Ален Рене Лесаж. Похождения Жиль Бласа из Сантильяны



бет19/47
Дата19.06.2016
өлшемі5.14 Mb.
#146677
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   47

КНИГА ПЯТАЯ



ГЛАВА I. Похождения дона Рафаэля
Я сын мадридской актрисы, прославившейся своим декламаторским талантом,

а еще больше своими любовными связями. Ее звали Лусиндой. Что касается

отца, то не дерзну приписать себе такового. Я могу назвать вам вельможу,

который был влюблен в мою мать, когда я появился на свет; но эти

хронологические данные едва ли в состоянии служить бесспорным

доказательством того, что он был творцом моих дней. Особы, принадлежащие к

профессии моей матушки, весьма ненадежны в этом отношении; в то самое

время, когда эти дамы кажутся вам особенно преданными какому-нибудь

вельможе, они почти всегда находят ему помощника за его же деньги.

Что может быть достойнее чем стоять выше злословия?!

Вместо того чтоб дать мне воспитание на стороне, Лусинда без стеснения

брала меня за руку и открыто водила в театр, не смущаясь ни сплетнями,

ходившими на ее счет, ни лукавыми насмешками, которые обычно вызывало мое

появление. Словом, я был ее радостью, и все навещавшие ее мужчины ласкали

меня: возможно, что родная кровь влекла их ко мне.

Первые двенадцать лет я провел во всяких пустых забавах. Меня едва

обучали читать и писать и еще меньше старались о том, чтоб преподать мне

догматы нашей веры. Я научился только танцевать, петь и играть на гитаре -

это было все, что я умел, когда маркиз де Леганьес предложил взять меня к

своему сыну, который был в одном со мной возрасте. Лусинда охотно

согласилась, и тут я всерьез принялся за учение. Молодой Леганьес ушел

немногим дальше меня. Этот юный сеньор, видимо, не был рожден для науки;

он не знал почти ни одной буквы алфавита, хотя прошло уже пятнадцать

месяцев, как при нем состоял гувернер. Другие учителя тоже не добились от

него никакого толку; он выводил их из терпения. Правда, им было запрещено

прибегать к строгости, а также решительно приказано обучать его без

мучений. Этот приказ вдобавок к слабым способностям ученика делал уроки

довольно бесполезными.

Но гувернер, как вы сейчас увидите, изобрел отличное средство стращать

молодого сеньора, не нарушая при этом отцовского запрещения. Он решил сечь

меня всякий раз, как маленький Леганьес провинится, и не преминул

выполнить свое намерение. Этот педагогический прием пришелся мне не по

вкусу; я удрал и побежал к матушке жаловаться на несправедливость. Но,

несмотря на всю ее нежность ко мне, у нее хватило мужества устоять против

моих слез, и, учитывая важные преимущества, с которыми было связано для ее

сына пребывание у маркиза де Леганьеса, она приказала тотчас же водворить

меня обратно. Таким образом я снова попал в лапы гувернера. Заметив, что

его изобретение дает хорошие результаты, он продолжал сечь меня вместо

маленького барчука и, для того чтоб произвести на него побольше

впечатления, порол меня вовсю. Я каждый день знал наверняка, что мне

придется расплачиваться за юного Леганьеса. Могу сказать, что он не выучил

ни одной буквы алфавита без того, чтоб мне не всыпали добрых ста ударов:

судите сами, во что обошлось мне его начальное обучение.

Но кнут не был единственной неприятностью, которую мне пришлось вынести

в этом доме: так как все знали, кто я, то последняя челядь вплоть до

поварят попрекала меня моим рождением. Это так меня обозлило, что в один

прекрасный день я сбежал, изловчившись захватить все наличные деньги

гувернера, а это составляло около ста пятидесяти дукатов. Такова была моя

месть за порку, которой он меня подвергал, и полагаю, что я не мог бы

изобрести более для него чувствительной. Я совершил свою проделку с

немалой ловкостью, хотя это был мой первый опыт, и у меня хватило

изворотливости уклониться от преследования, которое продолжалось в течение

двух дней. Я покинул Мадрид и направился в Толедо, не видя за собой

никакой погони.

Мне шел тогда пятнадцатый год. Какое удовольствие в этом возрасте

чувствовать себя независимым человеком и хозяином своих поступков! Я

познакомился с молодыми людьми, которые меня обтесали и помогли мне

спустить мои дукаты. Затем я пристал к шулерам, которые так развили мои

природные способности, что я вскоре стал одним из первых рыцарей этого

ордена. По прошествии пяти лет меня обуяло желание постранствовать: я

покинул своих собратий и, намереваясь начать свои путешествия с

Эстремадуры, отправился в Алкантару; но еще по дороге в этот город мне

представился случай использовать свои таланты, и я не захотел его

упустить. Так как я путешествовал пешком и к тому же нагруженный довольно

увесистой котомкой, то от времени до времени устраивал привалы под тенью

деревьев, расположенных в нескольких шагах от проезжей дороги. Тут мне

повстречались два папенькиных сынка, которые наслаждались прохладой и

весело болтали лежа на траве. Я отвесил им вежливый поклон и вступил с

ними в разговор, что, как мне показалось не вызвало у них неудовольствия.

Старшему из них не было еще пятнадцати лет, и оба выглядели простачками.

- Сеньор кавальеро, - сказал мне младший, - мы сыновья двух богатых

пласенских горожан. Нам сильно захотелось увидать Королевство

Португальское, и, чтобы удовлетворить свое любопытство, мы взяли каждый по

сто пистолей у наших родителей. Хотя мы и путешествуем пешком, однако

собираемся пройти очень далеко с этими деньгами. Каково ваше мнение?

- Если б у меня было столько денег, то я пробрался бы бог знает куда! -

отвечал я им. - Я обошел бы все четыре части света. Ах ты, черт! Двести

пистолей! Да это колоссальная сумма, которой конца не видно! Если

позволите, господа, то я провожу вас до города Альмерина, где мне

предстоит получить наследство от дяди, прожившего там лет двадцать.

Оба папенькиных сынка заявили, что мое общество доставит им

удовольствие.

Слегка отдохнув, вы зашагали по направлению к Алкантаре, куда прибыли

еще до сумерек, и отправились ночевать в хорошую гостиницу. Нам отвели

горницу, в которой стоял шкап, запиравшийся на ключ. Мы заказали ужин, а

пока его готовили, я предложил своим спутникам прогуляться по городу. Они

согласились на мое предложение, и, заперев наши котомки в шкап, ключ от

которого забрал один из юношей, мы вышли из гостиницы. Затем мы принялись

посещать церкви, и когда зашли в соборную, то я внезапно притворился,

будто у меня неотложное дело.

- Господа, - сказал я своим спутникам, - чуть было я не забыл, что один

толедский знакомый попросил меня переговорить с купцом, который живет

подле этой церкви. Пожалуйста, подождите меня здесь; я моментально

вернусь.


С этими словами я их покинул. Бегу в гостиницу, подлетаю к шкапу,

взламываю замок и, обшарив котомки юных горожан, нахожу их пистоли. Бедные

дети! Я не оставил им даже столько, чтоб расплатиться за ночлег: я забрал

все. После этого, быстро выйдя из города, я пошел по дороге в Мериду, не

беспокоясь о том, что станется с ними.

Это приключение, не вызвавшее у меня ничего, кроме смеха, дало мне

возможность путешествовать с приятностью. Несмотря на молодость, я уже

умел вести себя с осторожностью и, могу сказать, был развит не по летам. Я

решил купить мула, что и осуществил в первом же местечке. Кроме того, я

сменил котомку на чемодан и вообще начал разыгрывать из себя более важного

барина.

На третий день я встретил на проезжей дороге человека, который во всю



глотку распевал вечерню. По виду я заключил, что он псаломщик, и сказал

ему:


- Валяйте, валяйте, сеньор бакалавр! Это у вас здорово выходит. Вижу,

что вы любитель своего ремесла.

- Сеньор, - отвечал он, - с вашего позволения я - псаломщик и не прочь

поупражнять голос.

С этого у нас завязался разговор, и я заметил, что имею дело с

остроумнейшим и приятнейшим человеком. Ему было года двадцать четыре или

двадцать пять. Так как он шел пешком, то я поехал шагом, для того чтобы не

лишить себя удовольствия побеседовать с ним. Между прочим, разговорились

мы о Толедо.

- Я хорошо знаю этот город, - сказал псаломщик. - Мне пришлось прожить

в нем довольно долгое время, и у меня даже есть там несколько друзей.

- А где вы изволили жить в Толедо? - прервал я его.

- На Новой улице, - отвечал он. - Я проживал там с доном Висенте де

Буэна Гарра, доном Матео де Кордел и еще двумя или тремя благородными

кавалерами. Мы квартировали вместе, столовались вместе и отлично проводили

время.


Эти слова поразили меня, ибо надо сказать, что названные им кавалеры

были те самые плуты, с которыми я хороводился в Толедо.

- Сеньор псаломщик, - воскликнул я, - господа, которых вы назвали, мне

знакомы, и я тоже жил с ними на Новой улице.

- Я вас понял, - сказал он с улыбкой, - вы, значит, вошли в эту

компанию три года тому назад, когда я из нее вышел.

- Я только что расстался с этими господами, - отвечал я, - так как у

меня явилась охота попутешествовать. Я собираюсь объехать Испанию. Чем

больше у меня будет опыта, тем выше станут меня ценить.

- Безусловно, - возразил он, - кто хочет набраться разума, должен

постранствовать. Я покинул Толедо по той же причине, хотя жил там в свое

удовольствие. Благодарю небо за то, - продолжал он, - что оно послало мне

рыцаря моего ордена в тот момент, когда я меньше всего этого ждал.

Объединимся: давайте бродить вместе, посягать на мошну ближнего и

пользоваться всеми случаями, которые нам представятся, чтоб проявить свои

таланты.


Он сделал мне это предложение так дружески и чистосердечно, что я его

принял. Своей откровенностью он сразу завоевал мое доверие. Мы открылись

друг другу. Я рассказал ему все, что случилось со мной, а он не скрыл от

меня своих похождений. При этом он сообщил, что только что покинул

Порталегре, откуда, переодевшись псаломщиком, ему пришлось поспешно удрать

из-за какой-то провалившейся мошеннической проделки. После того как он

исповедался мне во всех своих делах, мы порешили вдвоем отправиться в

Мериду попытать счастья, поживиться там, если удастся, и тотчас же

улепетнуть в другое место. С этого момента наше имущество стало общим.

Правда, дела Моралеса - так звали моего собрата - были неблестящи; все его

достояние состояло из пяти или шести дукатов и кой-какой одежонки, которую

он таскал с собой в торбе; но если я был богаче его деньгами, то зато он

превосходил меня в искусстве надувать людей. Мы поочередно ехали на муле и

таким манером добрались до Мериды.

Прибыв в предместье, мы разыскали постоялый двор, и как только мой

соратник переоделся в платье, извлеченное им из торбы, то тотчас же

отправились пройтись по городу, чтобы нащупать почву и посмотреть, не

представится ли случай поработать. Мы весьма внимательно приглядывались ко

всему, что попадалось нам на глаза, и походили - как сказал бы Гомер - на

двух черных коршунов, рыщущих взглядом по окрестностям в поисках птиц,

которые могли бы стать для них добычей. Словом, мы выжидали, чтобы судьба

доставила нам возможность использовать наше искусство, когда заметили на

улице седого кавалера с обнаженной шпагой, отбивавшегося от трех человек,

которые сильно его теснили. Неравенство этого поединка возмутило меня, и

так как я от природы охотник до драки, то кинулся на помощь кавалеру. Мы

атаковали трех противников старца и принудили их обратиться в бегство.

После отступления врагов старик рассыпался в благодарностях.

- Мы очень рады, - слазал я ему, - что очутились здесь кстати и смогли

вас выручить. Но разрешите спросить, кому мы имели честь оказать эту

услугу, и скажите, ради бога, почему эти трое хотели вас укокошить.

- Господа, - отвечал он, - я обязан вам слишком многим, чтоб не

удовлетворить вашего любопытства. Меня зовут Херонимо де Мойадас, и я живу

в этом городе на доходы от своего состояния. Один из убийц, от которых вы

меня освободили, влюблен в мою дочь. На днях он попросил у меня ее руки и,

не получив моего согласия, взялся за шпагу, чтобы мне отомстить.

- Не разрешите ли также узнать, - спросил я снова, - какие причины

побудили вас отказать этому кавалеру в браке с вашей дочерью.

- Сейчас вам скажу, - отвечал он. - У меня был брат - купец,

торговавший в этом городе. Его звали Аугустин. Два месяца тому назад он

отправился в Калатраву, где поселился у своего клиента Хуана Велеса де ла

Мембрилья. Они были закадычными друзьями, и брат мой, дабы еще больше

скрепить эту дружбу, обещал сыну этого клиента руку Флорентины, моей

единственной дочери, не сомневаясь, что в силу наших добрых отношений

убедит меня выполнить данное им слово. Действительно, как только брат

вернулся в Мериду и заговорил со мной об этом, то я из любви к нему тотчас

же согласился. Он послал портрет Флорентины в Калатраву, но, увы, ему не

удалось закончить это дело: он скончался три недели тому назад. Умирая, он

заклинал меня не отдавать руки дочери никому, кроме сына его клиента. Я

обещал, и вот почему я не выдал Флорентины за кавалера, который только что

напал на меня, хотя это была очень выгодная партия. Я раб своего слова и с

минуты на минуту жду сына Хуана де ла Мембрилья, чтоб сделать его своим

зятем, хотя никогда не видал ни этого кавалера, ни его отца. Простите за

то, что я вам все это рассказываю, - добавил Херонимо де Мойадас, - но вы

сами этого захотели.

Я с большим вниманием выслушал старца и, решившись на проделку,

неожиданно пришедшую мне в голову, притворился глубоко изумленным и воздел

глаза к небу. Затем, повернувшись к старцу, я сказал ему патетическим

тоном:


- Ах, сеньор Мойадас! Возможно ли, что, вступив в Мериду, я удостоился

счастья спасти жизнь собственного тестя?

Эти слова чрезвычайно поразили старика и не в меньшей мере Моралеса,

который показал мне всем своим видом, что признает меня за величайшего

плута.

- Что вы говорите? - воскликнул старец. - Как? Вы сын клиента моего



брата?

- Да, сеньор Херонимо де Мойадас, - отвечал я, помогая себе

бесстыдством и бросаясь ему на шею, - я тот счастливый смертный, которому

предназначена очаровательная Флорентина. Но прежде чем выразить свою

радость по поводу вступления в вашу семью, позвольте мне выплакать на

вашей груди слезы, которые вызывает во мне воспоминание о вашем брате

Аугустине. Я был бы неблагодарнейшим из людей, если б не был глубоко

огорчен смертью человека, которому обязан счастьем своей жизни.

С этими словами я снова облобызал добряка Херонимо и затем провел рукой

по глазам, как бы для того, чтобы утереть слезы. Моралес, внезапно

сообразивший все преимущества, которые мы могли извлечь из этой плутни, не

преминул пособить мне. Он надумал выдать себя за моего лакея и принялся

еще пуще меня сетовать по поводу кончины сеньора Аугустина.

- О, сеньор Херонимо! - воскликнул он, - какую вы понесли великую

утрату, потеряв вашего братца! Это был такой порядочный человек! уникум

среди коммерсантов! бескорыстный купец, честный купец! купец, каких больше

не бывает!

Мы напали на простого и доверчивого человека: далекий от мысли о том,

что мы его надуваем, он сам полез на крючок.

- А почему вы прямо не явились ко мне? - спросил он. - Вам незачем было

останавливаться в гостинице. К чему щепетильность при наших теперешних

отношениях?

- Сеньор, - вмешался Моралес, отвечая за меня, - мой господин немножко

церемонен. Есть у него такой грешок. Он не обессудит меня, если я упрекну

его в этом. Не скажу, однако, - добавил мой слуга, - чтоб он не заслуживал

некоторого извинения за то, что не решился явиться к вам в таком виде.

Дело в том, что нас обокрали дорогой: у нас отняли все наши пожитки.

- Этот парень сказал вам правду, сеньор де Мойадас, - прервал я его. -

Случившееся со мной несчастье было причиной того, что я не остановился у

вас. Я не посмел явиться в этом платье на глаза невесте, которая меня еще

никогда не видала, и выжидал возвращения слуги, отправленного мной в

Калатраву.

- Это происшествие, - возразил старик, - не должно было помешать вам

заехать ко мне, и я намерен тотчас же поселить вас в своем доме.

С этими словами он повел меня к себе. По дороге мы беседовали о мнимой

краже, и я заявил, что вместе с вещами лишился также портрета Флорентины и

что это меня особенно огорчает. На это старик смеясь возразил, что мне

незачем сетовать на потерю, так как оригинал лучше копии. Действительно,

как только мы вошли в дом, он позвал свою дочь, которой не исполнилось еще

шестнадцати лет и которую можно было почесть за совершенство.

- Вот юная особа, - обратился он ко мне, - которую покойный брат обещал

вам.


- Ах, сеньор! - воскликнул я с пылом, - вам не к чему объяснять, что

передо мной любезная Флорентина: ее очаровательные черты запечатлелись в

моей памяти и еще сильнее в моем сердце. Если утерянный мною портрет,

который был только слабым наброском таких чар, смог воспламенить меня

тысячами огней, то судите сами, какие чувства должны волновать меня в эту

минуту.


- Ваши речи слишком лестны, - сказала Флорентина, - и я не настолько

тщеславна, чтоб считать себя достойной таких похвал.

- Можете без нас продолжать свои комплименты, - прервал старик наш

разговор.

В то же время он оставил меня наедине с дочкой и увел Моралеса.

- Друг мой, - сказал он ему, - воры, без сомнения, украли у вас все

вещи и, вероятно, также и деньги, тем более что они всегда с этого

начинают.

- Да, сеньор, - отвечал мой товарищ, - огромная шайка бандитов налетела

на нас возле Кастиль-Бласо; они оставили нам только одежду, которая на

нас; но мы не замедлим получить тратты и тогда приведем себя в порядок.

- В ожидании ваших тратт, - возразил старец, вынимая кошелек из

кармана, - вот сто пистолей, которыми вы можете располагать.

- Нет, сеньор! - воскликнул Моралес, - мой барин их не возьмет. Вы его

не знаете. Он, черт возьми, ужасно щепетилен в таких делах, и не занимает

направо и налево, как иные папенькины сынки. Несмотря на свой возраст, он

не любит влезать в долги и готов скорей просить милостыню, чем занять хотя

бы мараведи.

- Отлично делает, - сказал наш меридский горожанин. - Я еще больше

уважаю его за это. Терпеть не могу, когда люди берут в долг. По-моему, это

простительно только дворянам, ибо у них издавна повелся такой обычай. Не

стану принуждать твоего барина, - добавил старик. - Раз он обижается,

когда ему предлагают деньги, то не стоит и говорить об этом.

С этими словами он собрался сунуть кошелек обратно в карман, но мой

компаньон удержал его за руку.

- Постойте, сеньор де Мойадас, - сказал он. - Какое бы отвращение мой

господин ни питал к займам, я все же надеюсь, что уговорю его принять ваши

сто пистолей. Надо лишь знать, как к нему приступиться. В конце концов, он

не любит занимать только у чужих, но в своей семье он менее щепетилен и

вовсе не стесняется просить денег у своего родителя, когда в них

нуждается. Этот молодой человек, как видите, умеет различать людей и

должен смотреть на вас, сударь, как на второго отца.

С помощью этих речей Моралес завладел кошельком старика, который

вернулся к нам и застал меня и дочь за учтивыми разговорами. Он прервал

нашу беседу и сообщил Флорентине о том, как я его спас, после чего

рассыпался передо мной в выражениях благодарности. Я воспользовался этим

благоприятным настроением и сказал старику, что он не может трогательнее

доказать мне свою признательность, как ускорив мой брак с его дочерью. Он

охотно согласился успокоить мое нетерпение и обещал, что не позже, чем

через три дня, я стану супругом Флорентины; он даже добавил, что, вместо

обещанных в приданое шести тысяч дукатов, он даст мне десять тысяч, для

того чтоб показать, до какой степени он чувствителен к одолжению, которое

я ему оказал.

Таким образом, мы с Моралесом воспользовались гостеприимством простака

Херонимо де Мойадаса и пребывали в приятном ожидании заграбастать десять

тысяч дукатов, с которыми собирались поспешно убраться из Мериды. Одно

только опасение смущало нашу радость: мы боялись, как бы настоящий сын

Хуана Велеса де ла Мембрилья не стал поперек нашего счастья или, вернее,

не расстроил бы его своим неожиданным появлением. Это опасение было не

лишено оснований, ибо на следующий же день какой-то человек, смахивающий

на крестьянина, заявился с чемоданом к отцу Флорентины. Меня в то время

дома не оказалось, но мой товарищ был тут.

- Сеньор, - сказал крестьянин старцу, - я слуга калатравского кавалера,

сеньора Педро де ла Мембрилья, что приходится вам зятем. Мы прибыли вчера

в этот город; он не замедлит прийти, а я опередил его, чтоб вас

предупредить.

Не успел он сказать этих слов, как появился его господин. Это крайне

изумило старца и несколько вывело из равновесия Моралеса.

Педро был молодым человеком весьма приятной наружности. Он обратился с

приветствием к отцу Флорентины, но наш простак не дал ему договорить и,

повернувшись к моему компаньону, спросил его, что все это значит. Тогда

Моралес, не уступавший в нахальстве никому на свете, принял уверенный вид

и сказал старику:

- Сеньор, эти двое принадлежат к шайке воров, которые обчистили нас на

проезжей дороге; я узнаю их и в особенности того, который бесстыдно выдает

себя за сына сеньора Хуана Белеса де ла Мембрилья.

Старик без колебаний поверил Моралесу и, будучи убежден, что оба новых

пришельца жулики, сказал им:

- Господа, вы пришли слишком поздно: вас опередили. Педро де ла

Мембрилья находится здесь со вчерашнего дня.

- Не может быть! - отвечал ему молодой человек из Калатравы. - Вас

надувают: вы поселили у себя обманщика. Знайте, что у Хуана Белеса де ла

Мембрилья нет других сыновей, кроме меня.

- Толкуйте! - возразил ему старик. - Неужели вы совсем не узнаете этого

малого и не помните его барина, которого вы ограбили на калатравской

дороге?


- Как, ограбил? - изумился Педро. - Не будь я в вашем доме, то обрезал

бы уши этому прохвосту, который осмелился назвать меня грабителем. Пусть

он благодарит небо за ваше присутствие, которое одно только удерживает

меня от того, чтоб дать волю своему гневу. Сеньор, - продолжал он, - еще

раз повторяю: вас надувают. Я тот самый молодой человек, которому ваш брат

Аугустин обещал Флорентину. Позвольте показать вам все письма, написанные

им моему отцу по этому поводу. Поверите ли вы портрету вашей дочери,

который он прислал мне незадолго до смерти?

- Нет, - прервал его старец, - портрет так же мало убедит меня, как и

письма. Я знаю, каким путем они попали в ваши руки, и из милосердия

советую вам как можно скорее выбраться из Мериды, чтоб не понести



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   47




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет