Практический смысл


Глава 9. Объективность субъективного



бет14/33
Дата16.07.2016
өлшемі3.42 Mb.
#202751
түріКнига
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   33

Глава 9. Объективность субъективного


Социальный строй и служащее ему опорой распреде­ление капитала способствуют своему увековечению уже са­мим своим существованием, т. е. тем символическим эффек­том, который они производят, утверждая себя публично и официально и оказываясь тем самым (не)узнанными и при­знанными. Вследствие этого социология не может, по завету Дюркгейма, «трактовать социальные факты как вещи», не упуская из виду всех их аспектов, связанных с тем, что в самой объективности социальной жизни они являются объек­тами познания (пусть даже — неузнавания). Ей приходится вновь включать в полную характеристику своего объекта те первичные представления о нем, которые поначалу она дол­жна была разрушить, добиваясь «объективной» характерис­тики. Поскольку индивиды и группы объективно опреде­ляются не только тем, чем они являются, но также и тем, чем они считаются — своей воспринимаемой сущностью, кото­рая может плотно зависеть от их действительной сущности, но никогда к ней не сводится, — то социология должна при­нимать в расчет оба вида собственности, объективно им при­сущих: с одной стороны, материальная собственность, кото­рая (как в случае тела, подобного любому другому объекту физического мира) может быть исчислена и измерена, а с дру­гой стороны, собственность символическая, которая есть не что иное, как та же материальная собственность, поскольку ее предметы воспринимаются и оцениваются в своих взаимо­отношениях, т. е. как различительные свойства1.

1 Разумеется, в этом непременном разграничении есть доля фикции: действительно, наука может познавать реальность, только используя орудия классификации и производя осознанным и конт­ролируемым способом такие же классификационные операции, что и обычная практика. Те, кто считает критику индивидуальных пред­ставлений условием доступа к «объективной» действительности, совершенно недоступной для обыденного опыта (как пишет Дюркгейм, «мы полагаем плодотворной ту мысль, что социальную жизнь должно объяснять не концепциями тех, кто в ней участвует, а глу­бинными причинами, ускользающими от сознания»), могут, конеч­но, заметить, как и сам Дюркгейм, что эту «действительность» только и можно познать путем применения логических инструментов. И все-таки нельзя отрицать особенное сходство между физикализмом и позитивистской тенденцией рассматривать классификации либо как произвольно-«операторные» членения (вроде возрастных групп или стратификации по уровню доходов), либо как простую фиксацию «объективных» разрывов, наблюдаемых в форме дисконтинуальности распределений или перегибов кривой на графике.

267

Подобная внутренне двойственная реальность требу­ет преодолеть альтернативу, в которой замыкается наука об обществе, — альтернативу социальной физики и социаль­ной феноменологии. Социальная физика, зачастую реали­зуемая в форме объективистского экономизма, стремится уловить совершенно недоступную для повседневного опы­та «объективную реальность» путем анализа статистичес­ких отношений между распределениями материальной соб­ственности, количественно выражающими распределение капитала (в разных его видах) между соперничающими за его присвоение индивидами. Что же до социальной фено­менологии, фиксирующей и дешифрующей те значения, ко­торые агенты вырабатывают в качестве таковых при диф­ференциальном восприятии предметов той же самой соб­ственности, превращая их тем самым в различительные знаки, то она может обрести свое воплощение и свой пре­дел в своеобразном социальном маргинализме: при этом «социальный порядок» сводится к коллективной класси­фикации, получаемой при сложении классифицирующих и классифицируемых суждений, посредством которых аген­ты классифицируют мир и самих себя, или, если угодно, при собирании воедино тех представлений (мысленных), ко­торые одни люди составляют о представлениях театраль­ных, которые дают им другие люди, а также тех психичес­ких представлений, которые те составляют о них.



268

Противопоставление механики силовых от­ношений и феноменологии или кибернетики смысловых отношений более всего очевидно — и с очевидностью бесплодно — в теории социаль­ных классов. С одной стороны, имеются строго объективистские подходы, такие как экономичес­кий аспект марксистской теории, и они ищут принцип определения классов в таких свойствах, которые никак не связаны с восприятием и по­ступками агентов (не говоря уже о том, что по­рой классы просто отождествляются с группами населения, поддающимися подсчету и отделенны­ми друг от друга реально прочерченной грани­цей)2; с другой стороны, имеются подходы субъективистско-номиналистские, будь то веберовская теория «статусной группы», придающая особое значение символическим особенностям, образующим стиль жизни; или эмпирические ис­следования, стремящиеся выяснить, существуют ли классы — а если да, то в каком виде — в пред­ставлении самих агентов; или же всевозможные формы социального маргинализма, который, возводя в структурный принцип господства и зависимости прямые акты власти и покорности,



2 Если оставить в стороне экзистенциальные вопросы, кото­рыми мучаются подростки из буржуазных семей («Я мелкий бур­жуа или крупный? Где кончается мелкая буржуазия и начинается крупная?»), и стратегические вопросы тех, кто хочет сосчитать (и заранее вычислить) своих союзников и противников, «устроить перекличку» и «наклеить ярлыки» (это называется «каталогизи­ровать» — вообще-то хороший перевод греческого kathègoresthai), — то вопрос о «реальных» границах между группами в социаль­ной практике почти всегда оказывается связан с административной политикой: администрация лучше социологов знает, что принад­лежность к любому классу, даже к самым формально-статистичес­ким классам вроде возрастных, влечет за собой некоторые «пре­имущества» или обязанности — скажем, право на пенсию или же воинскую повинность; а следовательно, границы между выделяе­мыми таким образом группами оказываются предметом борьбы (на­пример, борьбы за пенсию с шестидесяти лет или за приравнива­ние той или иной категории вспомогательного персонала к персо­налу основному), а классификации, устанавливающие эти грани­цы, представляют собой орудия власти.

269

представляет себе социальный мир, подобно фи­лософам-идеалистам, «как представление и волю», сближаясь при этом с политическим спонтанеизмом, который мыслит себе социальный класс (и в частности пролетариат) как нечто возникающее прямо из ничего3.

Объективистский подход постигает «объективную» суть классовых отношений как отношений силовых лишь ценой разрушения всего того, что способно придать гос­подству внешнюю легитимность; при этом он грешит необъективностью, забывая включить в свою теорию со­циальных классов ту первичную истину, в борьбе с кото­рой она и строилась, в частности, тот покров символичес­ких отношений, без которого в ряде случаев классовые отношения не могли бы реализовать свою «объективную» истинную сущность отношений эксплуатации. Иными сло­вами, он упускает из виду, что непризнание истинной сущ­ности классовых отношений составляет неотъемлемую часть истины этих самых отношений. Когда произвольные различия, фиксируемые в статистических распределениях собственности, воспринимаются в зависимости от схем вос­приятия и оценки, объективно согласованных с объектив­ными структурами, и поэтому признаются легитимными, то они становятся знаками (естественного) отличия, функцио­нирующими как символический капитал и способными обес­печить ренту за отличие, тем более высокую, чем более они дефицитны (или, наоборот, менее доступны, «зауряд­ны», распространены, «вульгарны»). Действительно, цен­ность того или иного свойства, позволяющая ему функцио­нировать как символический капитал, определяется, во­преки очевидности, не той или иной внутренней характери-

3 Отдельное место следует отвести тем, кто небескорыстно держится точки зрения социальной физики и, опираясь на объек­тивную континуальность большинства распределений, отрицает за социальными классами всякую реальность, кроме реальности эв­ристических понятий или статистических категорий, произвольно задаваемых исследователем, — каковой один лишь и виноват, по их мнению, в дисконтинуальности, проникающей в реальный кон­тинуум.

270

стикой данных практик или имуществ, но их маргинальной ценностью, которая зависит от их количества и законо­мерно имеет тенденцию к убыванию по мере их умножения и более широкого распространения4. Возникая в борьбе, где каждый агент является для другого одновременно и безжалостным конкурентом, и высшим судией (в терминах старинной альтернативы, он ему одновременно и lupus, и deus), символический капитал или гарантирующие его зва­ния могут быть защищены — особенно при инфляции — так­же лишь постоянной борьбой за то, чтобы сравняться и отож­дествиться (либо реально, скажем, через брачный союз или всевозможные формы публичного альянса или официаль­ного приобщения, либо символически) с непосредственно более высокой группой и отмежеваться от группы непо­средственно более низкой.

Описанный у Пруста мир салонов и снобиз­ма — прекрасная иллюстрация такой борьбы, где индивиды и целые группы стараются изменить в свою пользу общий порядок предпочтений — производную от всего комплекса суждений, не­прерывно сталкивающихся и накапливающихся на рынке символических ценностей. Престиж того или иного салона (или клуба) зависит от его строгой исключительности (в него нельзя допус­тить малозначительное лицо, не потеряв в соб­ственной значительности) и от «достоинства» принимаемых в нем лиц, которое само измеряет­ся «достоинством» других салонов, где их при­нимают; рост и падение акций на такой светской бирже, фиксируемые в светской хронике, изме­ряются по двум этим критериям, т. е. на основа­нии множества мелких оттенков, для восприя­тия которых нужен наметанный глаз. В мире, где все расклассифицировано, а потому и само служит орудием классификации, — скажем, мес­та, где следует показываться (шикарные рестора­ны, скачки, лекции, выставки), памятники и спек-

4 О борьбе вокруг дворянских или ученых титулов см.: Bourdieu P. La Distinction. — Op. cit. — P. 180-185.

271

такли, которые следует посмотреть (Венеция, Флоренция, Байрейт, русский балет), наконец, за­крытые собрания, куда нужно иметь допуск (ши­карные салоны и клубы), — в таком мире только безупречное владение классифицирующими при­знаками (причем как только они становятся слиш­ком широко известными, арбитры изящного вку­са немедленно «деклассируют» их и объявляют «старомодными») позволяет получить наилуч­шую отдачу от инвестированного в свет капита­ла и, как минимум, не допустить, чтобы тебя причислили к какой-нибудь низко котируемой группе5.

Развертываясь в самом сердце однородных (по край­ней мере, на посторонний взгляд) пространств, производя различия как бы ex nihilo, подобная борьба опровергает консервативную философию истории, отождествляющую упорядоченность с различиями, которые порождают энер­гию (т. е., согласно либеральным верованиям, творческую энергию, предприимчивость и т. д.), и горько обличающую всякую угрозу социальным различиям как энтропию, впа­дение в гомогенность, недифференцированность, индиффе­рентность. Такой «термодинамический» взгляд на мир, ис­точник страха перед «нивелировкой», случайным распре­делением, распадом форм в «усредненности» и «массе», уживается с мечтой о существовании буржуазии без проле­тариата, воплощенной сегодня в теории «обуржуазивания рабочего класса» или же расширения среднего класса до

5 Можно взять в качестве примера и любой отдельный мирок в поле культурного производства — скажем, мир живописи, где цен­ность каждого художника определяется аналогичной игрой беско­нечно отражающихся друг в друге суждений; безупречное понима­ние «игры» (у которой имеются «правила» только для тех, кто из нее исключен, — и именно по этой причине) — как вести себя с критиками, торговцами, другими художниками, какие слова им го­ворить, с кем водиться, а кого избегать, в каких местах (в частно­сти на каких выставках) бывать, а от каких держаться подальше, через какие все более и более узкие группы проходить, — все это принадлежит к числу непременнейших условий накопления той доверительной ценности, которая и делает человека известным.

272

самых пределов социального универсума, — теории, кото­рую питает идея, что при сокращении различий социальная энергия, т. е. в данном случае классовая борьба, также убы­вает. На самом деле, вопреки очевидностям физикализма — согласно которому на шкале непрерывного распределения социальные различия тем мельче, чем больше близость аген­тов в распределении, — видимые различия не совпадают с различиями объективными, и вполне может статься, что социальное соседство, где локализуется последнее остав­шееся различие, является также и точкой сильнейшего со­циального напряжения.

В социальном пространстве минимум объективной ди­станции может совпадать с максимумом субъективной: по­мимо прочего, это оттого, что наиболее близкий «сосед» более всего и угрожает социальной идентичности, т. е. отличности агента (а также оттого, что в процессе взаимо­подгонки надежд и возможностей именно ближайшее со­седство становится главной ареной субъективных притя­заний). Логике символического свойственно преобразовы­вать бесконечно малые различия в различия абсолютные — «все или ничего»: такой эффект, в частности, производит юридическая граница или numerus clausus (особенно оче­видная при проведении конкурсов), когда между двумя неразличимо близкими величинами (законный наследник и бастард, старший и младший, последний из принятых по конкурсу и первый из провалившихся) устанавливается абсо­лютное и устойчивое отличие, тогда как прежде здесь имел­ся континуум, соединенный разного рода разрывами в за­висимости от различных отношений. Борьба за абсолют­ное, предельное различие скрадывает те родовые свой­ства — принадлежность к одному роду, классу, «объектив­ную» солидарность, которые существуют лишь на взгляд стороннего наблюдателя и которые «политизация» масс старается довести до сознания агентов, преодолев действие конкурентной борьбы. Действительно, целью в конкурент­ной борьбе является не устранить классификацию или пре­образовать ее принцип, а лишь изменить чье-либо положе­ние в рамках этой классификации; поэтому в ней предпо-

273

лагается молчаливое признание этой классификации, по­этому такая борьба разделяет близких, соседей, людей по­добных друг другу, и образует эффективнейшую антитезу той борьбе против другого класса, в которой собственно и образуется класс.

Причина того, что символическая борьба тяготеет к замыканию в пределах ближайшего соседства и способна порождать лишь революции местного масштаба, еще и в том, что, как мы уже видели, свой предел она находит в институционализации признаков социального признания и харизматических грамот типа дворянских титулов или уни­верситетских дипломов — объективированных знаков ува­жения, требующих соответственных знаков уважения к себе; это действенные и показные орудия, имеющие своим результатом продемонстрировать не только чье-либо соци­альное положение, но и коллективное признание, которым этот человек пользуется уже в том смысле, что имеет право подобным образом выставлять напоказ свою значитель­ность. Из такой официальной признанности вытекает пра­во и долг («положение обязывает») официально и публично выставлять напоказ официально кодированные и гаранти­рованные знаки отличия (скажем, награды), соответство­вать своему рангу через положенные ему символические практики и атрибуты. «Статусные группы» всего лишь при­дают этим стратегиям отличия институциональную, порой даже закодированную форму, строго контролируя обе фун­даментальные операции социальной логики — объедине­ние и разделение, благодаря которым может возрастать или сокращаться узость, а тем самым и символическая ценность группы; и так бывает не только в собственно символичес­кой сфере, где регламентируется использование символи­ческих атрибутов, делающих видимыми различия между людьми и проявляющих их принадлежность к тому или ино­му рангу (т. е. отличительных знаков символического бо­гатства, таких как одежда или жилище, или же эмблем со­циального признания, таких как любые атрибуты закон­ной власти), но и на уровне реальных обменов — таких как брак, обмен дарами или угощениями или даже простая тор-

274

говля, — где может потребоваться в той или иной форме взаимоидентификация или по крайней мере взаимопризна­ние. Институционализированные стратегии отличия, с по­мощью которых «статусные группы» стремятся сделать постоянным и как бы естественным, т. е. легитимным, свое фактическое неравенство, символически подчеркивая эф­фект отличия, связанный с самим фактом занятия редкого положения в социальной структуре, — это и есть самосо­знание господствующего класса.

В любом социальном мире каждый агент обязан ежеми­нутно считаться с тем, какая доверительная ценность ему предоставлена; она определяет, что он может себе позво­лить, т. е., помимо прочего, какие блага (имеющие свою иерархию) он может получить во владение и какие страте­гии он может применять, — причем, чтобы быть признан­ными, т. е. символически эффективными, они должны рас­полагаться ровно на нужном уровне, не выше и не ниже. Основой же важнейших различий, действующих в симво­лических практиках, является степень их объективиро­ванности в статусных барьерах, санкционированных юри­дическими границами, которые ставят реальное препят­ствие для устремлений индивида, а не просто указывают чисто статистические границы. Судя по всему, роль симво­лических стратегий, равно как и объективные шансы их эффективности, закономерно возрастает при переходе от обществ, где межгрупповые границы имеют форму границ юридических, а проявления социальных различий регули­руются настоящими законами против роскоши, — к таким социальным мирам, где (как в случае американского сред­него класса, описываемого в теориях интеракционизма) объективная неопределенность доверительной ценности не препятствует и даже благоприятствует претензиям (т. е. несоответствию между самооценкой субъекта и его молча­ливой официальной оценкой извне) и тем стратегиям бле­фа, которыми они пытаются реализоваться6.

6 Видение социального мира, предлагаемое интеракционизмом, соответствует миру с очень низко институционализированным символическим капиталом — миру городского среднего класса, с его множественными, перепутанными (например, среди обладателей «средних» дипломов об образовании) и переменчивыми иерархия­ми, где к этой объективной неопределености прибавляется еще недостаточное знакомство людей друг с другом и, соответственно, отсутствие даже минимального знания наиболее «объективных» социально-экономических характеристик друг друга.

275

Фактически институционализация отличия, т. е. его закрепление в прочной и устойчивой реальности вещей и институций, идет рука об руку с его инкорпорацией, обра­зующей вернейший путь к натурализации. Воспринятые и усвоенные с раннего детства как сами собой разумеющие­ся, эти различительные диспозиции обладают всей видимо­стью природности с ее естественными отличиями, а нера­венство между людьми как бы в себе самом заключает свою легитимацию. При этом рента за отличие еще и удваивает­ся в силу того, что идея высшего (максимально прибыльно­го) отличия ассоциируется с легкостью и естественностью изысканного поведения, т. е. с его минимальной себестои­мостью. Поэтому не только так называемая «естественная» изысканность (хотя само слово «изысканность» говорит о том, что она существует лишь внутри и благодаря отноше­нию, отличающему ее от более «заурядных», т. е. статисти­чески более распространенных диспозиций), но и легити­мирующая театральность, всегда сопровождающая отправ­ление власти, распространяется на все практики, в частно­сти на потребление, которое оказывается дистинктивным, даже и не стремясь к изысканности. Стиль жизни власть предержащих сам способствует их власти, делающей та­кой стиль возможным, поскольку реальные предпосылки его возможности остаются неизвестными и он может воспри­ниматься не только как законное проявление власти, но и как основа ее легитимности. «Статусные группы», осно­ванные на том или ином «стиле жизни» или «стилизации жизни», представляют собой, вопреки Максу Веберу, не какой-то род групп, отличный от классов, но господству­ющие классы, отрицающие себя — если угодно, сублими­рованные и тем самым легитимированные.



276

Возражая механистическому объективизму, следует указать на то, что у символических форм есть своя логика и своя эффективность, которые придают им относительную автономию по отношению к объективным условиям, про­являющимся в распределениях; а отвечая маргиналистскому субъективизму, следует напомнить, что социальный поря­док, в отличие от результатов голосования или рыночной цены, образуется не просто механическим сложением инди­видуальных предрасположенностей. При определении кол­лективной классификации и иерархии доверительных цен­ностей, которыми обладают индивиды и группы, не все суж­дения имеют равный вес, так что господствующие классы имеют возможность установить наиболее благоприятный масштаб предпочтений для своих продуктов (в особеннос­ти потому, что у них почти монопольная власть над соци­альными институтами типа образовательной системы, ко­торыми устанавливаются и официально гарантируются общественные ранги). Кроме того, представление, состав­ляемое агентами о своем и чужом положении в социальном пространстве (а равно и то представление о нем, которое они сознательно или бессознательно выражают своими практиками или свойствами), вырабатывается системой схем восприятия и оценки, которая сама есть инкорпориро­ванный продукт того или иного социального положения (т. е. некоторого положения в распределениях материаль­ной собственности и символического капитала) и опирает­ся не только на показатели коллективного суждения, но и на объективные индикаторы реально занимаемого в рас­пределениях положения, которое уже учитывается в этом коллективном суждении. Даже в предельном случае «све­та» — этого особо благоприятного места для символичес­ких биржевых игр — ценность того или иного индивида или группы не настолько исключительно зависит от светских стратегий, как пишет об этом Пруст: «наружный облик человека есть порождение наших мыслей о нем»7. В симво-



7 Пруст М. По направлению к Свану. — М., 1973, — С. 48. (Proust M. A la recherche du temps perdu. — Paris: Gallimard (Pléia­de). — T. 1. — P. 19.) См. также y Гофмана: «чтобы осознать образ само­го себя, индивид должен опираться на других» — Goffmann E. Art. cit.

277

лическом капитале тех, кто властвует в «свете» — Шар­лю, Бергота или герцогини Германтской, — есть еще и не­что иное, кроме знаков пренебрежения или отказа, холод­ности или предупредительности, признательности или не­доверия, уважения или презрения, т. е. не просто игра вза­имных суждений. Он представляет собой также и сублими­рованную форму тех вульгарно-объективных реальностей, что фиксируются социальной физикой, — замков и помес­тий, грамот на владение землей, дворянских титулов, уни­верситетских званий, — и они принимают эту форму для зачарованного, мистифицированно-подыгрывающего вос­приятия, какое именно и характерно для снобизма (или, на другом уровне, для мелкобуржуазных претензий).

Преодолеть альтернативу социальной физики и соци­альной феноменологии можно лишь с точки зрения диалек­тического соотношения, устанавливающегося между зако­номерностями материального мира собственности и клас­сифицирующими схемами габитуса — этого продукта за­кономерностей социального мира, для которого и благода­ря которому социальный мир вообще существует. Именно в диалектике классового положения и «классового чув­ства», «объективных» условий, фиксируемых в распреде­лениях, и структурирующих диспозиций, которые сами структурированы этими условиями, т. е. в соответствии с этими распределениями, — именно в такой диалектике не­прерывная упорядоченность распределений реализуется в неузнаваемо преображенной форме, как дисконтинуальная упорядоченность иерархизированных стилей жизни и как представления и практики признания, которые порожда­ются неузнаванием их истинной сути8. Будучи выражением

8 Индивидуальное и коллективное восприятие, точнее, инди­видуальное восприятие, ориентированное на коллективные пред­ставления, склонно к порождению контрастных представлений. Каждая группа стремится определить ценности, с которыми она связывает свою собственную ценность, в противопоставлении цен­ностям иных групп — высших или (особенно) низших, т. е. почита­емых таковыми. Представления (ментальные), которые те или иные группы составляют по представлениям (театральным), даваемым (намеренно или нет) другими группами, внешне проявляются как системы оппозиций, подчеркивающих и упрощающих (порой до карикатурности) реальные различия в стилях жизни этих групп и тем самым способствующих одновременно и выработке социальных различий, и их легитимации путем изображения их как природно обоснованных.

278

габитуса, воспринимаемым согласно его же категориям, разные характерные свойства символизируют собой диф­ференциальную способность присвоения, т. е. капитал и власть в обществе, и функционируют как символический капитал, обеспечивая позитивную или негативную рента­бельность отличия. В оппозиции между материальной ло­гикой дефицита и символической логикой отличия (объеди­няемыми в соссюровском значении слова «значимость») за­ложен вместе с тем и принцип оппозиции между социальной динамикой, знающей только силовые отношения, и соци­альной кибернетикой, обращающей внимание лишь на от­ношения смысловые, а также и принцип преодоления этой оппозиции.

Символическая борьба всегда гораздо более эффек­тивна (и потому реалистична), чем это полагает объек­тивистский экономизм, — и гораздо менее, чем это пред­ставляет чистый социальный маргинализм. Отношение меж­ду распределениями и представлениями образует продукт и одновременно предмет непрестанной борьбы между теми, кто в силу занимаемого положения заинтересован либо в субверсии распределений (путем изменения классификаций, в которых те выражаются и легитимируются), либо, напро­тив, в сохранении неузнавания, отчужденного знания, ко­торое прилагает к миру категории, продиктованные самим же этим миром, а потому осмысляет социальный мир как природный. Знание-вещь, не ведающее, что оно само про­изводит признаваемое им, не желает знать, что самое глу­бинное очарование, харизма его объекта есть лишь про­дукт бесчисленных кредитных операций, посредством ко­торых агенты сообщают этому объекту власть, каковой сами же и подчиняются. Специфическая эффективность субверсивного действия заключается в возможности путем осо­знания изменить те категории мышления, которые обуслов-

279

ливают собой ориентацию индивидуальных и коллектив­ных практик, в частности категории восприятия и оценки распределений.

Символический капитал был бы просто дру­гим обозначением того, что Макс Вебер называл харизмой, если бы этот ученый (пожалуй, лучше всех понявший, что социология религии состав­ляет главу, притом важнейшую, социологии вла­сти), находясь в плену у логики реалистических типологий, не сделал из харизмы частную форму власти, вместо того чтобы усмотреть в ней осо­бое измерение всякой власти, т. е. синоним леги­тимности, происходящей из признания-неузнавания, из веры, «благодаря которой люди, от­правляющие власть, наделены престижем». И сно­бизм, и претензии — все это диспозиции верую­щих, все время одолеваемых страхом совершить оплошность, погрешить против хорошего тона или изящного вкуса и неизбежно подчиненных тем или иным формам трансцендентной власти. Они сдаются перед ней уже одним фактом ее при­знания (будь то искусство, культура, литерату­ра, высокая мода или иные фетиши), так же как и перед носителями этих форм власти, самовласти­тельным судьям в сфере изящного вкуса, кутю­рье, художникам, писателям или критикам, ко­торые, сами являясь лишь творениями коллектив­ной веры, осуществляют вполне реальную власть над верующими, идет ли речь о власти освящать материальные предметы, привнося в них коллек­тивное сакральное, или же о власти преобразо­вывать представления тех людей, которые сооб­щают им их власть.

Таким образом, любое состояние социального мира представляет собой лишь временное равновесие, момент динамического процесса, в котором постоянно нарушает­ся и восстанавливается вновь соответствие между распре­делениями и инкорпорированными или институционализи­рованными классификациями. Борьба, лежащая в основе всех распределений, неразрывно соединяет в себе борьбу



280

за присвоение дефицитных благ и борьбу за утверждение легитимного способа воспринимать то силовое отношение, что проявляется в распределениях; а уже само это представ­ление, обладая своей собственной эффективностью, может способствовать увековечению или субверсии данного си­лового отношения. Классификации, да и само понятие со­циального класса, не были бы предметом столь решитель­ной (классовой) борьбы, если бы они не содействовали су­ществованию социальных классов, добавляя к эффектив­ности объективных механизмов, определяющих распреде­ления и обеспечивающих их воспроизводство, подкреп­ление другого сорта — согласие структурируемых ими разу­мов. Объектом социальной науки является реальность, вклю­чающая в себя все виды борьбы — индивидуальной и кол­лективной, — стремящейся к сохранению или изменению реальности, и в частности такие ее виды, целью которых является навязывание легитимного определения реальнос­ти, чья чисто символическая действенность может способ­ствовать сохранению или подрыву сложившегося поряд­ка, т. е. самой реальности.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   33




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет