Литературное сновидение и роман-сновидение на примере романа В. Набокова «Приглашение на казнь»



Дата19.06.2016
өлшемі39.4 Kb.
Литературное сновидение и роман-сновидение на примере романа В. Набокова «Приглашение на казнь»

Бырина Анастасия Владимировна

студент (специалист)

Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова,
филологический факультет, Москва, Россия

Lunarna_Panna@mail.ru

Литературному сновидению, как композиционно-речевой форме, посвящено немало работ. Проводились исследования по поиску наиболее подходящего определения для этого явления, его соотношению с явлениями близкими, но не тождественными (видением, бредом, галлюцинацией), по поводу границ его выделения, видам и функциям, особенностям поэтики. Особое значение принадлежит понятию границы[1].

Литературное сновидение является вставной формой, т.е. в тексте обычно присутствует хотя бы одна граница – это даёт возможность понять, что переход из условно-реального мира в мир сновидений (или наоборот) произошёл. Читатель (или исследователь) уже готов к тому, что «внутри» и «снаружи» сна правила игры будут отличаться.

Литературный сон обладает определённой структурой. Она включает особое время и пространство, особую субъектную организацию сновидения, сквозные мотивы (связь снов друг с другом, если это система сновидений) и аллюзии на другие произведения.

Всё, что присуще литературному сновидению, свойственно и роману-сновидению. Разница в том, что мы не видим формального показателя сна на уровне текста: глаголов «заснул», «проснулся» и их синонимов, но по определённым признакам понимаем, что происходящее всё-таки сон.

Характерным примером литературного сновидения являются сны Цинцинната Ц. (главного героя романа В. Набокова «Приглашение на казнь»[2]). Разбираются четыре сна героя (сна – в изначальном смысле слова). Но эти сны, с относительно чёткими границами, снами назвать всё-таки трудно. Два из них – скорее дремота: герой находится под воздействием окружающих звуков и фигур, это т.н. сны с «тюремными» мотивами. Другие два сна записаны в дневнике Цинцинната. Это его детские полувоспоминания-полусны, сны без «тюремных» мотивов. И, тем не менее, мы можем назвать их снами, ибо границы и особое время и пространство внутри них всё-таки есть («зацепившаяся» тень во сне про «сонный городок» и разорванность повествования на уровне стиля в тех снах, что Цинциннат видит в тюрьме).

Предположение, что весь роман – сон главного героя, не ново. Мы не знаем, когда он уснул, но мы видим момент, когда происходит пробуждение, видим переход границы, т.е. важным признаком романа-сновидения является сама возможность пробуждения (иначе, такой герой не будет отличаться от романтического героя, для которого также невозможна жизнь по законам окружающего его мира).

Какие же элементы позволяют говорить о том, что пространство вокруг этих четырёх вставных элементов является не условно-реальным, а сновидческим? Это тотальный, пронизывающий каждую фразу алогизм.



Алогизм поведения персонажей: сладкое до тошноты стремление адвоката, директора тюрьмы и м-сье Пьера угодить Цинциннату, временное «выключение» этих и других «кукол» после «неправильных» вопросов, заданных им героем. Уродливость отношений даже между родными людьми. Нежелание и неумение Марфиньки понять, что её муж не может «исправиться», неумение объяснить, «в чём» он должен исправиться. «Ловкая пародия на мать» Цецилия Ц..

Пространственный алогизм. Стены камеры, разрушившиеся после того, как Цинциннат покинул её, деревья, оказавшиеся всего лишь бумажными декорациями, повторяющиеся облака, которые всего три вида. Разнообразные «неуместные», невозможные детали: мокрая одежда и сухие туфли матери Цинцинната, резиновый паук, которого каждый день кормит охранник Родион, взаимозаменяемость «кукол» (не всегда своевременные переодевания (да и вообще сами переодевания) Родиона в директора тюрьмы и обратно), отсутствие лиц у наблюдающих казнь, стоящих в последних, нарисованных, рядах.

Особость субъектной организации выражается в «раздвоении» персонажа. На протяжении всего романа мы видим двух Цинциннатов: первый послушен, второй – готов кричать и топать ногами (пускай, только мысленно), в конце же романа он осмеливается встать и уйти с места казни.

О том, что герой спит, говорит и сам автор: «он [Цинциннат Ц.] неверно ставил ноги, вроде ребенка, только что научившегося ступать, или точно куда проваливался, как человек, во сне увидевший, что идет по воде, но вдруг усомнившийся: да можно ли?»

В этом случае два «тюремных» сна можно определить как «двойные сны», а сны, записанные в дневнике, как посещение «сонной» реальности, которая для героя и есть самая настоящая. Не будем забывать, что сон – явление, относящееся ко внутреннему миру персонажа, посему он в высшей мере субъективен. Мир мы видим глазами Цинцинната, и только так.

Вывод: перед нами роман, построенный по всем законом мира «внутри» сна, без «наружной» условно-реальной действительности. Бредовый мир, созданный сознанием центрального (а точнее, единственного) героя-сновидца, из мучительной саморефлексии которого соткано повествование. И логичным завершением такого романа является пробуждение. Сон здесь – основа художественной реальности. «Приглашение на казнь» – произведение, построенное на перемешивании двух способов восприятия окружающей действительности (во время бодрствования и во время сна). Тексты, обладающие всеми этими признаками, мы и будем называть Романом-сновидением.

[1] Федулина О.В. «Поэтика сна в Романе» дис. канд-та. филол. наук. Российская Государственная Библиотека [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://diss.rsl.ru/diss/03/1031/031031034.pdf - ограниченный



[2] Набоков В. В. Романы / Сост., подгот. текстов, предисл. А. С. Мулярчика; коммент. В. Л. Шохиной. М.: Современник, 1990.


Достарыңызбен бөлісу:




©dereksiz.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет