Учебное пособие Выпуск второй Советская классика. Новый взгляд Введение Социалистический реализм в контексте литературной эпохи


"Горький был и остается большим и по-своему единственным и неповторимым писателем"



бет6/23
Дата18.07.2016
өлшемі5.29 Mb.
түріУчебное пособие
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

"Горький был и остается большим и по-своему единственным и неповторимым писателем".

Однако чаще современники Горького - А.Луначарский, Д.Горбов - упрекали его в неопределенности авторской позиции (хотя и ценили новую прозу за притчевый, символический характер). Еще более суровой к писателю была налитпостовская критика, считая его поэтом "уродцев", изменившим своему революционному прошлому. Признавая художественное совершенство рассказа "Отшельник", великолепие образной изобразительности, давно невиданной в пореволюционной прозе, критика вменяла автору в вину выбор героя: "... Взят самый гнусный образец человеческой породы" (). При этом не учитывалась авторская сверхзадача объективно исследовать все "извороты" человеческой души.

Рассказ открывается лирической пейзажной зарисовкой:

"Лесной овраг полого спускался к Оке, по дну его бежали, прячась в травах, ручей; над оврагом - незаметно днем и трепетно по ночам - текла голубая река небес, в ней играли звезды, как золотые ерши".

"Волшебная сила поэзии, заключенная в этих просто и плотно составленных словах,- отзывался об этом вступлении А.И.Овчаренко,- подхватывает и переносит нас в мир, полный радости. Чувствуешь себя так, словно купаешься в прозрачно, одновременно освежающем и согревающем источнике" (21; 71-72).

Дальнейшее описание места обитания отшельника обретает даже какие-то "первобытные" очертания: "По юго-восточному берегу оврага спутанно и густо разросся кустарник, в чаще его, под крутым отвесом, вырыта пещера, прикрытая дверью, искусно связанной из толстых сучьев, а перед дверью насыпана укрепленная булыжником площадка в сажень квадрата, от нее к ручью спускаются лестницей тяжелые валуны. Три молодых дерева растут перед дверью - липа, береза и клен".

В отличие от сильных и мужественных романтических героев раннего Горького внешность Савела Пильщика подчеркнуто безобразен: "Старик среднего роста, плотный, но весь какой-то измятый, искусанный. Лицо его, красное, точно кирпич, безобразно, левая щека разрезана от уха до подбородка глубоким шрамом, он искривил рот, придав ему выражение болезненно-насмешливое, темненькие глаза изувечены трахомой - без ресниц, с красными рубцами на месте век, волосы на голове вылезли клочьями, одна - небольшая - на макушке, другая обнажила левое ухо..."

По житейским и этическим меркам Савел - страшный грешник: растлил родную дочь, о чем автор не забывает, но в то же время повествователь с сочувствием воспринимает слова героя: "Всякий человек не всю жизнь плох, иной раз и плохой похвалы достоин. Человек - не камень - а и камень от времени меняется".

И очень скоро за внешним уродством проглядывает, а затем и заслоняет его добрая, ласковая, обаятельная и человечная душа лесного человека - отшельник: "... Он казался почти красивым, красотою пестро и хитро спутанной жизни. И его внешнее безобразие особенно резко подчеркивало эту красоту".

Савел прожил большую и интересную жизнь. В ней хватало всего: и работы ("семнадцать лет бревна резал"), веселья и беззаботности ("а я - веселый был, игристый, турманом жил,- знаешь, голуби есть турмана"), любви ("бабы, девки любили меня, ну - как сахар..."), и обиды ("... обидели меня, - в кровь обидели!"), и путешествия ("был я в Киеве, и в Сибири был... Я - в... Курск... Я - в Царицын, а там на пароход, потом морем ехал в Узун (город в Персии - П.Ч.)... прошел на Новый Афон..."). Вынес Савел из жизни одно убеждение: "Все обман один, законы эти, приказы всякие, бумаги..." И потому из мира цивилизации уходит старик в мир природы, где все просто и естественно. Он оборудовал себе пещеру "хозяйственно и прочно, - на долгую жизнь" и живет себе тихо-мирно ("я, дружба, просто тихий человек"), никому не мешая ("никому не мешаю и никуда не лезу"), по мере сил своих служа Богу и людям ("я полезный и ему (Богу - П.Ч.) и людям"). Старик осознает себя большим утешителем: "Да-а, дружба, не легко людям жить, - охо-хо! Не сладко (...) Вот - утешаю я их, н-да". Причем утешает сообразно своему опыту, исходя из того, что наиболее полезно человеку в данную конкретную ситуацию: "я всем правду говорю, кому какую надо (...) А которых - обманываю немножко, ведь живут и такие люди, которым нет уже никакого утешения, кроме обмана... Есть, дружба, такие... Есть..."

Последнее откровение, не правда ли, очень близко напоминает нам Луку из пьесы "На дне"? Да, можно признать, что они братья по духу и крови по жизненной своей позиции. Но что удивительно, позиция самого автора, яростно и непримиримо относившегося к Луке и людям его типа, в данном случае обнаруживает совершенно иное отношение: он откровенно любуется стариком-отшельником, симпатизирует ему, восхищается умением обходиться с людьми... Отношение автора к герою проглядывает в лирически окрашенных кратких комментариях к повествованию старика: "Смеху его ладно вторил ручей. Тепло вздыхал ветер; по нежным бархатам весенней листвы скользили золотистые зайчики..." Символично не только то, что образ Савела напоминает нечто первобытное, родственное природе, но и то, что смех его, речь сливаются с природой, образуя нечто естественное, единое: "Его мягкий сиповатый голосок звучал певуче, неутомимо и родственно сливался в теплом воздухе вечера с запахом трав, вздохами ветра, шелестом листвы, тихим плеском ручья по камням. Замолчи он - и ночь будет не полна, не так красива и мила душе..."

Автор любуется ладной речью отшельника и без какого-либо соотнесения с природой: "Говорил Савел удивительно легко, не затрудняясь поиском слов, одевая мысли любовно, как девочка куклы (...) плел свой рассказ так убедительно просто, с такой ясной искренностью, что я боялся перебивать его речь вопросами. Следя за игрой слов, я видел старика обладателем живых самоцветов, способных магической силою своей прикрыть грязную и преступную ложь, я знал это и все-таки поддавался колдовству его речи".

Речь старика всегда эмоционально окрашена. Это ощущается и по интонации героя, и по тем многозначительным эпитетам, подбираемым писателем для обозначения манеры общения старика с людьми: "с восхищением говорил", "умиленно сказал", "ласковый голос", "оживленно начал", "радостно продолжая сквозь смех", "певуче протянул", "певуче произнес"...

Особенно восхищало автора в герое умение насыщать знакомые и избитые слова богатым смыслом, любовью к людям, неисчерпаемой нежностью. Так, слово "милая" Савелий умел произносить бесчисленно разнообразно: с умилением, с торжеством, с трогательной печалью, укоризненно ласково, сияющим звуком радости... Но всегда, как бы оно ни было сказано, слушатель чувствовал, что "основа его - безграничная, неисчерпаемая любовь".

Впервые услышав, как певуче произнес старик это слово, автор вздрогнул: "Никогда раньше не доводилось мне слышать и принять это хорошо знакомое, ничтожно маленькое слово насыщенным такой ликующей нежностью". "Никогда раньше не доводилось мне слышать и принять это хорошо знакомое, ничтожно маленькое слово насыщенным такой ликующей нежностью". "Бог знает, как уродливый старик ухитрялся влагать в это слово столько обаятельной нежности, столько ликующей любви"; "Емкость этого слова была неисчерпаема, и, право же, мне казалось, что оно содержит в глубине своей ключи всех тайн жизни, разрешение всей тяжкой путаницы человеческих связей. И оно способно околдовать чарующей силою своей не только деревенских баб, но всех людей, все живое"; "Взволнованный глубоко, я готов был плакать от радости, - велика магическая сила слова, оживленного любовью!"

И на фоне сказанного как бы естественно, само собою слагается отношение повествователя к герою: "Я смотрел на старика и думал: "Это - святой человек, обладающий сокровищем безмерной любви к миру?" Вопрос имеет свой подтекст, подчеркивает двойственность в оценке героя, но авторского восхищения не снимает.

В контексте сказанного, думается, нелишне еще раз вернуться к образу Луки и его интерпретации. Как помним, и до 1923г., когда был создан "Отшельник", и после того Горький-публицист выражал свое резко отрицательное отношение к утешителям всякого рода, но как ни странно, художественные типы, созданные им же, говорят об обратном. Во всяком случае необходимо признать, что различное и даже противоположное отношение к утешительству в публицистике и художественных произведениях, по всей видимости, одно из тех противоречий, наличие которых признавал в себе сам Горький.

Стремление писателя разобраться в душе героя, какими бы грехами она ни была отягощена, очевидно и в других рассказах цикла. В советской критике наибольшее осуждение вызвал "Карамора", который даже Воронский назвал "неудачной вещью", вызывающей чувство недоумения и досады: "Нельзя так двойственно писать о провокаторах, нельзя, особенно у нас в России" (49). Однако в наши дни Г.Панфилов, экранизируя роман "Мать", дополнил свой сценарий и рассказом "Карамора".

В литературоведческом плане в "Рассказах 1922-1924 г.г." современные исследователи (А.Газизова, Т.Пшеничук и др) отмечают маргинальность нового героя Горького, сложность субъективно-объективной организации текста, структурирующие и смыслообразующие функции мотивов.

"РАССКАЗ О НЕОБЫКНОВЕННОМ"1

Рассказ вошел в цикл "Рассказы 1922-1924 г.г." как заключительный: на этом автор настаивал при редактировании. Очевидно, произведение подводило определенный итог размышлениям писателя и заняло важное место в его творческой биографии. "Занят весьма сложным рассказом,- сообщал он,- и ничего не могу делать, ни о чем не думаю, кроме Якова..." (4; 17, 626). Яков Зыков родом из рязанской деревни и выросший в Сибири под пером Горького вырастает в фигуру типическую. Критика увидела в Якове традиционные для Горького образ странника, искателя правды жизни, но перенесенную в условия гражданской войны. Здесь также сохранилась установка Горького на якобы документальную достоверность изображаемого. К Зыкову можно отнести сказанное Горьким о герое "Голубой жизни": "... Введен в рассказ для придания ему большей реальности".

Именно в целях максимальной житейской достоверности автор предоставляет герою право самому поведать о своей жизни: авторское "вмешательство" проявилось лишь в начале, в подробнейшей портретной характеристике. Удивительно живо передано время революции с его парадоксальными контрастами, отраженными уже в первой фразе: "В одном из княжеских дворцов на берегу Невы в пестрой комнатке "мавританского" стиля, загрязненной, неуютной и холодной, сидит, покачиваясь, человек, туго одетый в серый, солдатского сукна кафтан". И то, что на княжеском паркете "притоптывает" в такт исповеди тяжелый рыжий сапог с каблуком широким, точно лошадиное копыто, раскрывает фантастическую реальность недавних лет.

Словесная живопись горьковского портрета традиционна: запоминаются встрепанные волосы мочального цвета, подрезанные усы, напоминающие вытертую зубную щетку, "духовная косоватость взгляда" и "недоверие существа, многократно обманутого людьми". Автор замечает, что большеротое, зубастое - "щучье" - лицо этого человека не интересно, обычно для центральных губерний России. "Но не редко,- пишет автор,- где-то в глубине зрачка таких глаз сверкает холодное острие, как иглою, неожиданно пронзающее наблюдателя искусно скрытый силой разума". Поэтому повествователь упросил Якова "рассказать его жизнь".

Первое впечатление подтвердилось речью героя, авторское описание которой - интонации, жеста - заняло едва не целую страницу. Яков говорит, "расстегивая и вновь застегивая крючки кафтана.., как будто хочет раздеться, встряхнуться, сбросить с себя какую-то внешнюю, накожную тяжесть", - это великолепная метафора самообнажения внутреннего мира, передающее душевную расположенность повествователя к своему собеседнику.

Затем повествователь как бы сходит со сцены и слово героя звучит как сказ, достаточно отчетливо маркированный стилистически. "Война глотает людей, как печь дрова",- образно говорит Яков. В то же время рассказ дает обобщающую картину народной жизни и "судьбы человека" первых десятилетий века. "Та серая фигура хромого человека - когда я еще читал! - а все еще ходит за мной",- признавался М.Пришвин, свидетельствуя о жизненности и впечатляющей силе горьковского образа.

Перипетии сюжета определяются обычными для жанра рассказа-исповеди биографическими подробностями: раннее сиротство, батрачество, скрашенное дочерью хозяина, инвалидность, жизнь у доктора, глупость чиновника, из-за которой Яков оказался в тюрьме... Потом жизнь снова пошла по тому же кругу, оттеняющему духовную возмужалость и своеобразную внутреннюю работу мысли героя. Совет доктора читать книги падают на благодатную почву: "Суть книжки мне всегда легко давалась. Чужие мысли очень просто понять, когда свои в голове есть",- заключает герой, и в его панегирике чтения явно выражено и авторское отношение к книге - "источнику знаний". Но знания эти не отвлеченные, они подкрепляют революционное нетерпение героя, которое однако революционером стал не сразу.

Революцию 1905 года он воспринимает как "другую узду на людскую нужду": "Революция была, а толку не родила; после нее еще хуже стало",- говорит он. У Зыкова было типично крестьянское отношение к политике ("Политические - мелкий народ". "Политические хотят власти, а нам нужна свобода души"). Только свержение царя и последующие события Зыков воспринимает как "великую радость". Поэтому критика 20-х г.г. увидела в нем большевика: это был единственный герой цикла рассказов, которого миновали критические разносы. В его исповеди есть прямое признание: "Это вот теперь наша партия правильно идет",- что отражало надежду крестьянства на свободное владение землей. "Ощетинился народ ежом, вцепился в землю, как ярый парень в девку". Именно на тот период беззаветной веры и надежды приходится активность героя, приносящее ему максимальное удовлетворение:



"За этот год я, пожалуй, говорил больше, чем за все свои сорок три. В грудях у меня колокол гудел. Великие радости испытал я в тот год, большое уважение от людей ко мне видел".

Но не так все просто оказалось с революционной "социальной справедливостью": "Мужики, слышу, рычат, костят Москву, большевиков матерщиной кроют",- замечает потом Зыков. И хотя это объясняет агитация "старикашки в папахе", но из его рассказа видно, что она (агитация) падает на подготовленную почву. Да и в другом месте Зыков правдиво говорит о зарождающемся недовольстве: "Кто уныло глядит, кто сердито... Жалуются на поборы, на комиссаров. Я, конечно, разговариваю их, объясняю, хотя сам не очень понимал: в чем суть?" Возможно, поэтому в 50-60-е г.г. стали считать, что Зыков не годится в положительные герои; отмечалась двойственность его отношения к революции, политике и большевикам (2; 285-289).

В рассказе Якова проступает развенчание привычного для советской литературы героического пафоса. "Человек бесстрашный,- говорит Яков о партизанском командире Ивкове,- потом оказалось, оттого бесстрашен, что не значительно умен". Из рассказа видно, как легко переходили люди из стана в стан (например, офицер Кульчицкий), потому что не видели высокой правды ни в одном, ни в другом. Таким образом, концепция революции в рассказе оказывается не столь прямолинейной и однозначной, что, вероятно, соответствовало восприятию Горьким этого события в середине 20-х г.г.

Можно полностью согласиться с мнением Н.Примочкиной:



"На фоне литературы 20-х г.г. о революции и гражданской войне с ее ярким романтизмом, делением на "черное" и "белое" изображение гражданской войны в Сибири в рассказе Горького поражает зрелостью мысли, "надклассовым", общечеловеческим подходом к этой борьбе внутри одной нации, внутри одного народа. Борьба эта изображается как страшная национальная трагедия. Причем красные партизаны отнюдь не идеализируются, так же, как и белогвардейцы. Горький показывает озверение человека, равнодушие к своей и в особенности к чужой жизни, привычку к убийству, становящуюся иногда почти потребностью (образ партизана Петьки, с удовольствием убивающего пленных). Таков страшный итог братоубийственной войны. Подобная "надклассовая", общечеловеческая точка зрения сближает рассказ Горького с изображением партизанской войны в Сибири в романе Б.Пастернака "Доктор Живаго" (26; 130).

Однако этот важнейший смысл рассказа литературовед прочитывает как-то вне образа рассказчика, подчеркивая постоянную и напряженную полемику автора со своим героем. На деле этическая оценка Зыкова гражданской войны Горьким разделяется полностью, и герой явно выступает носителем авторской точки зрения. Это подтверждается всем складом внутреннего мира героя, его восприятия, а точнее, неприятия войны. Якова мучает, что война отбивает народ от его избяной жизни: "Скучно мне ночами - думаю, когда конец этому крутежу (...) Людей жалко - много людей погибало от глупости своей, ой много". Это рассказчик, а не повествователь, раскрывает на собственном примере пагубность воздействия военного положения на психику людей:



"Не в охоту это было мне, однако и я тоже винтовочку взял, иду... Стрелок я был никакой, охотой никогда не занимался, а однако распалило и меня; ружье - инструмент задорный, ты его только наведи, оно само стреляет".

К этой мысли Зыков возвращается не раз, обнаруживая способность к саморефлексии и психологически тонкое понимание того, как война затягивает людей: "Хотя я человек не боевой, а тоже раззодорился, стрелял и колол с большой охотой",- с искренней горечью признается он. Сарказмом исполнены его слова о ставшем привычкой военном быте: "Людей бьем - песенки поем". И как непреложная истина звучит его, по-горьковски точный афоризм: "Убивать людей - окаянное занятие". В доказательство того, что "война - занятие глупое и дорогое", "вредное занятие", Яков приводит историю Петьки, "набалованного" на убийства. Это пример того, когда проявляются самые агрессивные инстинкты, ставящие человека на грань психопатии:



"У нас был парнишко один, Петька, так он до того избаловался, что, бывало, наберем пленников, он обязательно пристает - давайте, расстреляем! Просит Ивкова: дозвольте пристрелить! Глазенки горят, рожица красная. Миловидный был и с виду тихий. Запретит ему Ивков, а он все-таки застрелит пленника и оправдывается:

- Это я - нечаянно!

Или скажет:

- Да он все равно раненый был, не выжил бы!

Раза два бил его Ивков за эти штуки. Таких, набалованных на убийство, у нас не один Петька был".

Именно Яков - и только через его посредство автор - выступает здесь главным обвинителем. В этом описании также нет увиденного Примочкиной "несогласия автора со своим героем, спора с ним". Неодобрение жестоких поступков Петьки прозвучало даже в рассказе о его гибели: "Признаться, так Петьки и не жалко было, надоел он баловством своим".

Но несмываемая и тяжело переживаемая кровь и на Якове: "Вот вы видите: я человек кроткий, а однако своей рукой прикончил беззащитного старичка..."

Этот эпизод Примочкина считает одним из наиболее серьезных аргументов в негативной авторской характеристике Зыкова. Литературовед использует даже косвенное доказательство: Горький намеренно начинает и заканчивает цикл образом отшельника, а отношение автора к такому герою, судя по первому рассказу, сугубо положительное. Да, смерть старика от руки Якова ужасна, как и слова последнего: "Стариков не жалейте... Молодой переменится, а старикам перемениться некуда" (едва ли не дословное повторение установок народника Ткачева). Но в отличие от бессмысленных, немотивированных убийств, которые так часты в период социальной смуты, Яков стремится объяснить свой поступок. Старик для него, поверившего большевикам, - враг: "Рассказывает, что в Москве разбойники и неверно командуют... Сопротивляться велит". Но толчком к действиям Якова (вначале - просто увещевания, которым старик не внял) послужил страшный факт: настроенные антисоветской агитацией старика, сельчане зарубили двух вернувшихся с фронта красноармейцев. "Крутежа" к старым порядкам Яков допустить не мог. Но карательно-упреждающая мера далась Якову трудно:



"Тут бы мне и ударить его, да это, видишь ли, не больно просто делается... И мне жутко было, даже ноги тряслись, особенно, когда он из-под ладони взглянул на меня... И мне тоже будто жаль его что ли. Однако, говорю:

- Ну, старик, жизнь твоя кончена...

А рука у меня не поднимается... Тошнота в грудях, и весь трясусь"

В своих нелегких раздумьях о необходимости уничтожения зла и жестокости Зыков приходит к тем же выводам, что и доктор в рассуждениях о необходимости революционных перемен. В минуты, когда доктора "покидала осторожность", он мог обмолвиться:



" - Конечно, лучше бы все сразу к черту послать...

Однако сейчас же и прибавит:

- Ну - это невозможно!"

И объяснял Якову: "Мы-де присуждены жить под властью прошедших времен, корни пустяков вросли глубоко, корчевать их надо осторожно, а то весь плодородный слой земли испортишь. Сегодняшним днем командует вчерашний, а настоящая жизнь обязательно будет командовать будущей..." Теперь Яков фактически повторяет аргумент доктора, говоря: "Тупая жестокость эта в кости человеку вросла, как тут быть?". Повторение аргумента подчеркивает его значимость и, одновременно, определенное изменение в духовном облике самого героя (раньше с доктором он абсолютно не соглашался). И все же вывод Якова категоричен: жестокостью "многие совсем неисцелимо заражены и живут ради того, чтобы других заражать. Нет, здесь ничего не поделаешь, бить друг друга мы будем долго, до полной победы простоты".

С позиции сегодняшнего дня такой вывод героя весьма уязвим: жестокость порождает новую жестокость, и так - без конца. Очевидно, уязвимость этой стороны рассуждений Зыкова автор "Несвоевременных мыслей" понимал, но "новый Горький" не спешит осудить героя, оставляя за ним право на собственное мнение, не нарушая объективности изображения характера, отразившего свою эпоху. Запутанность социальных отношений людей, приводящая к кровавым драмам, вот о чем болит душа и автора, и героя.

Но проблема жестокости и насилия революции в рассказе не единственная и, очевидно, не главная, судя по его названию. Горький провидчески выявляет ростки будущих социальных невзгод, что сразу заметил А.Воронский: "... Здесь мы встречаемся с неожиданными и скептическими мыслями писателя" (3; 45). Критик ссылался и на эпизод из "Моих университетов", где рабочий говорил повествователю: "Ничего мне не надо, никуда все это - академии, науки, аэропланы - лишнее! Надобно только угол тихий..." Автор тогда увидел в намечаемой коллизии духовную лень: после беседы с ним я невольно подумал: а что, если действительно миллионы русских людей только потому терпят тягостные муки революции, что лелеют в глубине души надежду освободиться от труда".

Однако в рассказе "О необыкновенном" проблема лишнего обрела другой смысл, столь значительный, что Воронский счел необходимым подробно истолковать рассказ:

"...Участник революционной борьбы, прошедший сложный и тяжкий жизненный путь партизан, утверждает: все зло на земле и несправедливость оттого, что люди хотят необыкновенного и не могут понять, что спасение в простоте. Каждый хочет быть особенным. Отсюда - сословия, классы, насилие. Революция все это должна сравнять, уничтожить, запретить особенное, отличное, чтобы не было никаких отличий".

Мысль Воронского варьировалась и в дальнейшем. Б.А.Бялик находил заслугу Горького в "разоблачении реакционности идеи "упрощения жизни", победа которой, по мнению литературоведа, могла привести к "тому же самому, что и стремление Макарова (главный персонаж "Рассказа о герое" М.Горького -П.Ч.) выстирать и выгладить людей, "как носовые платки" (2; 288, 290). А.И.Овчаренко пришел к заключению, что проповедуемый Зыковым "принцип упрощения жизни и человека в социальном плане может привести к своеобразному "казарменному коммунизму" (21; 82-84). Н.Н.Примочкина справедливо считает, что в Зыкове заключено огромное обобщение и пророчество художника, сумевшего уловить опасную тенденцию развития революции, тенденцию на понижение культуры.



"Дальнейшее развитие революции,- продолжает свою мысль ученый,- к сожалению, оправдало многие опасения Горького. Зыков - не вся правда о революции, но все же достаточно типичный отрицательный (как бы это ни звучало непривычно для нашего уха!) образ большевика-революционера из народа. Многочисленные Зыковы, руководствуясь своими идеями об упрощении жизни, уничтожении всех людских сословий и различий, с успехом стали осуществлять это "упрощение" из своих чиновных кабинетов. Символическое звучание приобретает "широкий, точно лошадиное копыто", каблук Зыкова, возникающий в первых строках рассказа. Под этим уравнивающим и утаптывающим каблуком стонала Россия в 20-30-е г.г., "упрощаемая" Зыковыми" (26; 134).

Действительно, мотив необыкновенного - таланта, образования, профессионализма (выучки) - как лишнего, ненужного, вредного проходит через всю исповедь Зыкова, который проповедует буквальное равенство всех людей. "Все на свете надобно сравнять, особенно необыкновенное,- убежденно провозглашал Яков Зыков,- уничтожить, никаких отличий ни в чем не допускать, тогда все люди между собой -хотят не хотят - поравняются, и все станет просто, легко..."

Разумеется, Горький с его трепетным отношением к культуре, таланту, образованию с такими мыслями Зыкова a priori согласиться не мог (в этом нужно признать правоту Н.Примочкиной). Но проблема отношения к необыкновенному, как к "пустякам" волновала писателя не только ее социальными и политическими перспективами, а как явление народной философии. Русская литература первой трети века проявляла большой интерес к сектантству; не был исключением и Горький. Теория Зыкова не придумана им самим, она унаследована от старика сектанта, укоряющего сокамерника: "Ты себя от людей отделить хочешь. А беда-то, грех жизни в том и скрыт, что каждый хочет быть особенным, отличия ищет (...) Где особенное, там и власть, а где власть - там вражда, непримиримость и всякое безумство". Встреча с сектантом заставила Зыкова по-новому посмотреть и на доктора, перед которым он раньше благоговел. Яков становится проповедником, собирающим вокруг себя много людей и, неверующий, он говорит, как по Евангелию, неся столь близкую крестьянству идею равенства и "упрощения" жизни (вспомним также, что идея опрощения жизни волновала и великого Л.Толстого). Задушевность заключительных слов героя, обращенных к повествователю: "Так-то, браток..." - не может не тронуть сердце. Автор приглашает читателя поразмыслить над крестьянской психологией, над народным восприятием революции и человеческого бытия в целом.

Как подлинно классическое произведение, рассказ Горького обнаруживает и другие, подчас парадоксальные смыслы. Думается, в философии Зыкова, в его трактовке "пустяков" есть зерна пророческого предупреждения об избыточности цивилизации и ее саморазвивающейся индустрии, когда ради "пустяков" человечество губит основу своего естественного, соприродного существования.

"ДЕЛО АРТАМОНОВЫХ": ОТ ЗАМЫСЛА К ВОПЛОЩЕНИЮ

В статье "Разрушение личности" (1908) А.М.Горький высказал мысль о разрушающем воздействии капитала на "недостаточно гибко развитую энергию" буржуазии: "Бешеная работа нервов вызывает истощение, односторонне упражняемое мышление делает человека уродом, создается психика крайне неустойчивая; мы видим, как растет среди буржуазии неврастения, преступность, и наблюдаем типичных вырожденцев уже в третьих поколениях буржуазных семей..." (5; 18, 499). Как бы возвращаясь к этой теме в очерке "Беседы о ремесле" (1934), Горький описание дурачков, полуумных и блаженных Нижнего Новгорода завершил фразой о том, что "по какой-то случайности все они были детьми людей зажиточных или богатых" (6; 278).

Данные умозаключения родились не на голом месте, а выводились из опыта и наблюдений всей предыдущей жизни. Горький еще в молодости достаточно хорошо был осведомлен о жизни купеческих семей Нижнего Новгорода, Казани, Самары. Состоялось знакомство с С.Т.Морозовым, чей крепостной предок, откупившись в 1820г., затем работал пастухом, извозчиком, ткачом-рабочим, ткачом-кустарем, владельцем раздаточной конторы, двух больших фабрик... Знал Горький и Разореновых, владельцев ткацких фабрик в Вичуге и прядилен в Кинешме. Знания о жизни и быте купцов и фабрикантов обогатились после знакомства с бывшим водочным заводчиком А.А.Зарубиным, пермским пароходчиком Н.В.Меншиковым, нижегородскими богачами Г.Черновым и Н.Бугровым, калужским заводчиком Гончаровым...

Опыт и жизненные наблюдения воплотились уже в первом романе - "Фома Гордеев", но исчерпаны не были. В результате чего возник замысел романа о трех поколениях семьи русских фабрикантов. По свидетельству А.Н.Тихонова, С.Т.Морозов рассказал Горькому свою родословную, после чего писатель выразил желание написать роман "Атамановы". После знакомства с Разореновыми Алексей Максимович сообщил И.П.Ладыжникову: "Интересная тема для произведения о вырождающихся поколениях буржуазии. Напишу роман". Жизненные наблюдения и впечатления подкреплялись чтением соответствующей литературы, и пометки на полях свидетельствуют о том, что писатель изучал их внимательно (5; 18, 497-498).

О крепнущем намерении написать роман Горький поделился с Л.Н.Толстым еще в 1901-1902г.г.: "Я рассказал ему историю трех поколений знакомой мне купеческой семьи,- историю, где закон вырождения действовал особенно безжалостно; тогда он стал возбужденно дергать меня за рукав, уговаривая:

- Вот это - правда! Это я знаю, в Туле есть две таких семьи. И это надо написать. Кратко написать большой роман, понимаете? Непременно!" (Очерк "Лев Толстой").

Уже в марте 1904г. в беседе в А.Н.Тихоновым Горький подробно излагал замысел романа "Атамановы", - произведения на тему о трех поколениях одной буржуазной семьи" (18, 498). В творческие планы писателя был посвящен и В.И.Ленин в 1910г. По воспоминаниям Горького в письме к Н.К.Крупской Ленин внимательно слушал, выспрашивал, а затем сказал: "Отличная тема, конечно, - трудная, потребует массу времени. Я думаю, что вы бы с ней сладили, но - не вижу: чем вы ее кончите? Конца-то действительность не дает. Нет, это надо писать после революции".

В данном случае немаловажное значение имеет признание самого писателя, что конца книги он и сам не видел (5; 18, 499). Но тем не менее Горький принялся за работу еще до революции, и есть предположение, что начало ее совпало с годами первой мировой войны. Вероятно, проделанная работа обнадеживала, и писатель предполагал закончить книгу в течение 1917г. Во всяком случае, в ноябре 1916г. он разрешил журналу "Летопись" дать анонс о публикации в следующем году повести "Атамановы". Но политические события отодвинули на задний план задуманное произведение, к работе над которым автор вернулся предположительно летом-осенью 1923г., будучи уже за границей. Очевидна актуализация прежнего замысла в период новой экономической политики. Непрерывный характер работа над романом приняла весной 1924г., когда автор переехал в Сорренто. Красноречиво говорит об этом тот факт, что за год Горький подготовил три редакции произведения, получившего окончательное название "Дело Артамоновых" (1925). История жизни трех поколений семьи Артамоновых охватила огромный временной отрезок истории капитализма России: с 1863 по 1917 годы.

РОМАН ОБ АРТАМОНОВЫХ И "ФОМА ГОРДЕЕВ"

Литературоведы уже отмечали идейно-тематическую преемственность между новым романом и "Фомой Гордеевым" (1899). Действительно, схождений здесь можно обнаружить множество. Так, например, в портрете Игната Гордеева (глаза, смотрящие "умно и смело", густая черная борода, "русская, здоровая и грубая красота" мощной фигуры, неторопливая походка, от которой веяло "сознанием силы"...) нельзя не увидеть черты Ильи Артамонова. Авторская характеристика того же Игната Гордеева ("Сильный, красивый и неглупый, он был одним из тех людей, которым всегда и во всем сопутствует удача - не потому, что они талантливы и трудолюбивы, а скорее потому, что, обладая огромным запасом энергии, они по пути к своим целям не умеют - даже не могут - задумываться над выбором средств и не знают другого закона, кроме своего желания") практически целиком накладывается на образ Артамонова-старшего. Его же страстное, зажигательное отношение к труду обнаруживаем мы и в словах Игната: "Пускай их - пароходы горят. И - хоть все сгори - плевать! Горела бы душа к работе..."

Чертами характера Гордеев-старший предвосхитил не только старшего из Артамоновых, но и сына его Петра. Описание разгульной жизни Игната ("...Он пил, развратничал и спаивал других, он приходил в исступление, и в нем точно вулкан грязи вскипал. Казалось, он бешено рвет те цепи, которые сам на себя сковал и носит, рвет их и бессилен разорвать") с полным правом можно отнести и к Петру. Ощущение Игната, что "он не хозяин дела, а низкий раб его", также испытывал Петр по отношению к фабрике. Поучения Игната сыну: "...Дело - зверь большой и сильный, править им нужно умеючи, взнуздывать надо крепко, а то оно тебя одолеет..." не может не напомнить жалобу Петра Артамонова: "Это неправильно говорится: "Дело - не медведь, в лес не уйдет". Дело и есть медведь, уходить ему незачем, оно облапило и держит". Но еще более близок Петр Артамонов сыну Игната Гордеева - Фоме, чувствовавшего, что "ему не место" среди господ купцов. Он признавался Любе Маякиной: "все - как павлины, а я - как сыч...". Петр Артамонов тоже ощущал себя среди промышленников "зверем другой породы".

Как видим, перекличек между двумя произведениями не мало, но сходятся они не только в частностях, а и в общей идее мельчания купеческих детей по сравнению с родителями, начинавшими дело. "Ну-ка, скажи, отчего дети хуже отцов?"- допытывается Ананий Щуров у Фомы. "Все хорошо, все приятно. - только вы, наследники наши, - всякого живого чувства лишены! - жалуется и Яков Маякин.- Какой-нибудь шарлатанишка из мещан и то бойчее вас..." Представляющий наследников Гордеев-младший признавался пьяной компании: "Мы живем без оправдания... Совсем не нужно нас (...) Убейте меня... чтобы я умер..."2

И.М.Нефедова отмечала, что в "Фоме Гордееве" молодое поколение русской буржуазии в лице Тараса Маякина и Африкана Смолина продолжают дело отцов, придав ему европейский лоск и действуя более расчетливо и трезво, и тем не менее, "дети" тусклее, зауряднее "отцов" (20; 49). Переходя же к анализу "Дела Артамоновых", критик констатирует новую ступень развития темы как "историю угасания рода, показ того, как положение "хозяев жизни" уродует и духовно губит людей", толкает на путь преступления (поджог Барских), "превращает их из хозяев "дела" в его рабов" (20; 169). Справедливости ради можно лишь заметить, что "рабами" своего дела становятся не только капиталисты и фабриканты, а любой профессионал любой сферы деятельности независимо от общественной формации. Горький просто увидел свою логику в том, что среди буржуазии результаты этого "рабства" сказываются наиболее уродливо и угнетающе.

В "Деле Артамоновых" действует "закон вырождения" личности из преуспевающего класса (не в физическом, а в социальном смысле) и К.Федин 27 марта 1926 г. писал Горькому: "Характеры Артамоновских внучат мельче и случайнее, чем деда, отцов. Это так и должно быть, так и есть (к несчастью)". Замечание Федина представляется верным как в отношении романа Горького, так и в общефилософском плане. Сегодня, очевидно, историю угасания рода Артамоновых не надо трактовать как крушение самого капиталистического способа производства.

Как показывает опыт мировой истории и литературы, зачинателем любого стоящего дела может стать лишь фигура сильная, творческая и самостоятельная. Идея, рождающаяся в душе такого человека, способна поглощать его целиком, находя в ее воплощении порой смысл всей жизни. Страстное желание добиться своего вопреки всем условиям и обстоятельствам, во чтобы то ни стало, еще больше формируют и огранивают сильные черты такой личности. Таким представляется в романе Илья Артамонов-старший.

Когда мысль и дело подсказаны и поданы со стороны, человек обычно не бывает в них кровно заинтересован. Он не может отдаваться со всей горячностью тому, что не произросло из всего его существа, а способен служить чужой идее лишь в меру своих способностей и дисциплинированности. Таким стал Петр.

Людям же, которым достается в готовом виде воплощенная идея, относятся к ней как к чему-то естественному, само собой разумеющемуся. Они не могут болеть и страдать за то дело, в которое не вкладывали ни души, ни сердца, но они могут быть заинтересованы в бесперебойном движении его постольку, поскольку оно обеспечивает их существование. Подобная позиция тоже шлифует характеры, оттеняя в первую очередь инертность и безразличие к идее и заинтересованность лишь в плодах ее. Таков в романе Яков.

СУДЬБЫ ПОКОЛЕНИЙ

Как было отмечено в начале главы, за последнее десятилетие вокруг личности и творчества А.М.Горького развернулась бурная дискуссия. Но как ни странно, "Дело Артамоновых" совершенно выпало из поля зрения исследователей: за оговариваемый период была осуществлена, кажется, лишь одна публикация по роману да и то в сопоставлении с "Мусором" Л.Коуэна. Такое явление в эпоху глобальной переоценки ценностей представляется симптоматичным, и, вероятно, означает одно: характеристика трех поколений Артамоновых в критике 50-80-е годов дана в целом верно.

Года через два после воли бывший приказчик князей Ратских Илья Артамонов со своими сыновьями и племянником появляется в городе Дремове, чтобы "свое дело ставить: фабрику полотна". Что же представляет из себя этот город? Специальной авторской характеристики в романе нет, но из отдельных штрихов и черточек можно составить о нем некоторое представление.

Во-первых, очень красноречиво само название города (от слова дрема, дремать), символизирующее суть многих российских уездных городов. Редкие наброски панорам частей города не только не блещут красотой, но оставляют тоскливое ощущение ущербности и настороженности: "Медным пальцем воткнулся в небо тонкий шпиль Никольской колокольни, креста на нем не было, сняли золотить. За крышами домов печально светилась Ока, кусок луны таял над нею, дальше черными сугробами лежали леса"; "... было видно темное стадо домов города, колокольни и пожарная каланча сторожили дома..." Характерно, что колокол в городе не столько звонит, сколько "ноет" ("в городе заныл колокол") или "бросает в тьму унылые, болезненно дрожащие звуки". В болотной воде зеленой Ватаракши, омывавшей город, "жила только одна рыба - жирный глупый линь". Характерно также, что Ватаракша "лениво втекала" в Оку, а жители города встретили Артамоновых "ленивой неприязнью". Таким образом намечается взаимосвязь между обликом города и ее жителями.

Словами, наиболее часто употребляемыми для обозначения внутреннего состояния города, горожан и главных персонажей, в романе являются "скука", "скучный", "скучно". В цветовой символике преобладают тусклые, серые тона, сгущающиеся до темного и черного в третьей главе, особенно в сценах, посвященных ярмарке и крестному ходу.

В эту атмосферу лени, уныния, скуки и инертности врывается Илья Артамонов со своей идеей создания полотняной фабрики, и ему удается в какой-то мере растормошить и расшевелить город и людей.

О зачинателе артамоновского дела критики отзывались как о хищнике и стяжателе, сохранившем от своего мужицкого прошлого "крепкую крестьянскую силу, еще не растраченную энергию рабочего человека" (7; 25); подчеркивали в нем "могучую силу "рыцарей" первонакопления", ум, сметливость, трудолюбие, энергичность, расположенность к рабочим (3; 144); отмечали силу и целеустремленность натуры и "что его усилия имели исторически прогрессивный смысл: он взрывал неподвижность затхлого дремовского бытия и разрушал застой патриархальной деревни" (2; 298); выделяли в нем умение работать с задором, зажигающим трудовым энтузиазмом массу: "ловкость и предприимчивость у него сочетаются с удивительной смекалкой, удачливостью. "Дело" быстро развивается, "обрастает людями". Бывший крепостной становится первым фабрикантом по уезду" (21; 154-155).

Нам кажется намеренной деформация, которой в свое время подвергался образ Ильи: демократизм Артамонова по отношению к рабочим объявлялся мнимым, наигранным и объяснялся стремлением хозяина расположить их к себе (3; 115). Но Илья Артамонов никогда ни перед кем не заискивал и чьего-либо расположения не добивался. По его признанию, которому можно верить, он умел "обламывать" людей и без любви. Помимо того сам текст показывает, что отношение Артамонова к рабочим было искренним и свидетельствовал об осознании им коренных связей с народом. В авторской характеристике говорится:

"Илья Артамонов становился все более хвастливо криклив, но заносчивости богача не приобретал, с рабочими держался просто, пировал у них на свадьбах, крестил детей, любил по праздникам беседовать со старыми ткачами (...) Старые ткачи восхищались податливым хозяином, видя в нем мужика".

Илья не только сам был близок народу, он пытался передать эти отношения и детям. "Он - весь простой, мужик, за него и держитесь,- говорил он им и тут же делал замечания: "Ты, Петр, сухо с рабочими говоришь и все о деле, это - не годится, надобно уметь и о пустяках поболтать. Пошутить надо; веселый человек лучше понятен (...) Алексей тоже неловок с людьми, криклив, придирчив". Даже умирая, Илья снова возвращается к этой же мысли и завещает детям: "Петруха, Олеша - дружно живите. С народом поласковей. Народ - хороший. Отборный".

Нелишне вспомнить здесь и отзыв "древнего ткача" Бориса Морозова, прожившего девяносто с лишком лет: "Ты, Илья Васильев, настоящий, тебе долго жить. Ты - хозяин, ты дело любишь, и оно тебя. Людей не обижаешь. Ты - нашего дерева сук, - катай!".

Смерть Артамонова-старшего (он надорвался при транспортировке котла) порой тоже трактовалось как негативный штрих в его характеристике, тогда как в этом проявляется его трудовой азарт и желание увлечь рабочих своим примером, не отделять себя от них. Осознание народных корней делало образ Ильи Артамонова неподдельно демократичным. Последующие поколения, чем дальше, тем больше теряют эту связь, что в конечном результате явилось одной из причин, определивших как судьбу хозяев, так и судьбу самой фабрики.

Вызывает несогласие и мнение А.И.Овчаренко о том, что с самого начала дело Артамоновых строится не для украшения земли. Планы Ильи были широки, и не всегда они имели целью только собственное обогащение. "Работы вам, и детям вашим, и внукам довольно будет,- поучал он сыновей.- На триста лет. Большое украшение хозяйства земли должно изойти от нас, Артамоновых!". Горделивая интонация, с которой произнесена фраза, не вызывает сомнения в искренности намерений произнесшего ее. В другом месте он с той же неуклонной верой говорил Алексею: "Устроим. Все будет у нас: церковь, кладбище, училище заведем, больницу, - погоди!" И уже в конце первой-начале второй глав мы узнаем, что появилось у них кладбище, были построены больница и церковь.

Конечно, порой не оправданы грубость Артамонова, его чрезмерная напористость, хвастовство, беспардонность в обращении с людьми, манера разговаривать со всеми в приказном тоне. Но при этом импонирует его уверенность в себя и собственные силы, вдохновенное отношение к работе, ощущение себя хозяином на земле и даже твердая походка, когда по улицам чужого города он идет, как по своей земле, "будто это для него на всех колокольнях звонят". И потому, видимо не зря при всех медвежьих ухватках Артамонова-старшего и даже ощущая, что человек этот пришел сменить его, городской староста советует жене держаться за него: "Этот человек, уповательно, лучше наших". Такое заключение подтверждается и символической деталью: ни одному из персонажей так часто не сопутствует солнце, как Илье, причем описание его слияния с окружающей природой может соперничать по красоте и поэтичности лирическим фрагментам, посвященным Никите и молодому Петру:



"Он сиял и сверкал, как этот весенний, солнечный день, как вся земля, нарядно одетая юной зеленью трав и листьев, дымившаяся запахом берез и молодых сосен, поднявших в голубое небо свои золотистые свечи..."

Характерно и то, что порой солнце приобретает некоторые свойственные герою черты. Вот только "похвалился" Илья Ульяне: "На будни хватило, хватит и на праздник", ложится на песок и засыпает. И тут же "в зеленоватом небе ласково разгорается заря: вот солнце хвастливо развернуло над землею павлиний хвост лучей и само, золотое, всплыло вслед за ним".

Солнце неотступно сопровождает его в день гибели и обретает даже символический смысл: коня пугает "пожар, ослепительно зажженный в небе солнцем"; в комнату, где истекает кровью Илья, проникает желтенький луч солнца и дрожит на стене бесформенным пятном; немаловажное значение приобретает и то, что умирает герой при благостном сиянии солнца в зените. Даже в день похорон солнце благодатно сияло.

"Гибель Ильи - начало вырождения артамоновской семьи. "Кибитка потерял колесо" - это бормотание юродивого Антонушки вослед гробу с телом Ильи как бы бросает трагический отсвет на жизнь последующих поколений Артамоновых" (3; 115). Но поэтика романа, особенно в начале, насыщена многочисленными намеками и символами предопределенности "конца" дела и обреченности рода Артамоновых. Род этот изначально был ущербен, один из сыновей Ильи - Никита - горбун. По этому поводу обыватели города, возможно, не без оснований злословили: "... не за мал грех родителей уродом родился..."

Кажется неслучайным, что в восприятии обитателей Дремова первый открытый приход Ильи в город связывается с предощущением беды: "будто кто-то постучал ночью в окно и скрылся, без слов предупредив о грядущей беде". Символичной представляется смерть после переселения Артамоновых в Дремов городского старосты Евсея Баймакова, осознающего, что этот человек - Илья Артамонов - пришел сменить его на земле: но не менее знаменательно и то, что первая внучка его, родившаяся в день Елены Льняницы, умирает через пять месяцев. Обреченность фабрики Артамоновых, зыбкость ее перспективы и недолговечность наиболее сконцентрировано в неприметной реплике чахоточного попа Василия: "На песце строят..."

И действительно, уже у Петра нет "ни сильной воли, ни напористости, ни трудового задора, отличавших отца. Он не любит "дела", боится какой-либо инициативы, без конца возвращается к мысли о бессмысленности, бесперспективности "дела" (...) Петр боится и ненавидит рабочих, Тихона, с остервенением ухватывается за Илью-младшего, совершает гнусное убийство, ищет забвения в пьянстве, разврате, в скандалах, окружает себя утешителями. В конце концов в большом артамоновском "деле" он оказывается "почти лишним, как бы зрителем" (21; 156-157).

Можно согласиться и с мнением И.Груздева о Петре Артамонове, который, по словам критика, "превращается из милого и простого парня в собственника - в преступное, пьяное и распущенное существо" (7; 252). Но вызывает сомнение замечание А.И.Овчаренко, будто Петр боится и ненавидит рабочих. В тексте романа мы не найдем ничего, что подкрепило бы это высказывание, и, наоборот, можем обнаружить факты, очеловечивающие образ Петра, смягчающие приговор, вынесенный ему критикой. Так, например, из всех персонажей романа чаще всех о душе вспоминает именно Петр. Он не лишен совести, которая преследует и мучает его; способен на чистые, лирические переживания по отношению к Поповой, склонен к рефлексии, осознанию того, что завелась в нем "какая-то дрянь"; может плакать постыдно, горько, зло... В отличие от других у него появляется необходимость хотя бы в пьяном виде раскрыть душу (по словам Алексея, "как в бане, раздеться") и выплеснуть из нее все, что там клубится и заставляет страдать. Поэтому деградация Петра воспринимается в первую очередь как драма человеческая, нежели социальная.

Литературоведы верно отмечают, что черты духовной немощи наиболее разительно проявляются в представителе третьего поколения артамоновской семьи - Якове. "Потребительский подход Якова к жизни, его непрерывная страсть к наслаждениям являются показателем разрушения личности,- отмечает А.А.Волков.- О дальнейшей эволюции Якова писатель обронил краткую, но выразительную реплику": "Яков толстел..." - стало быть, изменялся внешне, не меняясь внутренне, духовно (...)

Если Илья Артамонов был подлинным хозяином фабрики, а Петр только на положении хозяина, то Яков уже чувствует себя на фабрике гостем, которого воспринимают как назойливого и ненужного, точно хотят сказать: "Что ж ты не уходишь? Пора!" (3; 117).

Измельчание, вырождение артамоновского рода раскрывается Горьким в различных, символических планах:



"Илья Артамонов любит Ульяну грубоватой, но здоровой, сильной любовью, любовь Петра вялая и безразличная, Яков вообще не способен к чувству.

Илья убивает человека, защищая свою жизнь, его совесть спокойна; Петр убивает беззащитного мальчика и мучается совершенным убийством; Яков, пытаясь убить своего соперника, простреливает свои штаны..." (20; 170).

В то же время литературовед предостерегает от отождествления судьбы рода с социальным вырождением класса капиталистов и указывает на то, что среди русской буржуазии предоктябрьского времени было немало ярких и талантливых людей, великолепных организаторов дела. Таковым считается Мирон, племянник Петра Артамонова, "образ которого говорит о том, что силы Артамоновых далеко не иссякли" (20; 170). На позицию Мирона ориентируется Алексей Артамонов:



"Сын мой, Мирон, умник, будущий инженер, сказывал: в городе Сиракузе знаменитейший ученый был; предлагал он царю: дай мне на что опереться, я тебе всю землю переверну! (...) Господа! Нашему сословию есть на что опереться - целковый! Нам не надо мудрецов, которые перевертывать могут, мы сами - с усами; нам одно надобно: чиновники другие! Господа! Дворянство - чахнет, оно - не помеха нам, а чиновники у нас должны быть свои и все люди, нужные нам, - свои, из купцов, чтоб они наше дело понимали, - вот!

Седые, лысые, дородные люди весело соглашались:

- Верно, серопузый!"

В наши дни меняются акценты и в читательском восприятии образа Алексея. Ранее его тост о целковом как точке опоры купеческого сословия трактовался лишь презрительно-иронически, как нечто, снятое Октябрем. Однако образы Горького оказались более многогранными и долговечными, чем это казалось литературоведам 40-70-х г.г. И если такие герои уходят со сцены, то это происходит в силу исторических обстоятельств, которые сильнее отдельных личностей.


Каталог: storage -> files
files -> Календарно-тематическое планирование учебно-тренировочных сборов по искусству (мхк) Время Количество часов
files -> Ключи к ответам 7 класс
files -> Тематическое планирование учебно-тренировочных сборов по французскому языку
files -> Календарно-тематическое планирование учебно-тренировочных сборов по французскому языку (предмет) Дата Время
files -> Календарно-тематическое планирование учебно-тренировочных сборов по английскому языку (предмет) Дата


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23


©dereksiz.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет