовал КЦББ исследовать торговлю акциями Nabisco и General Foods, большими количествами которых он сам в известный период торговал, используя внутреннюю информацию.
   «Нам не о чем беспокоиться, – радовался Ливайн, встретившись с Уилкисом после дискуссии. – КЦББ меня любит». Ливайн получил от Комиссии благодарственное письмо, подписанное Джоном Шэдом, и с гордостью показывал его коллегам, а также Майеру и Плечеру. Он спросил Уилкиса: «Стали бы они относиться ко мне с таким уважением, если бы у меня были неприятности?»
   Гэри Линч смотрел на низкие крыши Вашингтона из широких окон своего углового кабинета. До Рождества оставалась всего неделя, но думал он совсем не о предпраздничных покупках. Он чувствовал, что в следствии по делу Bank Leu наметился перелом. В конце предыдущей недели Линч был заинтригован телефонным звонком от Харви Питта, который настоял на личной встрече. Линч знал, что Питт – ветеран КЦББ; он работал под руководством Питта, когда тот был генеральным юрисконсультом агентства. Он понимал, что если бы Питт не обладал какой-нибудь важной информацией, то он не стал бы настаивать на встрече с директором управления по надзору КЦББ.
   17 декабря в 10 утра Питт и Роч явились в кабинет Линча. Линч пригласил на встречу юристов КЦББ, игравших в расследовании ведущую роль: Старка, Уонга, Соннентала и Пола Фишера. Линч поздоровался за руку с членами делегации от Fried, Frank и усадил всех за стол для совещаний.
   «Ну, что там у вас?» – небрежно спросил Линч.
   Питт открыл папку и начал говорить, сверяясь со своими записями. Сперва он вкратце обрисовал свой статус уполномоченного вести переговоры от имени Bank Leu. А потом он сообщил сногсшибательную новость.
   «Я не могу придерживаться ранее сделанных заявлений», – сказал он.
   Фишер взорвался: «Что? В таком случае мы потеряли уйму времени. Вы недвусмысленно заявляли…»
   Питт дал Фишеру выговориться, а затем как можно деликатнее изложил свою позицию. Питт предложил юристам чисто гипотетически «допустить», что сделки с подозрительными акциями были инициированы не Майером, как он заявлял ранее, а одним из клиентов банка, которого он обозначил как «профессионального игрока» с Уолл-стрит. Он понимал, что это возбудит любопытство у сотрудников КЦББ. Если так и будет, продолжал он, то согласится ли КЦББ преследовать в судебном порядке только клиента банка, но не сам банк или кого-то из его служащих? И согласится ли КЦББ на указанный вариант, если выяснится, что кто-то из сотрудников банка копировал сделки этого клиента и, возможно, уничтожил улики по приказу последнего? Если да, сказал Питт, то банк будет добиваться разрешения властей Багамских Островов на раскрытие личности клиента. Роч добавил, что любое соглашение такого рода должно быть одобрено министерством юстиции, которое точно так же не будет выдвигать против банка или его сотрудников никаких обвинений.
   Линч попросил Питта и его коллег покинуть кабинет на время обсуждения его предложения. Линчу прежде всего были нужны доказательства, но КЦББ отнюдь не стремилась ввязываться в длительную тяжбу, оспаривая швейцарские и багамские законы о тайне вкладов. Подобные затеи в других случаях обернулись юридическими трясинами.
   В результате все согласились с предложением Питта. Следователи понимали, что профессиональный игрок» – это инвестиционный банкир или адвокат, стоящий у истоков сговора. Это могло стать тем самым поворотным пунктом, на который они уповали, началом, образно говоря, успешного генерального сражения.
   Менее чем через полчаса адвокаты Fried, Frank были приглашены обратно за стол. Линч сказал, что, по его мнению, можно прийти к соглашению, которое устроило бы обе стороны. Он объяснил, что включение Майера в какое бы то ни было соглашение о неприкосновенности видится ему проблематичным, но Питт твердо настаивал на защите всех служащих банка, и Линч смягчился.
   Питт считал встречу успешной. Плечер и Майер подвергли Bank Leu серьезной опасности. По иронии судьбы, приказ Ливайна об уничтожении улик не обезопасил его, а, напротив, лишил банк – и его самого – защиты. Если бы не этот его просчет, банк, не рискуя подвергнуться судебному преследованию за препятствование отправление правосудия по законам США, мог бы просто признать, что один из его клиентов инициировал сделки и, сославшись на багамские законы о тайне вкладов, сохранить конфиденциальность вкладчика. Банк не сделал бы ничего противоправного, а КЦББ потратила бы долгие годы, пытаясь добиться от островных властей разглашения имени клиента в рамках местного законодательства. Но теперь, когда доказательства были уничтожены, вследствие чего банк стал уязвимым для вышеупомянутого обвинения, такой вариант развития событий исключался.
   Когда адвокаты складывали свои документы в портфели, Уонг и Фишер не устояли перед соблазном и попытались выведать у Питта имя клиента. Они были вне себя от любопытства. Но Питт не собирался так быстро вводить в игру свою козырную карту.
   «Не беспокойтесь, вы поймаете крупную рыбу», – заверил он их.
   Неожиданно вмешался Старк: «Того, о ком вы спрашиваете, лучше, черт побери, считать китом – Моби Диком».
 
   Сент-Эндрюс-плаза -это крошечный кусок тротуара в Манхэттене, спрятанный за устремленными ввысь зданиями муниципалитета и федерального суда на Фолитквер. Но когда нью-йоркские юристы говорят о Сент-Эндрюс-плаза, они имеют в виду одно – Манхэттенскую федеральную окружную прокуратуру, с давних пор считающуюся наиболее выдающимся, престижным и могущественным аванпостом министерства юстиции. Частично это объясняется сферой ее полномочий (она отвечает за федеральное судопроизводство в Манхэттене, Бронксе и южной части штата Нью-Йорк) и ее близостью к финансовому центру страны – Уолл-стрит. Исторически на площади[78] расследовалось подавляющее большинство наиболее запутанных дел о финансовых преступлениях, а также дела, связанные с организованной преступностью и торговлей наркотиками в Нью-Йорке.
   За многие годы и при разных федеральных прокурорах ведомство приобрело репутацию содружества осторожных и кристально честных профессионалов. Средства были так же важны, как и результаты, даже если это означало, что потенциально удачные, но базирующиеся на уликах, добытых не вполне легальным путем, дела не принимаются к рассмотрению. Даже самые молодые помощники федерального прокурора должны были соответствовать высоким стандартам. Рекламы избегали. Рудольф Джулиани, назначенный федеральным окружным прокурором в 1983 году, быстро и без ущерба для репутации ведомства провел ряд смелых новаций.
   С 1930– х годов, со времен Томаса Э. Дьюи, Манхэттен не знал федерального прокурора, подобного Джулиани, который приобрел общенациональную известность еще до вступления в должность. Будучи помощником федерального прокурора, чиновником № 3 в министерстве юстиции[79], Рейгана, Джулиани являлся одним из виднейших представителей администрации, который то и дело появлялся в выпусках новостей и ток-шоу, затрагивая различные аспекты гражданского и уголовного права. Словоохотливый, энергичный и открыто амбициозный, он приехал в Нью-Йорк, стремясь наложить на окружную прокуратуру собственный отпечаток.
   Он принял бразды правления организацией, в которой ощущалась хроническая нехватка молодых кадров. При его непосредственном предшественнике Джоне Мартине-младшем прокуратура держалась на плаву главным образом за счет ранее приобретенной репутации. Ее осторожность граничила с беспомощностью. Ее выдающееся положение осталось в прошлом. Джулиани немедленно сконцентрировал большую часть ресурсов и персонала на двух приоритетных направлениях, стопроцентно привлекательных для масс-медиа, – организованной преступности и наркотиках – и вскоре одержал ряд значительных побед. О них раструбили с характерной для Джулиани помпой; пресс-конференции на Сент-Эндрюс-плаза стали обычным делом. Джулиани дошел до того, что предпринял «тайную» вылазку в Бронкс якобы для покупки наркотиков. Арестов не последовало, но Джулиани превратил облаву в саморекламу, позируя перед фотокорреспондентами в черной кожаной куртке.
   Реакция прессы на все это была почти единодушно положительной и граничила с раболепством. Джулиани утверждал, что привлечение внимания к прокуратуре в значительной степени способствует предотвращению преступлений. Спорить с успехами организации, на счету которой была целая серия громких судебных разбирательств, завершившихся осуждением преступников, было трудно. Ее репутация улучшалась.
   Джулиани привнес в ведомство то, что многими воспринималось как католическое, даже иезуитское видение мира, отличающееся четким делением на правильное и неправильное, на друзей и врагов. Он, казалось, ставил знак равенства между преступлением и грехом, наказанием и искуплением, сотрудничеством и раскаянием. И он демонстрировал готовность идти на риск. «Я здесь не для того, чтобы выполнять безопасную работу, – сказал он в 1986 году. – Неудача не подстерегает только тех, кто ничего не делает. Я предпочитаю терпеть неудачу».
   Помощники федерального прокурора быстро адаптировались к новой системе, но чувствовали они себя в ней по-разному. Многих подход Джулиани воодушевлял, других он беспокоил. Решения теперь неизменно принимались с оглядкой на возможную реакцию прессы. Говорили о новом, «ковбойском» духе ведомства. Придуманный приверженцами старой системы, термин был несколько уничижительным, поскольку намекал на привычку сперва стрелять, а вопросы задавать потом.
   Новые веяния наглядно отразились на отделе мошенничеств. Когда Джулиани вступил в должность, отдел возглавлял Питер Роматовски, который был обвинителем на процессе по делу Уайненса, но тот вскоре объявил о своей отставке. Его преемником стал грубоватый, прямолинейный и тучный сотрудник прокуратуры по имени Чарльз Карберри.
   Все в ведомстве любили Карберри. Он был остроумным, забавным и любил посмеяться над собой. Его спокойный профессиональный подход к делу и неоспоримая честность импонировали традиционалистам. Он, как и Джулиани, был выходцем из католической среды, и его взгляды на преступление и наказание совпадали с воззрениями нового босса, Карберри вырос в Нью-Йорке, пытался поступить в университет Колгейта и в итоге закончил университет Сент-Джона в Куинсе. Он был редактором юридического обозрения в юридической школе Фордема, но когда он в первый раз подал заявление в Манхэттенскую федеральную прокуратуру, его не приняли. Прежде чем его взяли после повторного обращения, он проработал год в Skadden, Arps.
   Первый разговор с Линчем о следствии по делу Bank Leu, состоявшийся после того, как Майер получил повестки, не вызвал у Карберри особого интереса. Расследование случаев инсайдерской торговли не относилось при Джулиани к числу приоритетных направлений. Штат отдела мошенничеств, в ведении которого среди прочих правонарушений находились преступления с ценными бумагами, сократился, так как Джулиани перевел часть сотрудников в отдел по борьбе с организованной преступностью. В общем и целом Карберри был разочарован результатами слушаний по заведенным в ведомстве делам об инсайдерской торговле. По делу одного инвестиционного банкира из Morgan Stanley апелляционный суд постановил, что инвестиционный банкир или иной фидуциарий (доверенное лицо), передающий конфиденциальную информацию кому-то еще, кто непосредственно участвует в торгах, виновен в инсайдерской торговле, и это было большим шагом вперед. Тем не менее большая часть обвинительных приговоров была вынесена тем, кого Карберри считал «жуликоватыми» служащими, – главным образом рядовым машинисткам и секретаршам из адвокатских фирм и инвестиционных банков. Карберри разбирался в законодательстве о ценных бумагах и в фондовых рынках лучше всех в федеральной прокуратуре. Он знал, что торговля на внутренней информации приняла угрожающие размеры, но считал, что надзор за соблюдением соответствующих законов лучше оставить КЦББ.
   Впоследствии, однако, ситуация с Bank Leu завладела его вниманием. Тут, судя по всему, речь шла о систематическом злоупотреблении конфиденциальной информацией, представляющем собой реальную угрозу честности рынка. Через несколько недель после встречи в КЦББ Харви Питт и его коллеги посетили Сент-Эндрюс-плаза для обсуждения ситуации с позиций уголовного права. Роматовски, Карберри и адвокаты Bank Leu собрались в кабинете Роматовски, вскоре унаследованном Карберри, – в комнате, главным атрибутом которой был старинный дубовый стол, на протяжении многих лет переходивший от одного начальника отдела к другому. Сотрудники прокуратуры выслушали Питта и юристов КЦББ, после чего обсудили дело между собой.
   Обвинители не видели особого риска в защите банка иммунитетом, которой добивался Питт Их могли подвергнуть критике, но они знали, что без сотрудничества с банком на выяснение личности ключевого клиента могут уйти годы, если, разумеется, ее вообще удастся установить. Им редко выпадала возможность проникнуть в самое сердце сговора об инсайдерской торговле так быстро. Кроме того, выслушав Питта, они пришли к выводу, что дело против клиента будет гораздо более важным, чем любое возможное дело против банка. Джулиани, получив одобрение из министерства юстиции в Вашингтоне, уполномочил их вести переговоры о предоставлении иммунитета. Карберри дал Питту и Линчу указание приступить к подготовке соглашения.
   Переговоры о соглашении между банком и КЦББ заняли месяцы. КЦББ настаивала на пункте о лишении соглашения юридической силы в случае, если банк по той или иной причине откажется сообщить имя клиента. Питт утверждал, что от банка следует ожидать лишь жеста доброй воли» и что нельзя лишать его иммунитета, если багамские власти запретят ему нарушать тайну вклада. В результате верх одержала позиция КЦББ.
   Далее следовало просмотреть и проанализировать отчеты о сделках по счету Даймонда. Питту нужно было иметь что-то, что позволило бы ему доказать подлинность лица м-ра Икс. Да, он знал, что этого человека зовут Деннис Ливайн, но ему требовалось подтверждение того, что это именно тот Деннис Ливайн, который работает инвестиционным банкиром в Drexel. По предложению Роча, подчиненные Питта вели интенсивные поиски дополнительной информации или фотографии, которые помогли бы доказать подлинность лица клиента, но им никак не удавалось обнаружить что-либо подходящее. Питт не хотел контактировать с Drexel из боязни настроить фирму против следствия. В конце концов его помощники раздобыли экземпляр старого ежегодника Lehman Brothers с групповым снимком, на котором среди прочих был запечатлен Ливайн. Питт поручил им сделать подборку фотографий, включив в нее этот снимок. Питт привез фотографии на Багамы и попросил взглянуть на них всех служащих, которые когда-либо общались с Ливайном лично. «Есть ли среди этих людей мистер Даймонд?» – спрашивал он. Все без исключения указали на Ливайна.
   Помимо того, КЦББ хотела получить от Майера свидетельские показания под присягой для усиления версии по делу в будущем судебном разбирательстве или судебном запрете[80] против м-ра Икс. Потрясенный доставленными в «Уолдорф» повестками и усилением расследования, обеспокоенный своими связями с Кэмпбеллом и собственными сделками, Майер добился перевода обратно в Швейцарию. Он жил в одном из пригородов Цюриха. Питт настойчиво потребовал от Майера дать письменное обязательство быть свидетелем, и тот нервничал. Он сказал, что поступит так, как ему посоветует его адвокат.
   К концу февраля Питту стало ясно, что Майер, чувствуя себя в безопасности в далекой Швейцарии, тянет время. Наконец Питт предъявил ему ультиматум. «Слушай, – сказал он, – или ты участвуешь в соглашении, или нет. С тобой или без тебя, но мы его заключим». Питт напомнил Майеру, что тот рискует лишиться неприкосновенности. Майер по-прежнему был уклончив, но потом его адвокат внес определенность. Позвонив Питту, адвокат сказал, что его клиент отказывается давать показания.
   Поначалу адвокаты из Fried, Frank были огорошены. Зачем Майеру выходить из соглашения, если ему предлагают иммунитет в течение одного-двух дней дачи показаний? Ответ, судя по всему, крылся в таинственном переводе 5000 долларов в банк в горах Катскилл, запись о котором Майер заставил Плечера удалить из учета по его операциям. Деньги, как оказалось, были выплачены плотнику в Делхае, штат Нью-Йорк, который выполнил работу в зданиях, принадлежащих Кевину Барри. Это, по-видимому, связывало Майера с ВСМ и объясняло «проницательные» сделки Кэмпбелла и Барри, не подпадавшие под действие иммунитета, который планировалось предоставить Bank Leu. В этом Майер Питту так никогда и не признался. Майер, похоже, никогда полностью не доверял американским адвокатам или американской судебной системе, в которой те функционировали.
   К счастью, замена была найдена в лице Плечера, находившегося в то время в Лондоне. Линч наконец добился завершения переговоров, сказав, что он хочет «прекратить колдовство» и прийти к соглашению. Долгожданный документ был подписан 19 марта в 10 часов вечера. Он предусматривал скорейшую передачу в КЦББ банковских отчетов и допрос Плечера в пределах двух недель.
   Карберри и юристы КЦББ Конг, Соннентал и Фишер вылетели в Лондон и встретились с Плечером в лондонском офисе Fried, Frank. Плечер давал показания два полных рабочих дня и оказался намного более откровенным, чем, возможно, был бы уклончивый и скрытный Майер. Он подробно описал одержимость «мистера Даймонда» секретностью, его поведение при открытии счета, создание панамской корпорации, сделки, предшествовавшие предложениям о поглощении, снятия наличных со счета и уничтожение изобличающих документов. Плечер, бухгалтер по специальности, помнил все до мельчайших деталей. Хотя Плечер ни разу не назвал настоящее имя мистера Даймонда, упоминая о нем только как о «мистере Икс», он сказал, что это инвестиционный банкир, живущий в Нью-Йорке. КЦББ получила то, что хотела, и быстрое продвижение следствия произвело впечатление даже на Карберри.
   Теперь оставалось лишь рассекретить м-ра Икс. Питт сосредоточил свое внимание на проблеме тайны вкладов на Багамах. Существовала значительная вероятность того, что банку просто запретят разглашать имя Ливайна. Последний в свое время пригрозил подать на банкиров в суд, если те это сделают; Bank Leu, помимо того, мог стать объектом судебного преследования со стороны багамских властей.
   Адвокаты из Fried, Frank остановились на смелой стратегии: напрямую выйти на генерального прокурора Багамских Островов Пола Аддерли, избежав огласки и проволочек, связанных с получением разрешения на рассекречивание м-ра Икс судебным порядком. 7 мая делегация, в которую вошли представители КЦББ и министерства юстиции, посол США на Багамах, Питт, Роч и их багамские адвокаты, прибыла на аудиенцию. На Аддерли, видимо, произвело впечатление присутствие высокопоставленных представителей американских властей, но он, к явному неудовольствию Питта, запретил ему и Хочу участвовать в заседании.
   Тем не менее встреча оказалась плодотворной. Линч утверждал, что раскрытие отчетов по сделкам с ценными бумагами формально не является раскрытием «банковских операций», подпадающим под действие багамского статута о тайне вкладов. Аргумент об отделении сделок с акциями от операций с депозитами и наличными средствами казался несколько надуманным, но он получил решающую поддержку со стороны Bank Leu. Генеральный прокурор дал предварительное согласие. «Это не банковские, а брокерские операции», – сказал он, и Линч торжествующе согласился.
   Два дня спустя Питт получил копию письма Аддерли, в котором тот сообщал, что, по его мнению, раскрытие личности клиента банка не повлечет за собой судебного преследования со стороны багамских властей. Директоры Bank Leu провели заседание и приняли резолюцию, санкционировавшую раскрытие.
   Теперь все встало на свои места. В пятницу, 9 мая 1986 года, Питт снял трубку и позвонил Линчу, который сразу же подошел к телефону. Питт не стал тратить время на вступительные фразы.
   «Моби Дик, – сказал он, – это Деннис Б. Ливайн».
 
   В ту же пятницу, всего через несколько часов после того, как Питт назвал его имя – Лин Гу, Ливайн явился в манхэттенский небоскреб Gulf+Western на торжественный прием и предварительный показ нового детища кинокомпании Paramount – блокбастера «Супероружие» с Томом Крузом в главной роли. Его пригласили потому, что он был одним из представителей Esquire Inc. в сделке по поглощению ее Gulf+Western. (Что отнюдь не помешало ему торговать, используя внутреннюю информацию об этой сделке.)
   Как обычно, это был один из тех эффектных светских раутов, которые Ливайн просто обожал, – скопление сильных мира сего, которое подчеркивало его собственную причастность к богатым и влиятельным и давало возможность «засветиться» рядом с такими представителями корпоративной элиты, как Мартин Дэвис. Однако в тот вечер Ливайн был поглощен размышлениями о все более проблематичных контактах с Bank Leu. Днем ранее он позвонил Плечеру, который не ответил на звонок, и его переадресовали служащему более низкого ранга Эндрю Свитингу.
   «Я хочу перевести 10 миллионов долларов со своего счета в какой-нибудь банк на Каймановых островах», – сказал Ливайн.
   Свитинг смешался и пробормотал что-то невразумительное насчет того, что процедура перевода такой суммы ему точно не известна. Раздраженный Ливайн сказал, что он свяжется со своим багамским адвокатом и получит от него необходимые инструкции. Когда Ливайн, снабженный оными, перезвонил, Свитинг распорядился прислать их в письменном виде. Вот так: ни больше, ни меньше. Ливайн решил, что с Bank Leu ему больше не по пути. Он дал себе зарок, что в понедельник первым делом отправит в банк письменный приказ о выплате денег и перестанет иметь дело со все более непоследовательными швейцарскими банкирами.
   Требование Ливайна не застало врасплох ни банк, ни адвокатов из Fried, Frank. Когда звонок Ливайна был переадресован Свитингу, за спиной у молодого банкира стояли Питт и Роч. Ранее они дали ему указание тянуть время, если Ливайн попытается снять деньги со счета.
   Вот уже несколько месяцев было ясно, что продолжающееся расследование со стороны КЦББ и неспособность банкиров Bank Leu его расстроить вызывают у Ливайна все большую тревогу. Помимо того, он говорил Плечеру о новой схеме, которую он вынашивает, – «гениальном плане». Плечер не уловил всех деталей, но творение Ливайна напоминало взаимный фонд. Ливайн хотел привлечь деньги, разделить их на множество счетов, управляемых каким-нибудь швейцарским банкиром, и торговать с них с помощью последнего на собственной внутренней информации. «Гениальность» плана, утверждал Ливайн, состоит в том, что обилие счетов убедит КЦББ, что торговля осуществляется не инсайдером, а банковским служащим, являющимся проницательным биржевым игроком. В последнее время Ливайн делал явные намеки на то, что «гениальный план» можно претворить в жизнь не в Bank Leu, а в каком-нибудь другом банке.
   Теперь же, руководствуясь каким-то шестым чувством, Ливайн решил забрать свои деньги именно в тот момент, когда правительственное расследование подошло к концу. После рассекречивания м-ра Икс и сообщения о том, что Ливайн пытается изъять вклад, Линч понял, что для него и федеральной прокуратуры настало время решительных действий. Они не могли допустить, чтобы 10 млн. долларов ушли с Багам, иначе они могли потерять их навсегда.
   Линч позвонил Карберри, который в свою очередь поднял на ноги Томаса Дунана – следователя и специального представителя службы федеральных судебных исполнителей в отделе мошенничеств. Дунай, которому было далеко за 40, выглядел как боксер-любитель. Семь его родственников работали в подразделениях по обеспечению законности. Он и юристы КЦББ трудились круглые сутки весь уик-энд, составляя ходатайства о замораживании активов Ливайна, (для подачи в суд и в Bank Leu), в соотвествии с запретительной гражданско-правовой нормой и подготавливая ордер на его арест. Для экономии времени в качестве основания для ареста было указано лишь препятствование отправлению правосудия, благо у прокуратуры и КЦББ имелись на этот счет обстоятельные показания Плечера. Юристы КЦББ ознакомили Дунана с результатами следствия, и он подписал аффидевит[81], с изложением фактов по делу.
 
   В понедельник, 12 мая, в Bank Leu поступило письменное требование Ливайна о переводе 10 млн. долларов, и КЦББ безотлагательно подала документы о блокировании счета. Банк удержал деньги. Карберри и Дунай обратились к федеральному судье, и тот подписал ордер на арест. Дунай и Оги Кауфман, федеральный судебный исполнитель ростом шесть футов восемь дюймов, немедленно отправились на поиски Ливайна.
   Первым делом они нанесли визит в квартиру Ливайна на Парк-авеню. Лори открыла дверь и побледнела, когда Дунан представил себя и Кауфмана как представителей министерства юстиции. Она сказала, что муж уже ушел, но пообещала связаться с ним и поп

росить его позвонить в окружную прокуратуру.


   Мужчины поспешили в офис Drexel, но Ливайна не было и там. Судебным исполнителям сказали, что он должен быть на встрече с клиентом Drexel Рональдом Перельманом в доме-офисе последнего в центре города. Но в офисе Перельмана сообщили, что Ливайн еще не появлялся. Дунай вернулся на Сент-Эндрюс-плаза. Возможно, Ливайна предупредила жена. Имя Ливайна было немедленно введено в компьютерные списки таможенного управления США. Попытайся он бежать из страны, его бы задержали.
   Теперь события разворачивались быстрыми темпами. В 2 часа дня Линч позвонил Фреду Джозефу, секретарша которого сказала боссу, что на линии начальник управления по надзору КЦББ и что это срочно. Джозеф около 10 минут молча слушал, пока Линч сообщал ему о том, что Ливайн, по мнению КЦББ, совершал крупные сделки с использованием внутренней информации, украденной из Drexel и других фирм. Линч сказал, что Ливайн, судя по всему, сколотил группу сообщников – инвестиционных банкиров, у которых он покупал информацию. КЦББ намерена немедленно заявить об обвинениях против Ливайна и подать ходатайство о судебном запрете на снятие им денег со счета, продолжал Линч, добавив, что уголовные обвинения, вероятно, будут предъявлены, как только Ливайн будет арестован.
   Джозеф был потрясен. «Аэри, это звучит так, как будто он уже осужден, – сказал он. – Если он это совершил, то это ужасно. Что от меня требуется? Мы окажем любое содействие».
   По просьбе Линча Джозеф приказал опечатать кабинет, письменный стол и папки Ливайна. Он тут же позвонил Кею. «Они собираются арестовать Денниса», – сказал он ошарашенному начальнику Ливайна. Кей позвонил в офис Перельмана и узнал, что Ливайн так и не явился на встречу. Вскоре Джозефу позвонил председатель КЦББ Джон Шэд.
   «Мне жаль, что это ваш парень», – сказал Шэд.
   «Не извиняйтесь, – ответил Джозеф. – Вы делаете свою работу. Мы часто подозревали, что происходит нечто подобное, но у нас не было доказательств».
   А затем новость узнали все. Ровно в 2.46 пополудни начались звонки и заработали тикеры в брокерских фирмах, торговых залах и залах новостей по всей Америке.
   Ливайн объявился немногим позже, позвонив Кею с телефона-автомата. Ему пришлось кричать, чтобы быть услышанным в шуме транспорта.
   «Деннис, тебя ищут», – сказал Кей, готовый задать массу вопросов.
   «Знаю, знаю, – кричал Ливайн. – Это полное недоразумение. Меня пытаются смешать с дерьмом, уничтожить. Мне не дали возможности объясниться. Я не сделал ничего плохого».
   «Деннис, заткнись, замолчи. Тебе нужен адвокат», – посоветовал Кей.
   «Кто именно?» – крикнул Ливайн. О Питте, ясное дело, не могло быть и речи.
   Кей назвал Флома, Липтона и Артура Лаймена (из Paul, Weiss, Rifkind, Wharton&Garrison), которых знал по работе над поглощениями. Как только Ливайн положил трубку, Кей позвонил Джозефу. «Деннис говорит, что все это недоразумение», – сказал он.
   «Он по уши в дерьме», – ответил Джозеф.
   В тот вечер, в 5.30, Дунай и Карберри все еще были на работе, когда в кабинете Дунана зазвонил телефон.
   «Уф, это Деннис Ливайн. Я знаю, что вы меня разыскиваете, и думаю, что нам не мешало бы встретиться», – сказал Ливайн, голос которого, если учесть его незавидное положение, звучал на удивление беззаботно. «У вас, должно быть, для меня повестка или что-то вроде этого», – добавил он.
   Дунан настоятельно потребовал, чтобы Ливайн как можно скорее встретился с ним на Сент-Эндрюс-плаза. Несмотря на объявление о действиях КЦББ, Ливайн собирался посетить в тот вечер благотворительный бал в пользу больницы «Маунт Синай», но согласился заехать по пути в федеральную прокуратуру.
   Ливайн, отдав предпочтение «БМВ», а не еще более бросающейся в глаза «тестароссе», приехал один и припарковался на почти безлюдной улице рядом со зданием прокуратуры. В 7.30 вечера он расписался на входе.
   Дунан встретил его в холле шестого этажа и привел к Карберри, который сидел у себя в кабинете за большим письменным столом. Рядом стоял юрист КЦББ Питер Соннентал, специально прибывший из Вашингтона. Мятая и поношенная одежда Карберри, Дунана и Соннентала резко контрастировала с модным черным европейским костюмом, желтым галстуком от «Гермеса» и черными кожаными «мокасинами» от «Гуччи», которые были на Ливайне. Последний располагающе улыбнулся и протянул руку Карберри, словно его представили перспективному клиенту.
   Дунан быстро поставил его на место, «У меня ордер на ваш арест, – сказал он. – Мистер Ливайн, вы арестованы».
   «Вы имеете право хранить молчание…» – начал Карберри, и ошеломленный Ливайн смертельно побледнел. Дунай приказал ему наклониться вперед и положить ладони на стол Карберри, и Ливайн машинально подчинился. Дунай обыскал его в поисках оружия и велел выложить все из карманов. Затем Карберри положил на стол несколько документов Bank Leu за подписью Ливайна и пододвинул их Ливайну, чтобы тот на них взглянул. И Ливайн увидел, что Майер и Плечер, вопреки его указаниям, уничтожили не все документы, связывающие его с банковским счетом. «Вы хотите с нами сотрудничать, (Давать показания против сообщников и т.п.) ?» – спросил Карберри. Ливайн ответил, что он хочет поговорить со своими адвокатами. Дунай проводил Ливайна к телефону в холле и стоял рядом, пока тот звонил Артуру Лаймену, нанятому им в тот же день после разговора с Кеем. Ливайн знал Лаймена по сделке с Revlon, в которой тот представлял Revlon.
   В какой-то момент разговора Ливайн, все еще не до конца осознавая происходящее, повернулся к Дунану с трубкой в руке. «Что происходит? – спросил Ливайн. – Что со мной?»
   «Вы арестованы», – снова сказал Дунай.
   «Святые угодники, я арестован», – повторил в трубку Ливайн.
   Как только Ливайн закончил разговор, Лаймен позвонил Карберри и попросил отпустить Ливайна на ночь. Карберри отказал, мотивировав это тем, что на следующий день, когда Ливайну предъявят обвинение по первоначальной формулировке, (до заявления обвиняемого о своей невиновности или о том, что он не оспаривает обвинение), тот будет вправе просить об освобождении под залог. Карберри не хотел рисковать. Аресты известных бизнесменов, обвиняемых в преступных махинациях, зачастую были, если можно так выразиться, акциями в белых перчатках: задержанные соглашались сдаться в удобное для них время и немедленно вносили залог. Карберри полагал, что преступникам из числа «белых воротничков» слишком часто делают изрядные поблажки, недоступные менее влиятельным арестованным, обвиняемым в более заурядных преступлениях. К тому же он считал, что есть реальная опасность того, что Ливайн скроется.
   Была почти полночь, когда Дунай завершил процедуру ареста и отвел Ливайна в исправительный центр «Метрополитен» – федеральную тюрьму, примыкающую к зданию федерального суда на Фоли-сквер.
   Для Ливайна не было, казалось, ничего важнее его «БМВ». Он сказал Дунану, что его беспокоит, что машина всю ночь простоит на улице. Дунай любезно взял ключи и отогнал машину в ближайший муниципальный гараж. Он никогда прежде не водил такой дорогой автомобиль.
   В тюрьме Дунан подписал форму с обещанием забрать Ливайна в 9 часов утра. Ливайна увели и заперли в помещении для арестованных, где ему предстояло провести ночь в обществе двоих торговцев наркотиками. Наутро Ливайн выглядел усталым и изможденным, что Дунана не удивило. На его памяти мало кто спал в первую ночь в исправительном центре «Метрополитен».
   Ранее Уилкис похоронил все свои тревоги, связанные с Ливайном, сконцентрировавшись на работе в E.F.Hutton. В том году он самостоятельно провел ряд относительно небольших сделок, и Дэниел Гуд, глава отдела М&А, намекнул, что планирует сделать его директором-распорядителем. И даже в столь благоприятных обстоятельствах Уилкис, следуя примеру Ливайна, стремился развить свой успех. Он связался с «охотником за головами», который в свою очередь вступил в переговоры с двумя другими инвестиционными банками, «проталкивая» его на пост директора-распорядителя и обсуждая условия перехода. Уолл-стрит испытывала острую необходимость в инвестиционных банкирах с опытом Уилкиса.
 
   Когда 12 мая новость о подписании ордера на арест Ливайна стала всеобщим достоянием, Уилкис ехал на такси в аэропорт имени Ла Гардиа, чтобы лететь в Омаху. По прибытии в аэропорт он позвонил «охотнику за головами». У последнего, как и у всех на Уолл-стрит, в тот момент на языке вертелось одно – Деннис Ливайн.
   «В Drexel, возможно, появилась вакансия», – взволнованно сказал «охотник за головами».
   Уилкис был потрясен, хотя речь шла о событии, которое он много раз рисовал в своем воображении. Он улетел в Омаху, но никак не мог подавить панику и сосредоточиться. В тот же вечер он позвонил своей жене Эльзе, которая сказала, что видела Ливайна во второй половине дня. Тот забирал сына из Епископальной школы – привилегированной частной школы в Манхэттене, которую посещал и сын Уилкиса. Ливайн, пробираясь сквозь толпу женщин, пришедших за детьми, и то и дело заявляя, что его «ложно обвинили», выглядел бодрячком. Он едва ли не наслаждался своей внезапной дурной славой, сказала Эльза. Для Уилкиса это было уже слишком. Неужели Ливайн не понимает, что их будущее под угрозой? Он решил, что должен вернуться и поговорить с Ливайном.
   На следующий день Уилкис, сказавшись больным, прилетел в Нью-Йорк. Он сразу же позвонил Ливайну домой. Ливайн, которому в то утро было предъявлено обвинение, виновным себя не признал и был отпущен под залог в 5 млн. долларов. Он внес 100 000 долларов наличными и заложил квартиру и акции Drexel.
   «Приезжай-ка ты поскорее», – сказал Ливайн.
   Уилкис поймал такси и приехал к Ливайну. Дверь открыла Лори, которая, судя по внешнему виду, не спала всю ночь; глаза у нее были красные и опухшие от слез. Ливайн, на котором был кое-как надетый спортивный костюм, напротив, выглядел неунывающим, даже веселым.
   «Господи, Боб, ты можешь себе представить – они засадили меня в тюрьму. Боже, у меня были с собой деньги и записная книжка с телефонами и именем Айвена Боски чуть ли не на каждой, странице! У меня в кармане было девятьсот баксов». Но Ливайн уже вынашивал план.
   «Ты найдешь адвоката на Каймановых островах и дашь ему денег, чтобы он заявил, что это не твой, а его счет», – начал Ливайн, но Уилкис не желал играть в такие игры.
   «Слишком поздно, Деннис, – взмолился он. – Неужели тебе это не понятно? Все кончено».
   Уилкис пережил мучительную неделю: он не мог спать, был неспособен сконцентрироваться на работе и почти ничего не ел. Он ничего не рассказал жене о собственном участии в аферах, но она и так знала, насколько тесно он общается с Ливайном. Она настояла на том, чтобы он связался с адвокатом, и Уилкис позвонил своему двоюродному брату, который работал в Piper&Marbury, одной из ведущих адвокатских фирм Балтимора. Он не сказал всей правды, признав только, что у него были кое-какие «дела» с Ливайном, которые его беспокоят. Двоюродный брат устроил ему встречу с одним нью-йоркским адвокатом, назначенную на вторник.
   Между тем, вопреки всякой логике, Уилкис согласился снова встретиться с Ливайном в понедельник. Чтобы исключить возможность тайного наблюдения и подслушивания, они встретились у гаража на Пятьдесят шестой Западной улице, где Уилкис держал свой автомобиль. Они сели в машину и поехали в произвольном направлении. Уилкис был настолько одеревенелым, что его могла остановить полиция: он ехал со скоростью всего 15 миль в час.
   «Ты ужасно выглядишь», – бодро начал Ливайн. «Я был в тюрьме, и ничего, а на тебе лица нет. Все это чепуха, – продолжал он. – Пока ты знаменит, все это че-пу-ха». Он был под впечатлением того обстоятельства, что «Уолл-стрит джорнэл» в прошлый четверг посвятила ему статью на первой полосе с рисунком художника. Он велел Уилкису остановиться у тротуара возле газетного киоска и выскочил из машины.
   «Я слышал, что я на обложке „Ньюсуик“», – сказал он и вскоре вернулся, размахивая последним номером. Но он был разочарован. О нем говорилось в материале на первой странице, озаглавленном «Алчность на Уолл-стрит», но на обложке были изображены руки, тянущиеся к куче денег, а не Ливайн. Фотография Ливайна была глубоко внутри журнала.
   «Я готов сдаться, – сказал Уилкис, как только Ливайн оставил журнал в покое. – Что они знают?»
   «Понятия не имею» – сказал Ливайн.
   «Мое имя всплыло?»
   Ливайн снова ответил, что не имеет представления, и добавил: «Не нанимай адвоката. У меня лучшие в мире адвокаты, и мы намерены бороться. Я буду молчать, как могила». Сделав паузу, он продолжил: «Если я заговорю, русский всадит мне пулю в голову. Тебе же с этим не справиться. Ты расколешься. Но не я. Я крепкий орешек».
   Далее Ливайн изложил новый план. Он признается и укажет на Уилкиса как на источник информации. Но он скроет тот факт, что Уилкис торговал, используя внутреннюю информацию, на собственный оффшорный счет. «Нас отправят в тюрьму. Это будет одна из этих тюрем вроде загородного клуба. Мы будем товарищами по комнате, будем играть в теннис и загорать. Потом мы отправимся на Каймановы острова и будем жить на твои деньги», – сказал Ливайн.
   «Деннис, чем все это кончится?» – в отчаянии спросил Уилкис.
   На следующий день Уилкис встретился с адвокатом, рекомендованным ему двоюродным братом, и, не выдержав, признался в содеянном. «Я не хочу бороться», – сказал Уилкис. Адвокат незамедлительно направил его к адвокату по уголовным делам Гэри Нафталису, бывшему помощнику федерального прокурора, а ныне партнеру в нью-йоркской фирме Kramer, Levin, Nessen, Kamin 8c Frankel. Уилкис, временами рыдая, рассказал Нафталису практически обо всем, включая оффшорный счет и вербовку Рэндла Секолы. Нафталис настоятельно попросил Уилкиса больше не разговаривать ни с Ливайном, ни с Секолой.
   Однако по прошествии стольких лет преодолеть влияние Ливайна оказалось не так-то просто. Тот вскоре позвонил, и Уилкис, пытаясь найти в себе силы сопротивляться, все же ответил на звонок.
   «Деннис, нам не о чем говорить», – сказал он, но Ливайн напирал на то, что у него есть более детальный план конечного обустройства на Каймановых островах. Уилкис Прервал его.
   «В газетах сообщается, что расследование еще не закончено. Репортеры намекают на то, что твои сделки – еще цветочки по сравнению с тем, что вскроется позднее. Я не собираюсь осложнять свое положение. На этом наше с тобой общение заканчивается».
   Ливайн, казалось, был потрясен и обижен реакцией Уиллиса. «О, Боб, – сказал он, – ты хочешь сказать, что после всего, через что мы вместе прошли, мы больше не друзья?»
   И все же Уилкис позвонил Ливайну в День памяти Павших в войнах и в следующую пятницу; при этом он говорил, что ему просто интересно, как у Ливайна идут дела.
   «Я держусь», – отвечал Ливайн, но выдержка, судя по всему, ему изменяла. Он явно был на грани отчаяния, когда попросил Уилкиса позаботиться о его жене, если его посадят. Особенно он разволновался в пятницу.
   «Я люблю тебя, как брата», – несколько раз сказал он Уилкису. «Я буду разорен, – продолжал он. – Мне насрать на бизнес. Все свои большие сделки, мать их, я уже заключил. Но моя жизнь утратила смысл. Я не увижу, как мой сын станет бар-мицвой». Впервые за все время общения с Уилкисом Ливайн чуть не плакал.
   Уилкис ничего не сказал Нафталису ни об обмене звонками с Ливайном, ни о еще одном звонке. Через два дня после ареста Ливайна Уилкису позвонил Секола, бывший сотрудник Lazard, которого он в свое время вовлек в круг инсайдеров. «Нам есть о чем беспокоиться?» – осведомился встревоженный Секола.
   «Мне есть, – ответил Уилкис. – Моя жизнь, вероятно, кончена. Но я защищу тебя». Секола сказал, что скоро приедет в Нью-Йорк, так как летом он будет работать в Dillon, Read. Уилкис пообещал, что они встретятся.
 
   Секола приехал 4 июня. В тот день Уилкис посетил праздничный ужин отдела М&А Hutton, но не мог есть. И так худощавый благодаря бегу трусцой, он после ареста Ливайна сбросил еще 15 фунтов и выглядел истощенным. Он стал посещать терапевта. Уйдя при первой же возможности, он взял такси и поехал в ресторан на пересечении Семьдесят седьмой улицы и Бродвея, где встретился с Секолой. Они пошли на восток, в Центральный парк, где в сгущающихся сумерках их никто бы не заметил.
   «Я должен беспокоиться?» – тревожно спросил Секола.
   «Деннис Ливайн знает, кто ты», – угрожающе произнес Уилкис.
   «Но они не смогут ничего доказать, не так ли? – спросил Секола. – Вы ведь не выдадите меня, правда?»
   «Рэнди, мне конец, – устало ответил Уилкис. – Я надеюсь, что о тебе никто не узнает, но лгать я не буду. Я не могу лжесвидетельствовать под присягой».
   Секола помолчал. «Вы могли бы сказать часть правды», – сказал он.
   «Рэнди, от этого не будет толку. Ливайн все знает про тебя».
   «Послушайте, – сказал Секола. – Если вы и я будем отрицать то, что скажет он, нас будет двое против одного».
   «Извини, но я не буду лгать», – настаивал Уилкис. Обуреваемые мрачными мыслями, они покинули парк.
   Следующий день был последним днем занятий в «Брэрли скул», и дочь Уилкиса Александру, исключительно талантливую юную пианистку, чествовали на собрании. Когда Уилкис вошел в аудиторию, он вдруг осознал, что не может занять место среди других родителей. Вместо этого он встал позади. Когда программа началась, он расплакался. Сквозь слезы он видел свою дочь, раскрасневшуюся от волнения по случаю окончания учебного года, – олицетворение невинности. А теперь ему предстоит разрушить ее молодую жизнь. Он выбежал из зала.
   12 мая примерно в 5 часов вечера в кабинете Айлана Рейча зазвонил телефон. «Ты слышал о Деннисе? – спросил, задыхаясь, его друг из Goldman, Sachs. – Он обвиняется в инсайдерской торговле. Это на ленте».
   Рейч оцепенел. Именно в тот вечер он ожидал увидеть Ливайна на благотворительном балу в пользу «Маунт Синай». Он нажал на рычаг, набрал номер библиотеки фирмы и запросил копию тикерного сообщения. Сидя в такси по дороге домой, он принялся восстанавливать в памяти их совместные с Ливайном аферы, которым он в свое время столь решительно положил конец. Он не паниковал; события казались слишком отдаленными. И он утешался мыслью, что за свои «услуги» он не взял у Ливайна ни цента.
   Но теперь Рейч чувствовал все большую тревогу. Каждый вечер он поспешно выходил из дома, чтобы купить «Нью-Йорк Таймс» в 10 часов, сразу же по поступлении в ближайший киоск свежего номера. Он вставал рано утром, чтобы купить «Уолл-стрит джорнэл», которую просматривал в Поисках любых намеков на расширение расследования. С Ливайном он не общался.
   Когда несколько дней спустя Рейч улетел в Лос-Анджелес для встречи с клиентом, испытываемые им напряжение и тревога достигли критической точки. Он стал рисовать себе картины собственного разоблачения и общественного позора. Все его старые тревоги и опасения разгорелись вновь, угрожая сломить его психику. Едва ли отдавая себе отчет в своих действиях, он взял напрокат автомобиль, начал бесцельно ездить по Лос-Анджелесу и в конце концов выехал на извилистую горную дорогу высоко над Тихим океаном. Рейч резко вывернул руль, нажал на газ и понесся навстречу пропасти.
   Только в последний момент мысли о семье спасли его от самоубийства. Он притормозил, резко свернул на дорогу и остановился. Он навалился на руль, глотая слезы. Как-нибудь, поклялся он, он выпутается из этой передряги.
   Узнав о выдаче ордера на арест Ливайна, Соколоу поспешил встретиться с Дэвидом Брауном, инвестиционным банкиром из Goldman, Sachs, которого он ранее привлек к участию в сговоре, на квартире последнего. В свое время Соколоу получил от Ливайна 125 000 наличными – мизерную часть тех миллионных прибылей, которые принесли сообщенные им сведения. Из них 27 500 долларов он заплатил Брауну. Охваченные паникой, двое молодых людей взяли остатки денег, полученных от Ливайна, разорвали их на мелкие кусочки и спустили в унитаз.
   Как только Сигел пришел в себя от шока, испытанного от известия о том, что КЦББ обвинила в инсайдерской торговле Ливайна, а не его, он вышел из телефонной будки в Национальном аэропорту и вылетел ближайшим рейсом в Нью-Йорк. Войдя в свой кабинет в Kidder, Peabody, он позвонил Бобу Фримену в Goldman, Sachs.
   «Он явно проделывал все это не один, – сказал Фримен о Ливайне. – Кто еще, по-твоему, в этом замешан?»
   Они обсудили возможные варианты, а потом Сигел осмелился высказать то, о чем было страшно подумать: «Ты же не считаешь, что он контактировал с Боски, не так ли?»
   «О, нет, ни в коем случае, – твердо сказал Фримен. – Айвен Боски ни за что не стал бы якшаться с каким-то там Деннисом Ливайном».
   Ближе к вечеру того дня, когда арестовали Ливайна, вскоре после того как Боски заявил своим служащим, что он никогда не слышал о Ливайне, ему позвонил Малхирн.
   «Каково определение арбитражера?» – спросил Малхирн.
   Боски ничего не ответил, и Малхирн выложил перл собственного остроумия.
   «Это тот, кто никогда не слышал о Деннисе Ливайне, не видел его и не говорил с ним!»
   Малхирн разразился смехом. Боски промолчал.
 


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   34




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет