Не вы одна подверглись высылке?



Дата13.06.2016
өлшемі90 Kb.
Петра Прохазкова была первым иностранным журналистом, кто был выслан из России в новом столетии. К концу пятого года чеченской войны чешский военкор вместо отправки репортажей стала помогать сиротам, открывая детдома и привлекая западные благотворительные организации. Результат: пятилетний запрет на въезд в Россию. В 2005-ом этот срок истек, но Прохазкова остается персоной нон-грата. За это время она успела поработать в Афганистане, Ираке, но по-прежнему стремится в Россию. Все, кто находился в радиусе этой войны, до сих пор стыдливо называемой «локальным конфликтом», жертвы. Не в последнюю очередь - журналисты. Свидетели и летописцы ненужных теперь никому сведений и воспоминаний. Почему ненужных? Позвольте задаться вопросом: почему же тогда в столице мирной, созидающей России безнаказанно убивают журналистов и адвокатов?

- Действительно ли вы представляли такую уж серьезную угрозу для России, что вашу визу решили аннулировать?

- У меня совсем другая версия этих событий. Тогда, в принципе все журналисты, которые представляли крупные страны, как Германия, Соединенные Штаты, создавали определенную угрозу имиджу России, которую Путин очень хотел восстановить и начал следить за этим. Ельцину было все равно, он другими делами занимался, не имиджем России за границей. А Путин хотел, чтобы образ чеченской войны выглядел по-другому. Но выслать или как-то наказать журналиста из Штатов или Германии это знаете, не так то легко. И для начала его работы президентом не так приятно поссориться сразу с этими державами. По-моему, поскольку у него «кегебисткое» мышление, все эти конспирации разведчика, он просчитывал, какие последствия это будет иметь и придумал вот эту дьявольскую цепочку выхода на каких-то ничтожных, с точки зрения государственной принадлежности, журналистов.



- Не вы одна подверглись высылке?

- Я не знаю всех, потом было еще больше, но в этой первой волне, нас было немного.



- И вы уверены, что за этим стоит персональное решение президента России?

- Я предполагаю, что он лично отдал приказ сделать что-то с этой ситуацией: «А давайте вышлите этих мерзких ... Если вышлете пару журналистов, остальные после волны возмущения и солидарности начнут беспокоиться о себе». Что такое для американца быть корреспондентом в Москве? Это огромнейшая возможность, большая известность, большие деньги, и потерять такой пост…



- А по приоритетности, что важнее в первую очередь: деньги, влияние или сама работа?

- Ну, для меня это были не такие большие деньги и возможности не очень. Но американская журналистика совсем по другому смотрит на эти посты в России, поэтому корреспондентами были уже известные люди. У нас было по-другому. Я стала корреспондентом в России, потому что никто не хотел туда ехать. По-моему Путин думал, что он вышлет пару дураков, и остальные задумаются – ага, если выслали этих, значит надо быть острожными, могут и нас выслать. Наступает автоцензура. Не надо там очень много кому-то наступать на что угодно. Надо лишь показать, что есть другой тренд. Например, выслали чуть позже меня венгерскую журналистку Кристину Шатори. У нее умер отец, она поехала на похороны, а когда вернулась, ее уже не впустили обратно в Россию. Похоже сейчас на историю с молдавской журналисткой. Почему? Венгрия так опасна для России, потому что какая-то корреспондентка пишет о Чечне? Но это то же самое, что писали немцы и американцы. Мы писали то же самое. Только их выслать неудобно. А меня выслать – ничего не стоило. Потом Вацлав Гавел что-то там сказал. Но кто такой Гавел для Путина? Мышь какая-то, таракан. Маленькая страна. Уже давно она никого не интересует. Россия разговаривает только с большими странами.



- Чехия почувствовала укол от этого пренебрежения и высылки ее представителя?

- Да. Меня приглашал министр иностранных дел, потом и президент Гавел приглашал. Потому что после долгих лет, впервые чехов выслали из России. Но понимаете, такого скандала, как если бы изгнали корреспондента «Times» не было. Все прошло через некоторые время. Они с этим смирились, и точно произошло то, что Путин ожидал. Коллеги, которые выступали за меня, писали, как это несправедливо, сочувствовали, через некоторое время начали очень осторожно писать про Чечню. Хотя, когда меня выгнали, я стала намного свободнее. С точки зрения того, что и как могла комментировать, чем когда находилась бы там. Но хотелось бы быть в России.

-Петра, вас называют военной журналисткой. Что вы вкладываете в это понятие и согласны ли с этим утверждением?

- Это так смешно, потому что в Чехии войн не было сотни-сотни лет. Мы всегда были многократно оккупированы, но никто здесь не воевал. Чехи очень плохие солдаты и вояки. Вообще у них нет военного мышления. Не было в Чехии военной журналистики, не было понятия «военный корреспондент», потому что под этим понимали только вторую мировую войну. И в 90- годах, все корреспонденты из Чехии, которые работали в бывшем Советском Союзе, вернулись обратно, потому что никого больше он не интересовал. Все поехали на Запад, в Вашингтон, в Брюссель. Так что войны, которые начались в бывшем Советском Союзе, никто не освещал. И когда увидели, что вдруг кто-то написал три репортажа с чеченской войны, сразу стали называть меня «военный корреспондент». Когда о вас несколько раз скажут, что вы военный корреспондент, уже сами редакции начинают предлагать - а вот там война, поедешь, там война – поедешь. Можно сказать, они меня «дотолкали» до этого. Потом был Таджикистан, потом Карабах, разные места, даже в Ирак мы поехали и в Афганистан. Человек начинает думать, что только о войне и можно писать.

- Я видела ваши последние публикации, вы написали об Алле Пугачевой. Кроме того, вы были последним журналистом, бравшим интервью у Булата Окуджавы. Вам все-таки интереснее темы культуры, искусства?

- То было редко. Окуджаву я очень любила, но очень редко были такие заказы, чтобы делать что-то другое. Знаете, очень много политических заказов, не только военные репортажи. Но этого никто не помнит. Потом мы стали снимать фильмы. Я выучилась на оператора. В 94-ом году мы начали снимать в Таджикистане, сняли около 30 фильмов

- Что стоит за различием журналистики европейской, американской и российской, личность каждого или формат требований издания или государства?

- Чешская журналистика – это что-то среднее между российским и англо-сакским понятием журналистики. В 90-х годах, в российских газетах новость начиналась с описания того, что журналист позавтракал, потом пошел на работу, потом идет описание погоды, что он думает об этой погоде, а потом, что парламент принял какой-то новый закон. И все комментируется. Все так незаметно комментируется, что вы может понять какое мнение у журналиста и какая позиция у издания. В чешской журналистике сейчас чуть-чуть лучше, но раньше тоже было так. Комментированная журналистика. Например, немцы это не признают, западная журналистика разделяет новость и комментарий. Новость – это новость. Не важно кто, что там думает. Новость должна быть объективной. Но в российской журналистике такой стиль, что между строчками можно понять, любит ли политика тот, кто о нем пишет. Очень много комментариев и очень много слов в журналистике. То, что можно сказать двумя словами, в русской газете будет описано ста словами.



- А если говорить о новостях с тех мест, где вы были?

- Именно во время войны, не имеет значения чеченской или в Афганистане? Все новости были тенденциозными. Но я думаю, что это нормально, если это пишут журналисты страны, которая участвует в войне. В Чечне были такие, как Елена Масюк, потом часть общественности и часть журналистов перешла на другую сторону. Была официальная позиция, что чеченцы террористы и была другая часть: «НТВ», «Новая газета», те, кто критиковал войну. До признания независимости там не доходило, но тем не менее. После Путина есть только одна позиция. Есть, конечно, такие уголки как «Эхо Москвы» и «Новая газета». Меня всегда спрашивают, а почему тогда они существуют, если Путин все закрыл? Потому что кто слушает «Эхо Москвы» и кто читает «Новую газету»? Да наплевать им на пять читателей, которые ничего не решают. Они должны оставить какую-то видимость свободы слова. Дело не в том, что теперь «Эхо Москвы» можно слушать в Интернете. Я его слушаю. Но в Сибири его слушать не будут. А все дело в российском читателе или слушателе. Как только НТВ стало смотреть большинство, его отобрали и подчинили. Важен российский зритель и слушатель. Сейчас все изменилось. А в 90-х годах в России была очень свободная журналистика. Свободнее чем в Чехии. Фантастика.



- На одном из семинаров для журналистов мы обсуждали вопрос можно ли журналистику считать миссией? Как бы вы ответили на него?

- Есть два крайних понятия. Одно говорит, что это то же самое, что и работа шахтера: идешь на работу, честно и порядочно трудишься. А другая - что это какая-то гражданская позиция. Сложно сказать.



-Но вам не кажется ваша работа миссионерской?

-Когда начала работу с детьми в Чечне, я прекратила журналистскую работу. Потому что мне показалось, что это не совсем совместимо.

- Почему?

- Когда вы работаете, и вам на нервы действуют российские солдаты, тогда сложно писать. Как только человек начинает лично участвовать в чем-то, начинаются проблемы с его объективностью. В порядке исключения можно, но если, например, у политика будет скандал и его жена будет журналистом, я как ее начальник, наверное, не отправлю ее на интервью, а пришлю того, кто его не знает. Но с другой стороны журналист обладает таким большим оружием, что на его совесть и честь оказывается определенное давление. Так что сложно сказать. В каждой профессии важно, чтобы это был нормальный добрый человек. Если за рулем машины будет алкоголик, он убьет людей. Если журналист сволочь, он нанесет много ущерба.



- Вам встречались журналисты-сволочи?

- Очень много. Я думаю, что большинство (смех).

-Российские журналисты, которых мы уважали в 90-х мы, частично трансформировались. Многих не узнать совсем. Скажите, кого вы помните? Вот Елена Масюк совсем пропала. Какими они были?

- Не знаю. Может - боятся. Есть такие, кто ушел разными путями в Интернет. Я общалась в Чечне с Масюк, видела ее в день похищения, в 20 метрах от нее стоял Басаев, который предлагал ей охрану. Прекрасно помню, что она отказалась от охраны, потому что не может работать, когда окружена вооруженными чеченцами, которые ей мешают. Потом она уехала, потом ее похитили, потом я ее встретила только на телевизионной передаче. На «НТВ» была такая передача: публика и два человека с разными мнения. «Голос народа»? Меня туда пригласили. Кто-то там был против меня. По-моему, кто-то с «Комсомольской правды», военным обозревателем работает до сих пор. Среди «публики» Масюк была. Вдруг она что-то сказала, и ведущий Киселев передал мне – это камень в ваш огород. Она не хотела общаться со мной.



-Не было ощущения, что наши журналисты сотрудничали со спецслужбами, иначе в зону боевых действий не попасть?

- Не знаю. У иностранных журналистов таких обязательств нет. Мы ненадежные, нам никто ничего не предлагал. У меня были встречи с вашими службами ФСБ, только когда меня старались выкинуть из страны.



-Как общались?

- Со мной были очень грубыми, как будто я уже была в категории нежелательных. У меня было всего несколько дней, чтобы собраться и уехать. Они разорвали мою визу, сказали – вот видишь – ее нет. Издевались. На «ты» разговаривали. Неприятная, тяжелая была ситуация. Дали 10 дней. Опечатали квартиру.



- Вы лишились даже материальных каких-то ценностей.

- Всего.

-Желания подать иск, вернуть хотя бы имущество, нет?

-Чтобы они только посмеялись надо мной?

-А в российские правозащитные организации обращались?

- Со Светланой Ганнушкиной мы общались, «Мемориал» и «Гражданское содействие» мне помогали. Потом они мне сказали: «Уезжай быстрее, это лучший вариант». Потом я здесь старалась что-то сделать. Вацлав Гавел написал письмо. Путин ему даже не ответил. Пришел какой-то чиновник и передал: «Господин Путин надеется, что госпожа Прохазкова больше не будет являться препятствием в наших отношениях. До свиданья».



- А сейчас при президенте Медведеве, ваши коллеги могут задать вопрос хотя бы об имуществе госпожи Прохазковой, оставленном в Москве в опечатанной квартире?

- Недавно мои коллеги задали вопрос директору ТАСС и он ответил: «Мне очень жаль, я ничего про нее не знаю, но пусть она обратится ко мне, и я обязательно ей помогу». Прошло шесть лет. Тогда я получила бумажку из ФСБ Назрани – что мне запрещен въезд в Россию на 5 лет. Полгода назад подала на визу и мне сказали, чтобы я даже не приближалась к посольству. До этого я встретилась с одним чиновником, смогу ли получить визу и он сказал, что лучше этот вопрос не поднимать. По-моему, они думают: «Ну и пусть эта дура едет», но они не хотят поднимать этот вопрос сейчас. Все живут газом, Гавел уже не президент. Моя коллега, венгерская журналистка даже через канцлера Шредера пыталась решить вопрос - бесполезно.



- Скажите, а какую пользу вы все-таки принесли Чечне, России? Если ваши публикации раздражали российское министерство обороны, то благотворительная деятельность ведь была не вредительством, а помощью?

- Я начала там работать с организацией «Человек в беде». Способствовать тому, чтобы найти им место, сориентироваться. Потом мы работали с руководителем гражданского движения «Беркат» Яной Храдилковой, с которой познакомились по интернету. Она не находилась там во время войны, но помогала детским домам с финансированием. У меня были личные деньги, мои гонорары сначала, потом я поняла, что этого хватит только на полгода и что нужны еще средства. Начала сотрудничать с чешской католической организаций «Харитас».

-Ваш опыт не типичен, потому что перейти от репортажей к реальной помощи не каждый готов?

- Я знаю много девушек, женщин которые именно в Чечне начали сотрудничать, знаю случаи, когда помогали тем, с кем познакомились во время работы в Чечне, поэтому это типично.



- Страшнее чем ужасы собственно войны было положение гражданского населения?

- Да. И в этих 90-х годах был такой бардак. Мы в Чечне гуляли, где хотели: один день с боевиками, на другой – с войсками. Действительно была огромная свобода перемещения для журналистов, и мы могли там жить. Мы там могли почти постоянно находиться и нашли много человеческих историй, подружились со многими, стали близкими людьми. Из этого возникло желание помогать. Еще и то, что этот конфликт длился очень долго. Повторялось то же самое, но ничего не менялось. И человеку приходило в голову, что журналистика уже не имеет большого смысла, если вы сидите и пять лет пишете о том, что там бомбят и люди умирают, но никто ничего не делает. Сначала мы думали, что весь мир выйдет на улицы, и будет кричать – остановите танки! – или что-то такое. Но никто ничего не сделал, война продолжалась почти десять лет. И журналисты, как дураки, писали. Зачем писать статьи, которые не то чтобы никому не интересны, люди, может быть, их и читают, ну и что?



- А когда вы возвращались домой, в Чехию, было ли раздражение от общества, живущего сыто, благополучно или наоборот, вы стали ценить мир, радовались, что все так спокойно и хорошо?

- У меня было огромное раздражение. Мне все действовали на нервы. У меня не было здесь жилья, так что я поселилась у Бабицкого и год жила у него. Его еще до меня выкинули, но другим путем, он же российский гражданин. С Людой Бабицкой и с ним мы сидели, никуда не выходили, ни с кем не общались, пили водку. Андрей работал на «Свободе», у меня не было ни работы, ни денег. Все вещи остались в Москве. Я всех ненавидела, думала, что вообще с ума сойду. Я уехала из России с маленькой сумочкой после 11 лет жизни. И вдруг в сентябре случилась атака в Америке, а 15-го я уже уехала в Афганистан. Меня опять спасло чужое горе, можно сказать.



- Если прийти по вашему адресу в Москве и спросить про ваши вещи, может быть, что-то осталось?

- Попробуйте. Хотя, к сожалению все разворовано. Они потом отдали посольству мой холодильник через три года. С едой. Мне прислало чешское посольство. Отдали стиральную машинку и пару каких-то вещей. Но конечно большинство вещей пропало. Это была квартира управления дипломатического корпуса. Рядом со мной жил немецкий корреспондент. Его жену убили в Чечне, расстреляли, когда они в Буденновск поехали. Говорят, по ошибке. Они жили рядом, мы очень дружили. Раньше эти квартиры были соединены и один мой коллега, не буду его называть, вошел ко мне и взял некоторые кассеты, там, где я на лошади, с чеченцами, потому что мы боялись, что их используют против меня. Так что мы старались спасти что-то, но украли такие дорогие вещи как фотоаппарат, компьютер, очень много кассет. Я уже несколько месяцев тогда была на Кавказе, а квартира была моей базой: весь архив, «монтажка».



- Из Афганистана вы вернулись уже мамой. Что оказалось сложнее, рожать ребенка или неинтересный материал? Наверное, хорошо сидеть дома с малышом.

- Рожать ребенка гораздо тяжелее! Особенно когда тебе 43 года. Сидеть с ребенком? Да если бы он сидел. Ради бога я бы сидела, если бы он мог усидеть на месте. Но он постоянно двигается, это - ужас. Сложно то, что не можешь успеть все. Кроме того, надо – не только родить ребенка, а прокормить его как-то. С уходом из России у меня был огромный экономический ущерб, потом в Афганистане чуть-чуть положение восстановилось, но агентство «Эпицентрум», частное информационное агентство с которым я сотрудничала, уже не могло восстановить свою мощь. Понимаете, если я говорю на русском языке, работала в Советском Союзе, то каким я могу быть корреспондентом здесь, в Чехии? У меня нет никаких контактов, я не могу конкурировать с коллегами которые 20 лет назад начали все здесь отрабатывать. Я же не могу сейчас в 45 лет прийти и начать свою карьеру как корреспондент парламента. Все уже впереди. Уже всё! Так что мне остались Афганистан, Россия, но туда я не могу поехать, Украина. Поехала бы сразу, но никто не дает деньги. Говорят, если есть Интернет, зачем туда ехать. В Афганистан я бы поехала, но что делать с ребенком?



- Вы не «национальная героиня Чехии», как это можно было бы ожидать, если учесть что вас выслали с формулировкой за антироссийскую деятельность?

- Я думаю, в Чехии большинство поняли, что это какая-то месть. Хотя есть люди, которые говорят, что мы неправильно писали о России и хорошо, что нас выгнали. С другой стороны, для того, чтобы создать себе объективную картину того, что происходит, нельзя читать статьи только одного автора. Извините, но читайте русские статьи тоже. Они вам там все эти мнения дадут. Когда мы писали новости, я старалась не стоять на позиции одной из воюющих сторон. Но когда вы пишете репортаж и находитесь где-то в подвале, где много гражданских лиц, не только чеченцев, но и русских, тогда вы как будто становитесь сторонником этих людей. Я думаю, что это легитимная позиция. Но я не буду стараться писать только о том, что женщина умирает от голода или ей оторвало ноги. Как об этом можно «объективно» писать? Это смешно. Я же не корреспондент, который фронтовые сводки передает, сколько сегодня убило, какие потери. Мы передавали всё: то как люди думают, что нам говорят, как им тяжело, как им грустно. Эмоции надо тоже передавать, как новости, по-моему.



- Как вы впервые узнали про войну, решились ехать в Чечню? Надоело вранье с российской стороны?

- Случайно. Я поехала туда еще до войны и познакомилась с братом Басаева – Ширвани, который продавал на рынке Грозного соду и пригласил меня на кофе. Кто знал, что это Басаев? Он просто сказал мне – девушка, идите со мной на кофе. Потом я поехала в Абхазию, потому что это рядом с Чечней.

-Тогда еще было спокойно?

- В Чечне уже было оружие и демонстрации. Я поехала, потому что все ехали. Мне казалось, что все журналисты едут туда. Бабицкий поехал. Поехала и начала интересоваться этими кавказскими государствами. Все началось с конфликта в Белом Доме в Москве. Обстрела 93-го года. Я забыла уйти и находилась там во время штурма. После этого я думала, что все могу и все успею, я военный корреспондент.

- Не страшно было?

- Я думала, что все нормально, я могу ездить. Знаете, пока ничего не случилось, вы думаете, что в безопасности будете всегда.

- А люди сильно менялись? Шамиль Басаев, которого вы знали до войны и тот, каким он стал после – это был один и тот же человек?

-Это всегда был человек, который сильно хотел успеха. Быть руководителем. Очень амбициозный. Очень. Может быть, если бы его куда-то отправили учиться или он закончил какой-то университет, он бы стал бы шефом какой-то фирмы. А когда он оказался на войне, куда направить этот пар, эти амбиции? Рядом «калашников» лежит. Он на войне. Он очень умный. Я бы не сказала, что он родился какой-то сволочью. У него была своя честь. Я несколько лет на улице Красных фронтовиков жила в Грозном. Его штаб-квартира была в двух метрах. Никто мне не сделал ничего плохого. Никто меня не похитил. У меня с ним были равные, нормальные отношения.

- Какими остались чеченцы в вашей памяти? В двух словах. ков жила в Грозном. Его штаб- ставление что такое честь что такое правильно они досталчтно оторваны в изолци

-Наивно-гордыми. Даже с комплексом маленького народа. Я это хорошо знаю. У наших словаков тоже все это есть. У чеченцев свое представление, что такое честь, что такое правильно. Они достаточно оторваны, в изоляции ментальной живут. Помню, как меня убеждали, что чеченский язык самый древний и от него происходят все языки. И они этому верят. Это – наивная гордость, которая действует всем на нервы. А потом, когда у такого человека оружие, а вы не верите, не верите, не верите – он вас застрелит. Потому что вы не верите. У них все ясно, прямолинейно. Они не могут ориентироваться в политических интригах. Там они проигрывают. Кроме некоторых, как Хасбулатов.



- Такие комплексы, мне кажется, присущи всем малым народам, жившим в составе империи. Но как вам кажется, финал этих отношений обречен был завершиться именно так?

-Чеченцы даже когда были угнетаемым народом и когда их выслали в Казахстан, жили там лучше всех. Он такие… шустрые. Они умные. Они способны выжить в любых условиях. Но наступает время, когда им надоедает и через 50 лет, как мне говорили, приходит время, и они начинают сопротивляться с оружием в руках, потому что кто-то им говорит, что выиграют. Хотя кругом все говорят, что не выиграют. Но удивительно, достаточно долгое время они сражались и в 96-ом году, можно сказать, чеченцы выиграли войну. Они верили, что правы.

- На ваш взгляд ущерб от войны для самого чеченского народа каков? Остались преимущественно женщины и дети?

- Осталось много умных людей. Но они выбрали путь подчинения. Надо выжить. Если надо выжить или я ухожу заграницу, или как мы говорим «буду петь ту песню», которую поет господин Кадыров, у которого с интеллигенцией ничего общего нет и который с нею никогда, по-моему, не встречался. Если есть там умные люди, они, может быть, над ним смеются. Но с другой стороны они должны быть в этом оркестре и не играть в другой тональности. Некоторые выбрали этот путь, некоторые - другой, некоторые в горах еще. И поскольку это территория, где еще существует кровная месть, все очень проблематично. Потому что мы здесь завтра забываем, что сделали друг другу вчера. А там сотни лет помнят. Так что главный ущерб – надолго раскололось чеченское общество, и оно между собой должно рассчитаться.



- Для вас личный, самый страшный опыт войны в чем?

- То, что случилось с людьми. Это было поначалу какое-то даже рыцарское отношение к военнопленным. И к нам журналистам. Потом все сильно изменилось. К концу войны это были уже банды, которые воровали с трупов часы. Очень изменило то, что пришли люди, которые даже не знали, за что воюют. Или за деньги, или потому что интересно убивать. А то, что действительно поначалу были люди, которые воевали, чтобы защитить свой дом – исчезло.

-С какого момента начались эти изменения?

-Со второй половины. После 96 –го года. С выборов, когда они начали делить между собой политические портфели.

- А для самих чеченцев, на ваш взгляд, каков опустошительный опыт, который они вынесли из войны?

- Огромная усталость. Знаете, они, может быть, ненавидят Кадырова, поскольку лучше ненавидеть Кадырова, чем умереть. С Кадыровым старшим я много общалась до войны. Он на коленях перед Басаевым стоял, он ведь был муфтий этих боевиков, и когда была пресс-конференция, сначала боевики говорили - он молчал как мышка, только потом что-то говорил. Молодой - никакой особенной роли не играл. Я встречалась со многими чеченцами, которые говорили, что лучше Кадыров и мир, чем эти свободолюбивые боевики. Всё надоело. Все устали. Все уже разворовано. Все что могло быть украдено – украли. Нет боевиков «рыцарских времен», как Исрапилов, Исмаилов Асламбек, Абулхаджиев – были такие люди. Я достаточно хорошо их знала. У них были человеческие качества. То, что они на войне - просто так случилось. Но в нормальной жизни они могли бы быть моими друзьями. Хотя они участвовали в Будденовске. Потому что я могу представить себе, что творится в голове человека, которого бомбят, у которого кто-то погиб. Тот, кто это не испытал, не может судить. Я бы не стала судить. Вправе только тот, кто прожил эти тяжелые времена. У кого убили всю родню.

- А что вы скажете про положение российских солдат-срочников в Чечне на тот период?

-Это было так тяжело для них. Они ничего не понимали. Но их обрабатывали. Хотя в первой войне не было жесткости как потом. Когда брали пленных, то матери боевиков кормили их у себя дома. Пока не передавали их матерям, которые приезжали из России. А потом уже головы резали. И эти - и эти. Эта жестокость потом уже была. Срочники никогда большую роль там не играли, они были плохо одеты, плохо обуты. В новогоднюю ночь, 95-й год, когда Грачев хотел завоевать Грозный, мы сидели во Дворце Дудаева. Танки шастали, почти останавливались на красный свет, еще работали светофоры. Они ничего не понимали: куда ехать, куда стрелять. А дети чеченские 15-летние бросали в них коктейли Молотова, было страшно, как они их убивали, ликвидировали. Грачев потом говорил, что война это хорошо, что они «умирали с улыбками на лице».

- Расскажите об Аслане Масхадове, из-за которого Валерию Новодворскую отлучали от эфира на «Эхе Москвы», потому что она назвала его «человеком»

- Он приятный был человек. В отличие от Басаева у него не был амбиций быть президентом. Он был такой зрелый, в отличие от зеленых вояк. Он был честный человек. Он делал ужасные ошибки, о которых потом сожалел. Но у него не было советников, к которым он мог бы обратиться. Он был в страшной изоляции. Потом ему сказали – вот ты выиграл войну, вот тебе Чечня, руководи. А там все захотели какую-нибудь должность в нефтепромысле. Что он мог сделать? Одни его ненавидели, другие его любили. Он же очень боялся, что будет гражданская война. Русские толкали его к этому.

- Фактор нефти был важным?

- Нет. Я думаю, эта война не возникла из-за одной причины. Всегда играет роль больше факторов. Нефть – всего лишь одна из них.



- Женщины-террористки действительно были серьезным идейным фактором?

- Когда я была в Чечне, женщины на войне были исключением. Ну, были медсестры чеченские, все это было. Ну, а потом мне кажется, фанатизм, женщины ведь эмоциональнее, они склонны к этому, вахабизм еще начал внедряться. Вы видели фильм Невзорова? Ужасный, дебильный фильм. Там есть такой миф, что в Чечне воевали какие-то латышские девушки. «Белые колготки». Я встречала украинцев. Не много. Не тысячи. Думаю, что все эти мифы основаны на какой-то правде, но они потом раздуваются, как надувной баллон.



-Вы осуждаете этих женщин?

- Я не смогу понять женщин, которые пойдут взрывать себя в детском саду.

Прага. Январь 2009 г.

Вопросы задавала Саяна Монгуш


Из доклада Центра экстремальной журналистики ОБСЕ в 2003 г.

«…корреспондент чешского агентства «Epicentrum» Петра Прохазкова 26 октября 1999 года была вызвана в МИД России, где сотрудник Алексей Ритченко заявил ей, что «после публикации в газете “Lidove noviny” интервью с Шамилем Басаевым и Хаттабом возникли проблемы с ее дальнейшей аккредитацией при МИДе. Кроме того, Ритченко ссылался на письмо российского посла в Словакии, в котором сообщалось об “антироссийских настроениях”, которые, якобы, вызывают репортажи Прохазковой из Чечни. В заключение журналисту было рекомендовано сотрудничество с одним из руководителей пресс-центров, образованных в последнее время при группировках федеральных сил на Северном Кавказе. Петра Прохазкова жила и работала в Москве с 1992 года.

Последние репортажи из Чечни Петра Прохазкова написала в конце 1999 года, и с января 2000 года она начала работать в Чечне и Ингушетии как сотрудник гуманитарных организаций и основатель детского дома для чеченских детей (Петра Прохазкова замужем за гражданином России, этническим ингушом). В конце февраля 2000 года ее виза без объяснений была изъята. В паспортно-визовой службе Ингушетии ей выдали взамен въездную визу на десять дней. 3 марта она обнаружила свою квартиру в Москве, официально оформленной через управление по делам дипломатического корпуса МИД России, опечатанной. Вернувшись в Прагу, она подала заявление в российское консульство на получение туристической визы, в чем ей было отказано».
Каталог: users -> files -> fortexts
fortexts -> «Свободная пресса бывает плохой и хорошей, несвободная – только плохой»
fortexts -> Катынь как повод для раскаяния. «У моей страны нет будущего. И не будет, …пока она, наконец, не покается и не внесет ясность в свое прошлое!»
fortexts -> Эх, не пылит айовская земля! «Что вас удивило в Америке?»
fortexts -> Смоленский Центр права и социологии Вопросы для обсуждения: Специфика становления и развития гражданского общества в России


Достарыңызбен бөлісу:




©dereksiz.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет