Альберт Швейцер. Культура и этика



бет28/28
Дата20.06.2016
өлшемі2.02 Mb.
#149936
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28

начавшаяся во мне эволюция?
На эти вопросы ответа нет. Для меня навсегда останется загадкой моя

жизнь с чувством благоговения перед жизнью в этом мире, в котором созидающая

воля одновременно действует как разрушающая воля, а разрушающая - как

созидающая.


Мне не остается ничего другого, кроме как придерживаться того факта,

что воля к жизни проявляется во мне как воля к жизни, стремящаяся

соединиться с другой волей к жизни. Этот факт - мой свет в темноте. Я

свободен от того незнания, в котором пребывает мир. Я избавлен от мира.

Благоговение перед жизнью наполнило меня таким беспокойством, которого мир

не знает. Я черпаю в нем блаженство, которого мне не может дать мир. И когда

в этом ином, чем мир, бытии некто другой и я понимаем друг друга и охотно

помогаем друг другу там, где одна воля мучила бы другую, то это означает,

что раздвоенность воли к жизни ликвидирована.
Если я спасаю насекомое, то, значит, моя жизнь действует на благо

другой жизни, а это и есть снятие раздвоенности жизни. Если где-нибудь и

каким-либо образом моя жизнь действует на благо другой, то моя бесконечная

воля к жизни переживает единение с бесконечным, в котором всякая жизнь

едина. Я испытываю радость, которая сохраняет меня от прозябания в пустыне

жизни.
Поэтому я воспринимаю в качестве предначертания моей жизни задачу

повиноваться высшему откровению воли к жизни во мне. В качестве цели своих

действий я выбираю задачу ликвидировать раздвоенность воли к жизни в той

мере, в какой это подвластно влиянию моего бытия. Зная только то, что мне

необходимо, я оставляю в стороне все загадки мира и моего бытия.


Стремление ко всякой глубокой религии и предчувствие ее содержатся в

этике благоговения перед жизнью. Но эта этика не создает законченного

мировоззрения и соглашается с тем, что храм должен остаться недостроенным.

Она завершает только клирос. Но именно на клиросе и отправляет набожность

свою живую и бесконечную службу Богу...
Свою истинность этика благоговения перед жизнью обнаруживает в том, что

она постигает в единстве и взаимосвязанности различные проявления

этического. Ни одна этика еще не сумела связать воедино стремление к

самосовершенствованию, в котором человек использует свои силы не для

воздействия вовне, а для работы над самим собой, и активную этику. Этика

благоговения перед жизнью смогла это сделать и причем таким образом, что не

просто разрешила школьные вопросы, а значительно углубила понимание этики.
Этика есть благоговение перед волей к жизни во мне и вне меня. Из

чувства благоговения перед волей к жизни во мне возникает глубокое

жизнеутверждение смирения. Я понимаю мою волю к жизни не только как нечто,

осуществляющееся в счастливых событиях, но одновременно переживающее самое

себя. Если я не дам уйти этому самопереживанию в бездумность, а удержу его

как нечто ценное, то я пойму тайну духовного самоутверждения. Я почувствую

незнакомую мне до того свободу от судеб жизни. В те мгновения, когда я мог

бы думать, что раздавлен, я чувствую себя вознесенным к невыразимому,

неожиданно нахлынувшему на меня счастью свободы от мира и испытываю очищение

моего жизневоззрения. Смирение - это холл, через который мы вступаем в

этику. Только тот, кто в глубоком самоотречении ради собственной воли к

жизни испытывает чувство внутренней свободы от всяких событий, способен

отдавать свои силы всегда и до конца ради другой жизни.
Я борюсь в своем благоговении перед моей волей к жизни как за свободу

от судеб жизни, так и за свободу от самого себя. Я воспитываю в себе высокое

чувство самосохранения не только по отношению к тому, что мне встречается,

но и по отношению к той форме, в какой я связан с миром. Из чувства

благоговения перед своей жизнью я отдаюсь во власть истины по отношению к

себе самому. Если бы я действовал вопреки моим убеждениям, то купил бы

дорогой ценой все то, чего я добился. Я испытываю страх перед тем, что из-за

неверности по отношению к самому себе могу ранить отравленным копьем мою

волю к жизни.
То, что Кант поставил во главу угла этики конфликт истины с самой

собой, свидетельствует о глубине его этического чувства. Но то, что он в

своих поисках существа нравственного не дошел до идеи благоговения перед

жизнью, не дало ему возможности увидеть прямую связь между истинностью по

отношению к самому себе и активной этикой.
Фактически же этика истинности по отношению к самому себе незаметно

переходит в этику самоотречения ради других. Истинность по отношению ко мне

самому принуждает меня к действиям, которые проявляются как самоотречение

таким образом, что обычная этика выводит их из идеи самоотречения.


Почему я прощаю что-то человеку? Обычная этика говорит: потому что я

чувствую сострадание к нему. Она представляет людей в этом прощении слишком

хорошими и разрешает им давать прощение, которое не свободно от унижения

другого. Таким путем она превращает прощение в сладкий триумф самоотречения.


Благодаря этой не очень благородной идее устраняется этика благоговения

перед жизнью. Для нее всякая осмотрительность и всякое прощение есть

действия по принуждению истинности по отношению к самому себе. Я должен

безгранично все прощать, так как, если не буду этого делать - буду неистинен

по отношению к себе и буду поступать так, как будто я не в такой же степени

виноват, как и другой по отношению ко мне. Поскольку моя жизнь и так сильно

запятнана ложью, я должен прощать ложь, совершенную по отношению ко мне. Так

как я сам не люблю, ненавижу, клевещу, проявляю коварство и высокомерие, то

должен прощать и проявленные по отношению ко мне нелюбовь, ненависть,

клевету, коварство, высокомерие. Я должен прощать тихо и незаметно. Я вообще

не прощаю, я вообще не довожу дело до этого. Но это есть не экзальтация, а

необходимое расширение и усовершенствование обычной этики.


Борьбу против зла, заложенного в человеке, мы ведем не с помощью суда

других, а с помощью собственного суда над собой. Борьба с самим собой и

собственная правдивость - вот средства, которыми мы воздействуем на других.

Мы их незаметно вовлекаем в борьбу за глубокое духовное самоутверждение,

проистекающее из благоговения перед собственной жизнью. Сила не вызывает

шума. Она просто действует. Истинная этика начинается там, где перестают

пользоваться словами.
Самое истинное в активной этике - если она проявляется и как

самоотречение - рождается из принуждения собственной правдивости и только в

ней приобретает свою истинную цену. Вся этика иного, чем мир, бытия только

тогда течет чистым ручьем, когда она берет свое начало из этого родника. Не

из чувства доброты по отношению к другому я кроток, миролюбив, терпелив и

приветлив - я таков потому, что в этом поведении обеспечиваю себе

глубочайшее самоутверждение. Благоговение перед жизнью, которое я испытываю

по отношению к моей собственной жизни, и благоговение перед жизнью, в

котором я готов отдавать свои силы ради другой жизни, тесно переплетаются

между собой.


Так как обычная этика не обладает основным принципом нравственного, она

тотчас же бросается в обсуждение этических конфликтов. Этика благоговения

перед жизнью не спешит с этим обсуждением. Она использует время для того,

чтобы всесторонне продумать основной принцип нравственного. Уверившись в

своей правоте, она затем только судит о конфликтах.
Этика должна полемизировать с тремя противниками: бездумностью,

эгоистическим самоутверждением и обществом.


На первого противника она обычно не обращает достаточно внимания,

поскольку депо никогда не доходит до открытых конфликтов. Но он наносит ей

вред незаметно.
Этика может овладеть большой областью, не натолкнувшись при этом на

войска эгоизма. Человек может совершить много добра, не требуя для себя

никакой жертвы. И если он должен действительно израсходовать изрядно свои

жизненные силы, то эти потери он ощущает не больше, чем потерю одного

волоса.
В огромных размерах внутреннее освобождение от мира, верность самому

себе, иное, чем мир, бытие, даже самоотречение ради другой жизни есть лишь

дело внимания, обращенного на это поведение. Мы многое упускаем, потому что

не очень заботимся об этом. Мы недостаточно подчиняемся давлению внутреннего

побуждения к этическому бытию. Во многих местах вырывается пар из непрочного

котла. Возникшие при этом потери энергии в обычной этике очень велики, так

как она не располагает единым основным принципом нравственного,

воздействующим на мышление. Она не может закрыть щели котла, она даже и не

осматривает его.
Однако благоговение перед жизнью, которое всегда приходит на помощь

мышлению, всесторонне и глубоко пронизывает всякое впечатление, размышление

и решение человека. Человек не может отбросить это благоговение, так же как

не может не окраситься вода, когда в нее попадает капля растворимой краски.

Борьба с бездумностью разворачивается и продолжается.
Но как ведет себя этика благоговения перед жизнью в конфликтах, которые

возникают между внутренним побуждением к самоотречению и необходимостью

самоутверждения?
И я подвержен раздвоению воли к жизни. В тысячах форм моя жизнь

вступает в конфликт с другими жизнями. Необходимость уничтожать жизнь или

наносить вред ей живет также и во мне. Когда я иду по непроторенной тропе,

то мои ноги уничтожают крохотные живые существа, обитающие на этой тропе,

или причиняют им боль. Чтобы сохранить свою жизнь, я должен оградить себя от

других жизней, которые могут нанести мне вред. Так, я могу преследовать

мышь, живущую в моей комнате, могу убить насекомое, гнездящееся в доме, могу

уничтожить бактерии, которые подвергают мою жизнь опасности. Я добываю себе

пищу путем уничтожения растений и животных. Мое счастье строится на вреде

другим людям.


Как же оправдывает этика эту жестокую необходимость, которой я

подвержен в результате раздвоения воли к жизни?


Обычная этика ищет компромиссов. Она стремится установить, в какой мере

я должен пожертвовать моей жизнью и моим счастьем и сколько я должен

оставить себе за счет жизни и счастья других жизней. Таким путем она создает

прикладную, относительную этику. То, что в действительности отнюдь не

является этическим, а только смесью неэтической необходимости и этики, она

выдает за этическое. Тем самым она приводит к чудовищному заблуждению,

способствует все большему затемнению понятия этического.
Этика благоговения перед жизнью не признает относительной этики. Она

признает добрым только то, что служит сохранению и развитию жизни. Всякое

уничтожение жизни или нанесение ей вреда независимо от того, при каких

условиях это произошло, она характеризует как зло. Она не признает никакой

практической взаимной компенсации этики и необходимости.
Абсолютная этика благоговения перед жизнью всегда и каждый раз

по-новому полемизирует в человеке с действительностью. Она не отбрасывает

конфликт ради него, а вынуждает его каждый раз самому решать, в какой

степени он может остаться этическим и в какой степени он может подчиниться

необходимости уничтожения или нанесения вреда жизни и в какой мере,

следовательно, он может взять за все это вину на себя.


Человек становится более нравственным не благодаря идее взаимной

компенсации этики и необходимости, а благодаря тому, что он все громче

слышит голос этики, что им овладевает все сильнее желание сохранять и

развивать жизнь, что он становится все более твердым в своем сопротивлении

необходимости уничтожения и нанесения вреда жизни.
В этических конфликтах человек может встретить только субъективные

решения. Никто не может за него сказать, где каждый раз проходит крайняя

граница настойчивости в сохранении и развитии жизни. Только он один может

судить об этом, руководствуясь чувством высочайшей ответственности за судьбу

другой жизни.
Мы никогда не должны становиться глухими. Мы будем жить в согласии с

истиной, если глубже прочувствуем конфликты. Чистая совесть есть изобретение

дьявола.
Что говорит этика благоговения перед жизнью об отношениях между

человеком и творением природы?


Там, где я наношу вред какой-либо жизни, я должен ясно сознавать,

насколько это необходимо. Я не должен делать ничего, кроме неизбежного, -

даже самого незначительного. Крестьянин, скосивший на лугу тысячу цветков

для корма своей корове, не должен ради забавы сминать цветок, растущий на

обочине дороги, так как в этом случае он совершит преступление против жизни,

не оправданное никакой необходимостью.


Те люди, которые проводят эксперименты над животными, связанные с

разработкой новых операций или с применением новых медикаментов, те, которые

прививают животным болезни, чтобы использовать затем полученные результаты

для лечения людей, никогда не должны вообще успокаивать себя тем, что их

жестокие действия преследуют благородные цели. В каждом отдельном случае они

должны взвесить, существует ли в действительности необходимость приносить

это животное в жертву человечеству. Они должны быть постоянно обеспокоены

тем, чтобы ослабить боль, насколько это возможно. Как часто еще кощунствуют

в научно-исследовательских институтах, не применяя наркоза, чтобы избавить

себя от лишних хлопот и сэкономить время! Как много делаем мы еще зла, когда

подвергаем животных ужасным мукам, чтобы продемонстрировать студентам и без

того хорошо известные явления!


Именно благодаря тому, что животное, используемое в качестве

подопытного, в своей боли стало ценным для страдающего человека, между ним и

человеком установилось новое, единственное в своем роде отношение

солидарности. Отсюда вытекает для каждого из нас необходимость делать по

отношению к любой твари любое возможное добро. Когда я помогаю насекомому

выбраться из беды, то этим я лишь пытаюсь уменьшить лежащую на человеке вину

по отношению к другому живому существу. Там, где животное принуждается

служить человеку, каждый из нас должен заботиться об уменьшении страданий,

которые оно испытывает ради человека.
Никто из нас не имеет права пройти мимо страданий, за которые мы,

собственно, не несем ответственности, и не предотвратить их. Никто не должен

успокаивать себя при этом тем, что он якобы вынужден будет вмешаться здесь в

дела, которые его не касаются. Никто не должен закрывать глаза и не

считаться с теми страданиями, которых он не видел. Никто не должен сам себе

облегчать тяжесть ответственности. Если встречается еще дурное обращение с

животными, если остается без внимания крик скота, не напоенного во время

транспортировки по железной дороге, если на наших бойнях слишком много

жестокости, если в наших кухнях неумелые, руки предают мучительной смерти

животное, если животные испытывают страдания от безжалостных людей или от

жестоких игр детей, - то во всем этом наша вина.
Мы иногда боимся, что на нас обратят внимание, если мы обнаружим свое

волнение при виде страданий, причиняемых человеком животному. При этом мы

думаем, что другие были бы "разумнее" в данном случае, и стараемся показать,

что то, что причиняло муки, есть обыкновенное и даже само собой разумеющееся

явление. Но затем вырывается из уст этих других слово, которое показывает,

что они также в душе переживают виденные страдания. Ранее чужие, они

становятся нам близкими. Маска, которая вводила нас в заблуждение, спадает.

Мы теперь знаем, что не можем пройти мимо той жестокости, которая

беспрерывно совершается вокруг нас.
О, это тяжкое познание!
Этика благоговения перед жизнью не позволяет нам молчаливо согласиться

с тем, что мы уже якобы не переживаем то, что должны переживать мыслящие

люди. Она дает нам силу взаимно поддерживать в этом страдании чувство

ответственности и бесстрашно говорить и действовать в согласии с той

ответственностью, которую мы чувствуем. Эта этика заставляет вас вместе

следить за тем, чтобы отплатить животным за все причиненные им человеком

страдания доброй помощью и таким путем избавить их хотя бы на мгновение от

непостижимой жестокости жизни.


Этика благоговения перед жизнью заставляет нас почувствовать

безгранично великую ответственность и в наших взаимоотношениях с людьми. Она

не дает готового рецепта для объема дозволенного самосохранения; она

приказывает нам в каждом отдельном случае полемизировать с абсолютной этикой

самоотречения. В согласии с ответственностью, которую я чувствую, я должен

решить, что я должен пожертвовать от моей жизни, моей собственности, моего

права, моего счастья, моего времени, моего покоя и что я должен оставить

себе.
В вопросе о собственности этика благоговения перед жизнью высказывается

резко индивидуалистически в том смысле, что все приобретенное или

унаследованное может быть отдано на службу обществу не в силу какого-либо

закона общества, а в силу абсолютно свободного решения индивида. Этика

благоговения перед жизнью делает большую ставку на повышение чувства

ответственности человека.
Собственность она расценивает как имущество общества, находящееся в

суверенном управлении индивида.


Один человек служит обществу тем, что ведет какое-нибудь дело, которое

дает определенному числу служащих средства для жизни. Другой служит обществу

тем, что использует свое состояние для помощи людям. В промежутке между

этими крайними случаями каждый принимает решение в меру чувства

ответственности, определенного ему обстоятельствами его жизни. Никто не

должен судить другого. Дело сводится к тому, что каждый сам оценивает все,

чем он владеет с точки зрения того, как он намерен (распоряжаться этим

состоянием. В данном случае ничего не значит, будет ли он сохранять и

увеличивать свое состояние или откажется от него. Его состоянием общество

может пользоваться различными способами, но надо стремиться к тому, чтобы

это давало наилучший результат.
Чаще всего подвергаются опасности быть эгоистичными в использовании

своего состояния те люди, которые наименее склонны называть что-либо своей

собственностью. Глубокая истина заложена в той притче Иисуса, согласно

которой меньше всего верен тот раб, который получил меньше всего.


Но и мое право делает этику благоговения перед жизнью не принадлежащей

мне. Она не разрешает мне успокаивать себя тем, что я, как более способный,

могу продвигаться в жизни дозволенными средствами, но за счет менее

способных. То, что мне позволяют закон и мнение людей, она превращает в

проблему. Она заставляет меня думать о другом и взвешивать - (разрешает ли

мне мое внутреннее право собирать все плоды, до которых дотягивается моя

рука. Может случиться, что я, повинуясь чувству, предписывающему мне

учитывать интересы других людей, совершу поступок, который обычное мнение

сочтет глупостью. Возможно, эта глупость выразится в том, что мой отказ от

своих интересов не пойдет на пользу другому. И тем не менее я остался

правдив.
Благоговение перед жизнью - высшая инстанция. То, что она приказывает,

сохраняет свое значение и тогда, когда это кажется глупым или напрасным. Мы

всегда обвиняем друг друга в глупостях, которые свидетельствуют о том, что

мы глубоко ощущаем свою ответственность. Этическое сознание проявляется в

нас и делает разрешимыми ранее неразрешимые проблемы как раз в той степени,

в какой мы недостаточно разумно поступаем по оценке обычного мнения.


Благоговение перед жизнью не покровительствует и моему счастью. В те

минуты, когда я хотел бы непосредственно радоваться чему-нибудь, оно уносит

меня в мыслях к той нищете, которую я когда-то видел или о которой слышал.

Оно не разрешает мне просто отогнать эти воспоминания. Как волна не

существует для себя, а является лишь частью дыхания океана, так и я не

должен жить моею жизнью только для себя, а вбирать в себя все, что меня

окружает. Истинная этика внушает мне тревожные мысли. Она шепчет мне: ты

счастлив, поэтому ты обязан пожертвовать многим. Все, что тебе дано в

большей степени, чем другим, - здоровье, способности, талант, успех,

чудесное детство, тихий домашний уют, - все это ты не должен считать само

собой разумеющимся. Ты обязан отплатить за это. Ты обязан отдать силы своей

жизни ради другой жизни.


Голос истинной этики опасен для счастливых, если они начинают

прислушиваться к нему. Она не заглушает иррациональное, которое тлеет в их

душе, а пробует поначалу, не сможет ли выбить человека из колеи и бросить

его в авантюры самоотречения, в которых мир так нуждается...


Этика благоговения перед жизнью - неумолимый кредитор, отбирающий у

человека его время и его досуг. Но ее твердость добрая и понимающая. Многие

современные люди, которых труд на производстве превращает в машины, лишая их

возможности относиться к окружающим с тем деятельным соучастием, которое

свойственно человеку как человеку, подвергаются опасности превратить свою

жизнь в эгоистическое прозябание. Некоторые из них чувствуют эту опасность.

Они страдают от того, что их повседневный труд не имеет ничего общего с

духовными идеалами и не позволяет им использовать для блага людей свои

человеческие качества. Некоторые на том и успокаиваются. Их устраивает мысль

о том, что им не нужно иметь никаких обязанностей вне рамок своей работы.


Но этика благоговения перед жизнью не считает, что людей надо осуждать

или хвалить за то, что они чувствуют себя свободными от долга самоотречения

ради других людей. Она требует, чтобы мы в какой угодно форме и в любых

обстоятельствах были людьми по отношению к другим людям. Тех, кто на работе

не может применить свои добрые человеческие качества на пользу другим людям

и не имеет никакой другой возможности сделать это, она просит пожертвовать

частью своего временя и досуга, как бы мало его ни было.
Подыщи для себя любое побочное дело, говорит она, пусть даже

незаметное, тайное. Открой глаза и поищи, где человек или группа людей

нуждается немного в твоем участии, в твоем времени, в твоем дружеском

расположении, в твоем обществе, в твоем труде. Может быть, ты окажешь добрую

услугу человеку, чувствующему себя одиноко, или озлобленному, или больному,

или неудачнику. Может быть, это будет старик или ребенок. Или доброе дело

сделают добровольцы, которые пожертвуют своим свободным вечером или сходят

по какому-либо делу для других.


Кто в силах перечислить все возможности использования этого ценного

капитала, называемого человеком! В нем нуждаются во всех уголках мира.

Поэтому поищи, не найдешь ли ты применения своему человеческому капиталу. Не

пугайся, если вынужден будешь ждать или экспериментировать. Будь готов и к

разочарованиям. Но не отказывайся от этой дополнительной работы, которая

позволяет тебе чувствовать себя человеком среди людей. Такова твоя судьба,

если только ты действительно этого хочешь...
Так говорит истинная этика с теми, кто может пожертвовать частицей

своего времени или человечности. Пожелаем им счастья, если они послушаются

ее голоса и уберегут себя тем самым от духовного оскудения.
Всех людей независимо от их положения этика благоговения перед жизнью

побуждает проявлять интерес ко всем людям и их судьбам и отдавать свою

человеческую теплоту тем, кто в ней нуждается. Она не разрешает ученому жить

только своей наукой, даже если он в ней и приносит большую пользу. Художнику

она не разрешает жить только своим искусством, даже если оно творит добро

людям. Занятому человеку она не разрешает считать, что он на своей работе

уже сделал все, что должен был сделать. Она требует от всех, чтобы они

частичку своей жизни отдали другим людям.


В какой форме и в какой степени они это сделают, каждый должен решать

соответственно своему разумению и обстоятельствам, которые складываются в

его жизни. Жертвы одного внешне незаметны. Он приносит их, не нарушая

нормального течения своей жизни. Другой склонен к ярким, эффектным поступкам

в ущерб своим интересам. Никто не должен помышлять судить другого. Тысячью

способов может выполнить человек свое предназначение, творя добро. Жертвы,

которые он приносит, должны оставаться его тайной. Но все вместе мы должны

знать, что наша жизнь приобретет ценность лишь тогда, когда мы ощутим

истинность следующих слов: "Кто теряет свою жизнь, тот ее находит".
Этические конфликты между обществом и индивидом возникают потому, что

человек возлагает на себя не только личную, но и "надличную"

ответственность. Там, где речь идет только обо мне, я должен проявлять

терпение, всегда прощать, быть внимательным к другим и добросердечным. Но

каждый из нас может оказаться в таком положении, когда он отвечает не только

за себя, но за дело и вынужден поступать вразрез с личной моралью.


Ремесленник, стоящий во главе пусть даже самой небольшой мастерской, и

музыкант, отвечающий за программу концерта, не могут быть теми людьми,

какими бы они хотели быть. Первый вынужден увольнять нерадивого рабочего или

пьяницу, несмотря на все сочувствие к их семьям. Второй не может допустить

выступления певицы, потерявшей голос, хотя он знает, насколько это для нее

мучительно.


Чем шире сфера деятельности человека, тем чаще ему приходится приносить

свои чувства в жертву общественному долгу. Из этого конфликта обычно находят

выход в том, что якобы общая ответственность в принципе устраняет личную

ответственность. В этом плане общество и рекомендует человеку поступать. Для

успокоения совести тех, кому такое решение кажется слишком категоричным, оно

предлагает еще несколько принципов, определяющих, согласно принятым нормам,

степень возможного участия личной морали.
Обычной этике не остается ничего другого, как подписать эту

капитуляцию. В ее распоряжении нет средств защиты личной морали, ибо она не

располагает абсолютными понятиями добра и зла. Иначе обстоит дело с этикой

благоговения перед жизнью. Она обладает тем, чего не имеют другие. Поэтому

она никогда не сдает свою крепость, хотя постоянно находятся в осаде. Она

чувствует в себе силы все время удерживать ее и держать в постоянном

напряжении противника путем частых вылазок.
Этична только абсолютная и всеобщая целесообразность сохранения и

развития жизни, на что и направлена этика благоговения перед жизнью. Любая

другая необходимость или целесообразность не этична, а есть более или менее

необходимая необходимость или более или менее целесообразная

целесообразность. В конфликте между сохранением моей жизни и уничтожением

других жизней или нанесением им вреда я никогда не могу соединить этическое

и необходимое в относительно этическом, а должен выбирать между этическим и

необходимым, и в случае, если я намерен выбрать последнее, я должен отдавать

себе отчет в том, что беру на себя вину в нанесении вреда другой жизни.
Равным образом я не должен полагать, что в конфликте между личной и

наличной ответственностью я могу компенсировать в относительно этическом

этическое и целесообразное или вообще подавить этическое целесообразным, - я

могу лишь сделать выбор между членами этой альтернативы. Если я под

давлением надличной ответственности отдам предпочтение целесообразному, то

окажусь виновным в нарушении морали благоговения перед жизнью.


Искушение соединить вместе целесообразное, диктуемое надличной

ответственностью, с относительно этическим особенно велико, поскольку его

подкрепляет то обстоятельство, что человек, повинующийся надличной

ответственности, поступает неэгоистично. Он жертвует чьей-то жизнью или

чьим-то благополучием не ради своей жизни или своего благополучия, но только

ради того, что признается целесообразным в плане жизни и благополучия

некоторого большинства.
Однако этическое - это нечто большее, чем неэгоистическое! Этическое

есть не что иное, как благоговение моей воли к жизни перед другой волей к

жизни. Там, где я каким-либо образом жертвую жизнью или наношу ей вред, мои

поступки выходят за рамки этики и я становлюсь виновным, будь то

эгоистически виновным ради сохранения своей жизни или своего благополучия,

будь то неэгоистически - ради сохранения жизни и успеха некоторого

большинства людей.
Это столь частое заблуждение - приписывать этический характер нарушению

морали благоговения перед жизнью, совершаемому из неэгоистических

побуждений, - является тем мостом, вступив на который этика неожиданно

оказывается в области неэтического. Этот мост необходимо разрушить.


Сфера действия этики простирается так же далеко, как и сфера действия

гуманности, а это означает, что этика учитывает интересы жизни и счастья

отдельного человека. Там, где кончается гуманность, начинается псевдоэтика.

Тот день, когда эта граница будет всеми признана и для всех станет

очевидной, явится самым значительным днем в истории человечества. С этого

времени станет невозможным признавать действительной этикой ту этику,

которая перестала уже быть этикой, станет невозможным одурачивать и обрекать

на гибель людей.


Вся предшествующая этика вводила нас в заблуждение, скрывая от нас нашу

виновность в тех случаях, когда мы действовали в целях самоутверждения или

по мотивам надличной ответственности. Это лишало нас возможности серьезно

задуматься над своими поступками. Истинное знание состоит в постижении той

тайны, что все окружающее нас есть воля к жизни, в признании того, насколько

мы каждый раз оказываемся виновными перед жизнью.


Одурманенный псевдоэтикой, человек, подобно пьяному, неверными шагами

приближается к сознанию своей вины. Когда же он наконец серьезно

задумывается над жизнью, он начинает искать путь, который бы меньше всего

толкал его на моральные проступки.


Мы все испытываем искушение преуменьшить вину антигуманных поступков,

совершаемых по мотивам надличной ответственности, ссылкой на то, что в

данном случае мы в наибольшей степени отвлекаемся от самих себя. Но это лишь

хитроумное оправдание виновности. Так как этика входит в миро- и

жизнеутверждение, она не разрешает нам такого бегства в мироотрицание. Она

запрещает нам поступать подобно той хозяйке, которая поручает убивать рыбу

кухарке, и заставляет нас взять на себя вое положенные следствия надличной

ответственности даже и в том случае, когда мы в состоянии отвести ее от себя

под более или менее благовидными предлогами.
Итак, каждый из нас в зависимости от жизненных обстоятельств должен был

совершать поступки, связанные с надличной ответственностью. Эти поступки

диктуют нам не коллективистские взгляды, а побуждения человека, стремящегося

действовать в согласии с этическими нормами. В каждом отдельном случае мы

боремся за то, чтобы в подобных поступках сохранить максимум гуманности. В

сомнительных случаях мы решаемся поступить скорее в интересах гуманности,

чем в интересах преследуемой цели.
Когда наконец мы приобретаем способность серьезно и со знанием дела

оценивать поступки людей, то начинаем задумываться над тем, над чем обычно

не задумываются, например над тем, что любая публичная деятельность человека

связана не только с фактами, реализованными в интересах коллектива, но и с

созданием определенных нравственных убеждений, которые служат делу

совершенствования коллектива. Причем создание таких убеждений даже важнее,

чем непосредственно достигаемые цели. Общественная деятельность, при которой

не прилагают максимума сил для соблюдения гуманности поступков, разрушает

эти убеждения. Тот, кто, ссылаясь на надличную ответственность, не

задумываясь жертвует людьми и счастьем людей, когда это кажется ему

необходимым, конечно, чего-то достигает. Но высшие достижения ему

недоступны. Он обладает только внешней, а не внутренней силой.


Духовную силу мы обретаем лишь тогда, когда люди замечают, что мы

поступаем не автоматически, всякий раз согласно одним и тем же принципам, а

в каждом отдельном случае боремся прежде всего за гуманность. Люди слишком

мало вкладывают сил в эту борьбу. Все мы - начиная от самого маленького

работника самого маленького предприятия и кончая политическим деятелем,

ведающим судьбами войны и мира, - нередко действуем по готовым рецептам и,

следовательно, уже не как люди, а как исполнители, служащие общим интересам.
Поэтому-то мы часто не испытываем доверия к справедливости, осененной

светом человечности. Мы по-настоящему даже и не уважаем друг друга. Все мы

чувствуем себя во власти морали благоприятных обстоятельств, морали

расчетливой, безличной, прикрывающей себя принципами и обычно не требующей

большого ума. Эта мораль способна ради осуществления ничтожных интересов

оправдать любую глупость и любую жестокость.


Поэтому у нас безличная мораль благоприятных обстоятельств противостоит

столь же безличной морали благоприятных обстоятельств. Все проблемы решаются

бесцельной борьбой этих сил, ибо не существует нравственных убеждений,

которые могут сделать эти проблемы разрешимыми.


Только в нашей борьбе за гуманность рождаются силы, способные

действовать в направлении истинно разумного и целесообразного и одновременно

оказывать благотворное влияние на существующие нравственные убеждения.

Поэтому человек, поступающий по мотивам надличной ответственности, должен

чувствовать свою ответственность не только за достигаемые цели, но и за

создаваемые его

действиями взгляды.
Итак, мы служим обществу, не принося себя в жертву ему. Мы не разрешаем

ему опекать нас в вопросах этики, подобно тому, как скрипач не будет брать

уроки музыки у контрабасиста. Ни на одно мгновение не должно оставлять нас

недоверие к идеалам, создаваемым обществом, и убеждениям, господствующим в

нем. Мы знаем, что общество преисполнено глупости и намерено обманывать нас

относительно вопросов гуманности. Общество - ненадежная и к тому же слепая

лошадь. Горе кучеру, если он заснет!
Все это звучит слишком категорично. Общество служит интересам этики,

когда оно санкционирует законом ее элементарные правила и передает из

поколения в поколение этические идеи. В этом его большая заслуга, и мы

благодарны ему. Но это же общество все время задерживает развитие этики,

беря на себя роль этического воспитателя, что совершенно не входит в его

функции. Этическим воспитателем является только этически мыслящий и

борющийся за этику человек. Понятия добра и зла, бытующие в обществе, суть

бумажные деньги, ценность которых определяется не напечатанными на них

цифрами, а их отношением к золотому курсу этики благоговения перед жизнью.

По существующему курсу ценность этих понятий равна приблизительно ценности

бумажных денег полуобанкротившегося государства.
Гибель культуры происходит вследствие того, что создание этики

перепоручается государству. Обновление культуры будет возможно только тогда,

когда этика вновь станет делом мыслящего человека, а люди будут стремиться

утвердить себя в обществе как нравственные личности. В той мере, в какой мы

будем это осуществлять, общество превратится из чисто естественного

образования в этическое.


Предшествующие поколения совершили ужасную ошибку, когда начали

идеализировать государство в этическом плане. Мы выполним свой долг по

отношению к обществу, если критически оценим его и попытаемся, насколько это

возможно, сделать его более этическим. Так как мы обладаем абсолютным

масштабом этического, то не сможем впредь признавать в качестве этики

принципы целесообразности и вульгарную мораль благоприятных обстоятельств.

Мы, безусловно, не сможем ни при каких условиях признать в качестве этики

бессмысленные идеалы власти, нации, политических пристрастий, предлагаемые

нам жалкими политиками и раздуваемые одурманивающей пропагандой. Все

возникающие в обществе принципы, убеждения и идеалы мы должны крайне

педантично измерять мерой абсолютной этики благоговения перед жизнью.
Одобрять мы должны только то, что согласуется с гуманностью. Мы прежде

всего обязаны свято защищать интересы жизни и счастья человека. Мы должны

вновь поднять на щит священные права человека. Не те права, о которых

разглагольствуют на банкетах политические деятели, на деле попирая их

ногами, - речь идет об истинных правах. Мы требуем вновь восстановить

справедливость. Не ту, о которой твердят в юридической схоластике

сумасбродные авторитеты, и не ту, о которой до хрипоты кричат демагоги всех

мастей, но ту, которая преисполнена идеей ценности каждого человеческого

бытия. Фундаментом права является гуманность.
Таким образом, мы заставляем полемизировать принципы, убеждения и

идеалы коллективности с гуманностью. Тем самым мы придаем им разумность, ибо

только истинно этическое есть истинно разумное. Лишь в той мере, в какой

этические принципы и идеалы входят в действующий моральный кодекс общества,

он может быть истинно и целесообразно использован обществом.
Этика благоговения перед жизнью дает нам в руки оружие против

иллюзорной этики и иллюзорных идеалов. Но силу для осуществления этой этики

мы получаем только тогда, Когда мы - каждый в своей жизни - соблюдаем

принципы гуманности. Только тогда, когда большинство людей в своих мыслях и

поступках будут постоянно побуждать гуманность полемизировать с

действительностью, гуманность перестанут считать сентиментальной идеей, и

она станет тем, чем она должна быть - основой убеждений человека и общества.
XXII. КУЛЬТУРОТВОРЯЩАЯ ЭНЕРГИЯ ЭТИКИ БЛАГОГОВЕНИЯ ПЕРЕД ЖИЗНЬЮ

Благоговение перед жизнью, возникшее в мыслящей воле к жизни, включает

в себя миро- и жизнеутверждение в тесном переплетении с этикой. Оно,

следовательно, постоянно впитывает в себя все идеалы этической культуры и

постоянно побуждает их к полемике с действительностью.
Благоговение перед жизнью отбрасывает чисто индивидуалистическое и

духовное понимание культуры, представленное в индийской философии и в

мистике. Для этой этики внутреннее самосовершенствование представляется

только глубоким, но неполным идеалом культуры.


Благоговение перед жизнью не позволяет человеку пренебрегать интересами

мира. Оно постоянно заставляет его принимать участие во всем, что

совершается вокруг него, и чувствовать свою ответственность за это. Там, где

затрагиваются интересы жизни, на развитие которой мы можем оказать свое

влияние, наше деятельное участие в ней и наша ответственность за нее

проявляются не только в поддержании и развитии этой жизни, как таковой, но и

в том, чтобы поднять ее во всех отношениях до уровня высшей ценности.
Человек является существом, на развитие которого мы оказываем влияние.

Благоговение перед жизнью, следовательно, заставляет нас желать всеми силами

души всех видов прогресса, на которые способны человек и человечество. Оно

заставляет нас как нравственных людей постоянно стремиться к развитию

культуры.
Даже поверхностное миро- и жизнеутверждение содействует пониманию и

желанию культуры. Однако оно нe дает при этом человеку необходимой

уверенности. Благоговение перед жизнью и обусловленное им стремление

всесторонне поднимать человека и человечество до уровня высшей ценности

ориентируют человека на совершенные, чистые идеалы культуры, сознательно

полемизирующие с действительностью.


Совершенная культура, если ее определять внешне, чисто эмпирически,

заключается в том, что в мире реализуются все возможные виды прогресса

познания и практики, а также приобщения человека к обществу, что затем

оказывает влияние на внутреннее духовное совершенствование человека как на

собственную и последнюю цель всякой культуры. Благоговение перед жизнью в

состоянии развить далее это понимание культуры и обосновать его внутренней

логикой вещей. Оно делает это, определяя содержание процесса внутреннего

совершенствования человека как достижение духовности постоянно

углубляющегося благоговения перед жизнью.
Для того чтобы придать смысл материальному и духовному прогрессу

человека и человечества, обычное понимание культуры вынуждено призвать

эволюцию мира, в которой этот прогресс лишается смысла. И здесь оно попадает

в зависимость от бесплодного фантазирования. Эволюцию мира, в которой

создаваемая человеком и человечеством культура что-то значит, трудно себе

представить.


Напротив, в благоговении перед жизнью культура постигает, что она

ничего общего не имеет с эволюцией мира, а содержит свое значение в самой

себе. Сущность культуры заключается в том, что благоговение перед жизнью,

овладевающее нашей волей к жизни, все больше проникает в сознание отдельных

людей и всего человечества. Культура есть, следовательно, не явление

эволюции мира, но акт переживания нашей воли к жизни, акт, который

невозможно, да и нет никакой необходимости, связывать с мировым процессом,

познаваемым нами извне.


Вполне достаточно ее определения как совершенствования нашей воли к

жизни. Мы не можем исследовать и должны оставить в стороне вопрос о том, что

означает наше внутреннее развитие в масштабе развития всего мира. Культура

есть не что иное, как наиболее полное развитие воли к жизни, происходящее

вследствие всех доступных человеку и человечеству видов прогресса воли к

жизни, которая испытывает благоговение перед жизнью во всех ее проявлениях в

сфере деятельности человека и которая стремится к совершенствованию в

духовности благоговения перед жизнью. Она в такой степени содержит свою

ценность в себе самой, что даже уверенность в неизбежной гибели человечества

в определенный исторический период не снимает наших забот о культуре.


В качестве процесса, в котором осуществляется высший акт самопознания и

реализации воли к жизни, культура имеет мировое значение и не нуждается в

каком-либо объяснении мира.
Воля к жизни, преисполненная благоговения перед жизнью, постоянно и

глубоко интересуется всеми видами прогресса. К тому же она обладает меркой

для правильной его оценки и вырабатывает такие нравственные убеждения,

которые способствуют установлению наиболее целесообразного взаимодействия

всех видов прогресса.
Для культуры имеют значение три вида прогресса: прогресс познания и

практики, прогресс приобщения человека к обществу, прогресс духа.


Четыре идеала образуют культуру: идеал человека, идеал социального и

политического единения, идеал религиозно-духовного единения, идеал

человечества. На основе этих четырех идеалов мышление полемизирует со всеми

видами прогресса.


Прогресс познания имеет непосредственное духовное значение в той мере,

в какой он преобразуется в мышлении. Этот прогресс все более убеждает нас в

том, что все существующее есть сила, то ость воля к жизни. Он все более

расширяет круг воли к жизни, который мы можем познать по аналогии с нашим.

Колоссальное значение для нашего осмысления мира имеет тот факт, что мы в

каждой клетке открываем индивидуальность жизни, в способности которой к

деятельности и переживаниям мы вновь обнаруживаем элементы нашей жизненной

силы. Благодаря расширяющимся знаниям мы все больше удивляемся вездесущей

тайне жизни. От простодушной наивности мы приходим к глубокой

наивности.


Знание дает нам власть над силами природы. Наша подвижность и ваша

активность необычайно возрастают. Происходят глубокие изменения наших

жизненных условий. Но прогресс еще не означает, что человек получил

преимущества для своего развития. Благодаря власти, которую мы приобрели над

силами природы, мы освобождаемся от нее и ставим ее себе на службу. Но

одновременно мы отрываемся от природы и переходим в такие жизненные условия,

неестественность которых таит в себе много опасностей.
Силы природы мы ставим на службу машине. В одной из книг Чжуан-цзы

рассказывается, что, когда ученик Конфуция увидел садовника, несущего воду

для полива своих грядок, которую он каждый раз доставал из колодца,

опускаясь в него вместе с сосудом, он спросил его, не хочет ли он облегчить

свою работу. "Каким образом?" - опросил садовник. Ученик Конфуция ответил:

"Надо взять деревянный рычаг, передний конец которого легче, а другой конец

тяжелее. Тогда можно легко черпать воду из колодца. Такой колодец называется

колодцем с журавлем". Садовник, который был мудрецом, сказал: "Я слышал, как

мой учитель говорил, что если человек пользуется машиной, то он все свои

дела выполняет, как машина. У того, кто выполняет свои дела, как машина,

образуется машинное сердце. Тот же, у кого в груди бьется машинное сердце,

навсегда теряет чистую простоту".


Опасности, о которых догадывался садовник еще в V веке до н. э.,

выросли в наше время до угрожающих размеров. Чисто механическая работа стала

теперь уделом многих из нас. Оторванные от собственного дома и от

кормилицы-земли, мы живем в условиях удручающей материальной несвободы. В

результате того переворота, который произвела машина, почти все мы очутились

в таких условиях труда, которые слишком сильно регламентируют, сужают и

делают весьма напряженной нашу трудовую жизнь. Нам теперь нелегко даются

само-осознание и сосредоточенность. Страдает наша семейная жизнь и

воспитание детей. Все мы более или менее подвержены опасности превратиться в

человека-вещь, вместо того чтобы стать личностью. Итак, разнообразный

материальный и духовный ущерб, наносимый человеческой жизни, - теневая

сторона прогресса познания и практики человека.


Сама способность человека к созданию культуры ставится под вопрос.

Отдаваясь целиком тяжелой борьбе за существование, многие из нас уже не в

силах думать об идеалах, связанных с культурой. Они больше не проявляют

объективности в этом вопросе. Все их домыслы направлены только на улучшение

их собственного бытия. Идеалы, которые они при этом выдвигают, выдаются ими

за культурные идеалы и вносят тем самым полную неразбериху в понятие

культуры.
Для того чтобы оказаться на высоте того положения, которое создалось

вследствие как полезных, так и вредных достижений в области познания и

практики, мы должны все время думать об идеале человека и бороться с

обстоятельствами, с тем, чтобы они как можно меньше тормозили развитие

человека к этому идеалу.
Идеал культурного человека есть не что иное, как идеал человека,

который в любых условиях сохраняет подлинную человечность. Для нас сейчас

быть культурным человеком означает оставаться человеком, несмотря на

состояние современной культуры. Только понимание того, что относится к

подлинной человечности, может спасти нас в условиях самой прогрессивной

внешней культуры от заблуждений относительно самого понятия культуры. Только

тогда, когда в современном человеке вновь загорится желание стать подлинным

человеком, он сможет выбраться на правильный путь из того тупика, в котором

сейчас пребывает, ослепленный своим воображаемым всезнанием и тщеславным

всеумением. Только тогда он сможет противостоять давлению жизненных условий,

угрожающих его человечности.
В соответствии с идеалом материального и духовного бытия человека этика

благоговения перед жизнью требует от человека при максимальном развитии всех

его способностей и в условиях самой широкой материальной и духовной свободы

бороться за то, чтобы остаться правдивым до отношению к самому себе и

развивать в себе сочувствие и деятельное соучастие в судьбах окружающей его

жизни. Он должен глубоко продумать свою жизнь и постоянно осознавать всю

ответственность, налагаемую на него жизнью. Как страдающий и действующий, он

должен сохранить в своем отношении к самому себе и к миру живую духовность.

Идеал подлинной человечности состоит для него в том, чтобы оставаться

этическим в глубоком миро- и жизнеутверждении благоговения перед жизнью.


Выдвигая в качестве цели культуры подлинную человечность, которой

каждый человек может достигнуть, ведя жизнь, наиболее достойную человека, мы

должны отказаться от некритичной переоценки внешней стороны культуры, какую

мы наблюдаем начиная с конца XIX века. Мы все больше и больше понимаем, что

необходимо четко различать в культуре существенное и несущественное. Призрак

культуры, лишенной духовности, теряет свою власть над нами. Мы решаемся

смотреть правде в глаза и утверждать, что с прогрессом познания и практики

достигнуть культуры стало не легче, а тяжелее. Перед нами встает проблема

взаимодействия духовного и материального. Мы знаем, что все мы должны

бороться с обстоятельствами за свою человечность и заботиться о том, чтобы

вновь превратить эту борьбу из бесперспективной в перспективную.
Духовной помощью в этой борьбе является для нас уверенность в том, что

ни один человек никогда не должен быть принесен в жертву условиям как

человек-вещь. Некоторые так называемые мыслители выдвигают ставшее

популярным во многих вариантах утверждение о том, что культура есть

достояние элиты, а массовый человек есть лишь средство, с помощью которого

создается культура. Тем самым людям, борющимся в тяжелых условиях за свою

человечность, отказывают в духовной помощи, на которую они имеют право

претендовать.


Так говорит чувство действительности, которому мы подчиняемся. Но

благоговение перед жизнью восстает против этого и создает такую мораль, при

которой каждому человеку обеспечивается в душе другого человеческая ценность

и человеческое достоинство, в которых ему отказывают жизненные

обстоятельства. Тем самым борьба теряет свою ожесточенность. Человек должен

бороться теперь против условий, но не против условий и людей одновременно.


Далее, мораль благоговения перед жизнью помогает людям, ведущим самую

тяжелую борьбу за свою человечность, постоянно укрепляя их веру в идею

человечности как ценности, которую необходимо сохранять любой ценой. Она

предостерегает их от односторонней борьбы за уменьшение материальной

зависимости и заставляет задуматься над тем, чтобы вкладывать в свою жизнь

больше человечности и внутренней свободы. Этика благоговения перед жизнью

призывает людей охранять свою сосредоточенность и внутреннюю жизнь.
Наступит время приобщения масс к духовной культуре. Многие люди должны

задуматься над своей жизнью, над тем, чего они добиваются для себя в борьбе

за существование, над тем, какие трудности возникают перед нами в силу

обстоятельств, и над тем, в чем они отказывают себе сами. Им недостает

духовности, так как они имеют превратное представление о духовности. Они

забывают о мышлении, так как для них стало чуждым элементарное размышление о

себе самом.
То, что в наше время считается духовным и причисляется к области

мышления, не таит в себе ничего того, что люди считают для себя

непосредственно необходимым. Но когда люди проникаются идеями благоговения

перед жизнью, они обретают мышление, которое трудится на благо всех, и

активно приобщаются к духовности, пробивающейся во всех людях. Даже те, кто

ведет тяжелейшую борьбу за свою человечность, приходят к самоосоэнанию и

внутренней сосредоточенности, приобретая таким образом силы, которыми они

раньше не обладали.


Внутренне соглашаясь с тем, что сохранение культуры зависит прежде

всего от активности в нас родников духовной жизни, мы тем не менее начинаем

усердно заниматься экономическими и социальными проблемами. Для нас

требованием культуры является максимум материальной свободы для максимума

людей.
Нас не обескураживает мысль о том, что мы, по-видимому, обладаем весьма

незначительной властью над экономическими условиями. Мы знаем, что это в

значительной степени обусловлено тем, что до сих пор боролись факты против

фактов и страсти против страстей. Из нашего понимания действительности

проистекает наша беспомощность. Мы можем получить больше власти над вещами,

если смело начнем решать проблемы с помощью морали. Мы уже созрели для

этого.
Борьба, которая велась раньше на основе экономических теорий и утопий,

была во всех отношениях бесцельной и повергла нас в ужасное состояние. Для

нас остается только радикальный поворот, а именно попытаться решить проблемы

наиболее целесоообразным способом, путем целесообразного понимания и

доверия.
Лишь благоговение перед жизнью способно создать необходимую для этого

мораль. Понимание и доверие, благодаря которым мы взаимно объединяемся

наиболее целесообразным способом и приобретаем столь большую власть над

обстоятельствами, возникнут только тогда, когда вое будут находить во всех

благоговение перед жизнью других людей, внимательное отношение к их

духовному и материальному благополучию как их внутренне осознанные и

действенные нравственные убеждения. Меру экономической справедливости,

которая приведет людей к согласию, может дать только этика благоговения

перед жизнью.
Удастся ли нам осуществить такое развитие? Мы должны сделать это, если

не хотим погибнуть и духовно, и физически. Всякий прогресс познания и

практики оказывает в конце концов роковое влияние, если им не овладевает

сила соответствующего прогресса духовности.


Благодаря власти, которую мы приобретаем над силами природы, мы

получаем также опасную власть над людьми. Приобретение ста машин дает

какой-либо корпорации или какому-либо предпринимателю также и власть над

всеми людьми, которые обслуживают эти машины. Какое-нибудь новое изобретение

дает возможность одному человеку одним движением уничтожить не сотни, а

десятки тысяч людей.


Никакой борьбой нельзя завоевать ту идею, что люди не должны истреблять

друг друга ни при помощи экономической, ни при помощи физической власти. В

крайнем случае насильник и мученик лишь поменяются ролями. Помочь может

только одно средство - отказ от власти, какую мы имеем по отношению друг к

другу. Но это уже акт духовности.
Опьяненные прогрессом теоретического познания и практики, наблюдающимся

в наше время, мы забыли позаботиться о прогрессе духа человека. Мы бездумно,

незаметно скатились к пессимизму, уверовав во все виды прогресса, кроме

духовного прогресса человека и человечества.


Факты зовут нас образумиться подобно тому, как спохватывается вся

команда корабля, если он начнет сильно крениться на одну сторону. Для нас

стала уже почти невозможной вера в прогресс человека и человечества. С

мужеством отчаяния мы должны заставить себя вновь обрести эту веру. Мы все

вместе должны желать духовного прогресса человека и человечества и надеяться

на него - это и значит круто повернуть руль, и притом удачно, если в

последнее мгновение мы сумеем поставить корабль против ветра.
На такое достижение мы будем способны, только обретя веру в мыслящее

благоговение перед жизнью. Как только благоговение перед жизнью проникнет в

наше мышление и наши нравственные убеждения, чудо станет возможным. Трудно

переоценить власть таящейся в нем элементарной, живой духовности.


Государство и церковь - лишь разновидности способов единения человека с

человечеством, приобщения его к человечеству. Идеалы этих двух процессов -

социально-политического и религиозного - определяются, следовательно, тем,

что эти понятия становятся целесообразными в отношении этического

"одухотворения" человека и превращения его в члена человечества.
Тот факт, что идеалы государства и церкви не приняли у нас истинной

формы, объясняется нашим пониманием истории. Люди века Просвещеиия полагали,

что церковь и государство следует принять из соображений целесообразности.

Они пытались обосновать сущность этих институтов теорией возникновения,

причем они поступали в этом случае очень просто - привносили свое

собственное понимание в историю. Так как им не было знакомо благоговение

перед естественными историческими институтами, то они легко рассматривали их

с точки зрения требований идеалов разума. Мы же обладаем этим благоговением

в такой степени, что даже испытывает страх перед преобразованием в

соответствии с теоретическими идеалами всего, что в действительности из них

не возникло.
Но государство и церковь не являются только естественными историческими

институтами, они одновременно и теоретически необходимы. Мы можем

рассматривать эти уже сложившиеся институты лишь с точки зрения их

преобразования в разумные и во всех отношениях целесообразные организмы.

Только при такой возможности развития их существование полностью осознанно и

оправданно.


Естественную историческую природу этих институтов можно понять, лишь

рассматривая их при их зарождения. Однако мы не можем этого сделать в

случае, когда процесс, о котором мы судим и которому мы принадлежим, уже

закончился. Предполагать в естественных институтах наличие самоцели - значит

абсолютно исказить понятие превращения людей в членов общества.
Человек и человечество, которые являются не менее естественными

категориями, чем исторические категории церкви и государства, лишены своих

прав и принесены в жертву этим последним. Подчеркивание момента

естественного предназначения исторически возникших институтов не изменяет,

однако, нашего требования, чтобы государство и церковь все больше

ориентировались бы на идеал человека и человечества как свои естественные

полюсы и находили бы в них свою высшую целесообразность.
Культура требует, следовательно, чтобы государство и церковь сохранили

способность к дальнейшему развитию. Это обстоятельство предполагает, что

взаимовлияние коллектива и индивида примет иные формы. Со сменой поколений

индивид все больше и больше жертвовал своей духовной самостоятельностью по

отношению к государству и церкви. Он получал свои взгляды от них, вместо

того чтобы самому влиять да государство и церковь силою своих убеждений.


Такое ненормальное положение было неизбежным. Индивид не имел ничего, в

чем он был бы духовно самостоятельным. Поэтому у него и не было идей,

которые он мог бы противопоставить институтам действительности. Он не в

состоянии был сформулировать идеалы, которые бы оказывали влияние на

действительность. Ему не оставалось ничего другого, как выставить в качестве

идеала идеализированную действительность.


Только в миро- и жизневоззрении благоговения перед жизнью человек

получает прочное и полноценное определение своего предназначения. Он

оценивает действительность в этом случае меркой своих желаний и надежд, ясно

и определенно осознаваемых им. Для него уже само собой разумеется, что

создаваемый людьми коллектив должен служить целям сохранения и дальнейшего

развития жизни, а также целям расцвета истинной духовности.


Решающим обстоятельством для начала этого развития государства и

церкви, нацеленного на поощрение культуры, является необходимость того,

чтобы люди признали эти институты в плане морали благоговения перед жизнью и

вытекающих из нее идеалов. Благодаря этому в государстве и церкви возникнет

дух, который будет способствовать их преобразованию в этические и духовные

институты.


Нельзя точно предугадать весь ход этого процесса. Но этого и не нужно

делать. Идея благоговения перед жизнью есть во всех отношениях целесообразно

действующая сила. Дело только в том, чтобы она всегда была достаточно

сильной и постоянной и тем самым смогла бы совершить это преобразование.


Чтобы церковь могла выполнить свою задачу, ей надлежит объединить людей

в сфере элементарной, сознательной этической религиозности. До сих пор это

делалось весьма несовершенно. Насколько далека была церковь от того, чем

должна была быть, показало ее абсолютное бессилие во время войны. Она была

призвана вызволить людей из борьбы национальных страстей и побудить их к

служению высочайшим идеалам. Она не смогла да серьезно и не пыталась это

сделать.
Церковь была слишком историческим, организованным и менее всего

религиозным учреждением, она полностью подпала под влияние духа времени и

присоединила к догмам национализма и практического понимания

действительности еще и религию. Только одна церковь, именно община квакеров,

пыталась защищать абсолютную значимость благоговения перед жизнью в том

виде, как оно изложено в религии Христа.


Мораль благоговения перед жизнью способна содействовать преобразованию

церкви в идеал религиозной общины, поскольку она сама глубоко религиозна. В

любой исторически сформировавшейся вере она пытается подчеркнуть этическую

мистику единения с бесконечной волей, обнаруживающейся в нас как воля любви,

как самое элементарное и существенное в набожной смиренности человека. Ставя

во главу угла самое жизненное и самое всеобщее этой набожности, мораль

благоговения перед жизнью выводит из тупика исторического прошлого различные

религиозные общины и указывает им путь взаимопонимания и единства.


Но мораль благоговения перед жизнью делает большее. Она не только

выводит существующие исторически сложившиеся религиозные общины из их

исторического бытия и направляет их по пути развития к идеалу религиозной

общины - она проявляет свои усилия даже там, где все другие оказались

бессильными, а именно в области иррелигиозности. Среди нас много неверующих.

Они стали такими отчасти в силу бездумности и отсутствия мировоззрения,

отчасти потому, что решили порвать с традиционной религией, так как начали

сомневаться в ее истинности.


Миро- и жизневоззрение благоговения перед жизнью показывает этим

неверующим, что любое истинно мыслящее миро- и жизневоззрение необходимо

становится религиозным. Этическая мистика открывает перед ними сущность

религии любви и возвращает их на тропу, которую они, по их мнению, покинули

навсегда. Преобразование религиозного, а также социального и политического

коллектива должно произойти изнутри.


Конечно, вера в возможность преобразования современного государства в

культурное государство сама по себе есть уже героический поступок.

Современное государство находится в положении беспримерного материального и

духовного обнищания. Оно гибнет от своих болезней, разрывается

экономическими и политическими противоречиями, оно потеряло всякий моральный

авторитет и вообще уже почти не имеет никакого реального авторитета и

вынуждено бороться за свою жизнь, преодолевая все новые и новые бедствия.

Откуда оно возьмет силы для того, чтобы стать при таком положении культурным

государством?
Какие еще кризисы и катастрофы предстоит пережить современному

государству, трудно сказать. Его положение особенно опасно еще и потому, что

оно далеко перешагнуло границы своей естественной власти. Оно стало

чрезвычайно сложным организмом, вмешивающимся во все дела, стремящимся все

регулировать и ставшим вследствие этого уже нецелесообразно функционирующим

учреждением. Оно стремится подчинить себе как экономическую, так и духовную

жизнь. Для деятельности в таких широких масштабах оно содержит аппарат,

который сам по себе уже представляет опасность,


Когда-нибудь и как-нибудь современное государство должно освободиться

от финансовой нужды и возвратиться к нормальной деятельности. Но остается

загадкой, каким образом оно вернется к своему естественному и здоровому

состоянию.


Трагичным является, следовательно, то, что мы должны жить в этом

несимпатичном и нездоровом современном государстве и надеяться преобразовать

его в культурное государство. От нас требуется почти невозможная способность

к вере в силу духа. Но миро- и жизнеутверждение дает нам эту силу.


Если уж мы живем в современном государстве и думаем об идеале

культурного государства, то прежде всего должны покончить с иллюзиями,

которые каждый создает относительно самого себя. Если люди начнут критически

относиться к государству, то государство сможет образумиться. Прежде чем

государство сможет стать лучше, должно стать общим убеждение всех людей в

его нынешней абсолютной несостоятельности.


Одновременно в процессе размышлений о культурном государстве должна

родиться общая идея о том, что все внешние мероприятия по укреплению и

оздоровлению современного государства, как бы они ни были сами по себе

целесообразны, не будут иметь полного эффекта до тех пор, пока не изменится

его дух. Таким образом, мы должны придать современному государству -

насколько хватит силы наших идей - черты духовности и нравственности

культурного государства в соответствии с требованиями мышления благоговения

перед жизнью. Мы должны потребовать от него, чтобы оно стало духовным и

этическим, как это и подобает государству. Прогресс может быть достигнут

только в стремлении к истинному идеалу.


Нам возражают, что, судя по опыту истории, государство не может

существовать в условиях правдивости, справедливости и этических норм и

должно в конце концов искать прибежища в соглашательстве. Но этот опыт

вызывает у нас лишь улыбку. Он опровергнут неутешительными результатами.

Поэтому мы имеем право утверждать в качестве истины обратное, а именно то,

что настоящая сила как государства, так и индивида лежит в духовности и

нравственности. Государство живет доверием тех, кто ему принадлежит; оно

живет доверием других государств. Оппортунистические действия могут иметь

только преходящий успех - в принципе же они определенно ведут к неудаче.
Этическое миро- и жизнеутверждение требует от современного государства,

чтобы оно стремилось способствовать становлению этической и духовной

личности, и требует этого настойчиво. Его не остановить никакими насмешками.

Мудрость завтрашнего дня иная, чем мудрость вчерашнего.


Только благодаря тому, что в государстве станет господствовать новая

мораль, оно может достигнуть внутреннего мира. Только благодаря тому, что

новая мораль будет действовать и в отношениях между государствами, будет

достигнуто взаимопонимание и будут прекращены всякие акции, направленные во

вред другому.
Подобных морализующих разговоров о культурном государстве велось уже

много. Это верно. Но они приобретают совершенно иное звучание в эпоху, когда

современное государство хиреет в нищете, потому что никак не хочет быть

духовно этическим. Они приобретают новое значение благодаря тому, что в

миро- и жизневоззрении благоговения перед жизнью раскрывается в полном своем

объеме и глубине значение этики.


Поэтому мы никоим образом не обязаны определять понятие культурного

государства в согласии с требованиями национализма и национальной культуры -

мы можем вернуться к той глубокой наивности, когда представляют себе

государство как управляемое этическими и культурными идеалами. Мы черпаем

силы для построения такого культурного государства в вере в силу морали,

вытекающей из благоговения перед жизнью.


Сознавая всю ответственность за эти взгляды на культуру, мы обращаем

свои взоры к человечеству, минуя народы и государства. Для того, кто поверил

в этическое миро- и жизнеутверждение, будущее человека и человечества

становится предметом забот и надежд. Тот, кто не испытывает этих забот и

надежд, беден духом. Тот, кто преисполнен этих чувств, - богат. Нашим

утешением в это трудное время является стремление проложить пути грядущему

культурному человечеству, пусть даже не зная, что мы можем увидеть в этом

лучшем будущем, а полагаясь только на силу духа.


Кант написал книгу, содержащую правила заключения мира в целях

установления прочного мира, под названием "О вечном мире". Он заблуждался.

Сами правила заключения мира, как бы хорошо они ни были продуманы и как бы

безупречно они ни были сформулированы, бессильны. Только мышление,

утверждающее мораль благоговения перед жизнью, способно привести к вечному

миру...
СОДЕРЖАНИЕ:

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть первая РАСПАД И ВОЗРОЖДЕНИЕ КУЛЬТУРЫ

I. ВИНА ФИЛОСОФИИ В ЗАКАТЕ КУЛЬТУРЫ

II. ВРАЖДЕБНЫЕ КУЛЬТУРЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА В НАШЕЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ И ДУХОВНОЙ

ЖИЗНИ


III. ОСНОВНОЙ ЭТИЧЕСКИЙ ХАРАКТЕР КУЛЬТУРЫ

IV. ПУТЬ К ВОЗРОЖДЕНИЮ КУЛЬТУРЫ

V. КУЛЬТУРА И МИРОВОЗЗРЕНИЕ
Часть вторая КУЛЬТУРА И ЭТИКА
I. КРИЗИС КУЛЬТУРЫ И ЕГО ДУХОВНАЯ ПРИЧИНА
II. ПРОБЛЕМА ОПТИМИСТИЧЕСКОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ

III. ЭТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА

IV. РЕЛИГИОЗНОЕ И ФИЛОСОФСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ

V. ЭТИКА И КУЛЬТУРА В ГРЕКО-РИМСКОЙ ФИЛОСОФИИ

VI. ОПТИМИСТИЧЕСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ И ЭТИКА В ЭПОХУ РЕНЕССАНСА И ПОСЛЕ

ЭПОХИ РЕНЕССАНСА

VII. ОБОСНОВАНИЕ ЭТИКИ В XVII И XVIII СТОЛЕТИЯХ

VIII. ЗАКЛАДЫВАНИЕ ОСНОВ КУЛЬТУРЫ В ВЕК РАЦИОНАЛИЗМА

IX. ОПТИМИСТИЧЕСКИ-ЭТИЧЕСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ КАНТА

X. НАТУРФИЛОСОФИЯ И МИРОВОЗЗРЕНИЕ СПИНОЗЫ И ЛЕЙБНИЦА

XI. ОПТИМИСТИЧЕСКИ-ЭТИЧЕСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ И.-Г. ФИХТЕ

XII. ШИЛЛЕР, ГЁТЕ, ШЛЕЙЕРМАХЕР

XIII. НАДЭТИЧЕСКОЕ ОПТИМИСТИЧЕСКОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ ГЕГЕЛЯ

XIV. ПОЗДНИЙ УТИЛИТАРИЗМ. БИОЛОГИЧЕСКАЯ И СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ЭТИКА

XV. ШОПЕНГАУЭР И НИЦШЕ

XVI. ИСХОД БОРЬБЫ ЕВРОПЕЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ ЗА МИРОВОЗЗРЕНИЕ

XVII. НОВЫЙ ПУТЬ

XVIII. ОБОСНОВАНИЕ ОПТИМИЗМА ЧЕРЕЗ ПОНЯТИЕ ВОЛИ К ЖИЗНИ

XIX. ПРОБЛЕМА ЭТИКИ В СВЕТЕ ИСТОРИИ ЭТИКИ

XX. ЭТИКА САМООТРЕЧЕНИЯ И ЭТИКА САМОСОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ



XXI. ЭТИКА БЛАГОГОВЕНИЯ ПЕРЕД ЖИЗНЬЮ

XXII. КУЛЬТУРОТВОРЯЩАЯ ЭНЕРГИЯ ЭТИКИ БЛАГОГОВЕНИЯ ПЕРЕД ЖИЗНЬЮ

Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет