Алтай. По пути рериха



бет3/6
Дата19.06.2016
өлшемі177.5 Kb.
#146462
1   2   3   4   5   6

ПО КАТУНСКОМУ ХРЕБТУ


...Огонь очага в земляном полу то вспыхивает резко и ярко, то сникает, прижимаясь к шипящим сырым дровам. В его неверном свете проступают длинные, сходящиеся где-то наверху жерди. Жерди крыты кусками толстой коры, прокопченной и древней. Дым синей струей тянется вверх, туда, где из отверстия конического жилья выступают их неровные концы. За стенами жилища стоит непроглядная темень, порывы резкого холодного ветра сотрясают их, дождь стучит по толстой коре. Тень человека с всклокоченной бородой, подстегиваемая языками пламени, скачет по закопченным стенам. Человек поправляет над огнем куски шипящего мяса, и его морщинистое и древнее, такое же, как и кора, лицо временами становится задумчивым и отрешенным. Когда он поднимает глаза, в них пляшут языки пламени. От шипящего мяса поднимается густой аромат и, смешиваясь с запахом дыма, заполняет коническое пространство жилища. Плотно прикрытая деревянная дверь не позволяет этому аромату вместе с теплом уйти наружу, туда, где бушует непогода. На много километров тянутся безлюдные горы, где клочья тумана, пропитанные темнотой, вихрятся в ветвях тысячелетних кедров. И только этот огонь и кора хранят человека от всего злого и недоброго, что происходит на этом ночном пустынном перевале. А происходят странные вещи. Вдруг в шум дождя и ветра вплетается плач. Многоголосый и призывный. Горное эхо усиливает его, и он наполняет собой все вокруг. В этом плаче временами звучат какие-то слова. Слова незнакомого, чужого языка. Плач катится по темным вершинам, застревает в ущельях и гуляет по перевалам. И пронзительная печаль этих тайных звуков, заполняющих неизъяснимой скорбью ночной мир, воскрешает трагические фигуры древних плакальщиц, и кажется, не дождь с ветром, а их сломленные горем руки стучат по коре одинокой алтайской юрты.

Человек поднял лицо от огня и вслушался в эту таинственную скорбь плачущей ночи.

— Отара, — сказал он. — Однако, овцам тоже плохо в такую погоду. Ишь разблеялись, — и поправил раскаленные угли очага.

И все сразу стало на свои места. Ушедшее было вспять время вновь вернулось в конец XX века, далекий предок вновь превратился в проводника деда Василия, древнее алтайское жилище стало юртой на стоянке совхозных чабанов, а древние плакальщицы растаяли в ночи, оставив вместо себя отару совхозных овец.

— Ну и ну, — только и нашлась я. — Надо же так блеять.

— Это потому, что горы, — наставительно сказал дед, снимая с углей готовый шашлык.

И только этот ароматный шашлык из молодого барашка ни во что не превратился, а остался шашлыком, каким он был тысячу лет назад и каким он явился сейчас. Есть все-таки на нашей земле непреходящие ценности!..

С того момента, когда я влезла с телеги на свою лошадь в Верхнем Уймоне, я начала понимать, что значит конный маршрут в горах. А таких маршрутов было много в экспедиции Рериха. Теперь, когда все это позади, я бы могла написать о мучительно затекавших ногах, часами находившихся в одном и том же положении, о скользких каменистых тропинках, вьющихся по краю высоких обрывов, где любой неосторожный шаг лошади грозил невесть чем, о бурных горных реках, по камням которых скользили сильные ноги лошадей, о крутых спусках и подъемах, покрывавших бока коней темным, едким потом, о ежедневном развьючивании и навьючивании и о многом другом. Мы ехали по Катунскому хребту, где «гора вставала за горой», по выражению деда Василия, и эти горы, покрытые то лесами, то яркой зеленой травой, то снегами, бесконечно тянулись до горизонта и даже в пасмурную погоду играли всеми оттенками синего и голубого цветов. По горам шли облака, которые иногда оказывались под нами, и тогда расселины скал, каньоны рек и лесистые ущелья причудливо меняли свои очертания и плыли куда-то вместе с этими облаками. Время от времени облака сгущались и от этой густоты становились серыми. Потом зловещий черный цвет захватывал их края, клубился в их нагромождении и проливался сильными прозрачными струями дождя на землю. Лошади мокли и неохотно шли дальше, а дед Василий надевал брезентовый плащ с капюшоном и от этого становился похожим на бродячего средневекового монаха. Из-под потемневшего от дождя капюшона торчала рыжеватая дедова борода, как всегда, победно и задиристо.

— У, страмец! — покрикивал дед Василий на очередного нерадивого Гнедка или Серка. — Давай двигай! Чего плетешься?

Слово «страмец» у деда Василия было самым сильным и самым универсальным. Трудная дорога с крутым подъемом и лесными завалами называлась «страмная дорога». Дождь из «страмцов» не вылезал. Но, несмотря на мелкие конфликты, в которые входил Василий Михайлович с лошадьми, дорогой и погодой, он оказался отличным проводником, очень надежным и знающим. Даже приходя в остервенение от каких-либо неурядиц, он никогда не падал духом, произносил свою знаменитую философскую фразу: «Это не смертельно», — и быстро успокаивался. Мы проезжали обширные горные пастбища, перевалы, реки, тихие горные долины. Звучали старинные и малообъяснимые названия: Малый Батун, Большой Батун, Холодный Белок, урочище Аланчакта, река Сугаш, перевал Залавок, река Зайчонок, перевалы Быстрый Собачий и Тихой Собачий, Большая речка, озеро Тайменное...

К этому озеру мы и держали теперь путь. Тот самый путь, по которому пятьдесят лет назад проехал великий человек. И даже теперь здесь нет еще наезженных дорог, нет поселков. Время от времени попадается навстречу всадник — чабан, едущий на стоянку или от стоянки. Стоит первозданная тишина, нарушаемая только пением птиц, шумом реки или дождя, грохотом сорвавшегося камня или ржаньем испугавшейся чего-то лошади... И алтайские эдельвейсы кланяются серебристыми головками порывам ветра.

Во время нашей поездки я вела дневник. Дед Василий принимал в этом активное участие. На привале, вечерами, мы садились у костра, и Василий Михайлович придирчиво проверял, правильно ли я записала название перевала или реки.

— Смотри, Васильевна, — говорил он мне, — не пропусти. Путешественник должен знать все. А мы с тобой совершаем путешествие. — Последнее слово он подчеркивал какой-то значительной интонацией и наставительно поднимал вверх крючковатый указательный палец с желтым растрескавшимся ногтем. ― Путешествие, — задумчиво повторял он и смотрел на огонь, неожиданно погружаясь во что-то свое, мне еще неизвестное. Вот выдержки из этого дневника.

30 июля. От Верхнего Уймона к Катунскому хребту идет дорога по равнине. Она вся размыта недавно прошедшими дождями. Потом начинается лес и подъем. Мокрые ветви деревьев хлещут по лицу. Наконец поднялись на вершину, откуда открывался вид на Уймонскую долину, окруженную синими горами. Доехали до Малого Батуна, где доярки поили нас парным молоком. Лошади спотыкаются об острые камни. Пошли альпийские луга с крупными синими цветами. Между Малым и Большим Батуном нас накрыл грозовой ливень. Лошади еле бредут, с трудом преодолевая сильные порывы ветра. Пришлось переждать дождь под кедром. Перевалили Большой Батун и выехали на перевал Холодный Белок. Здесь разгуливал ледяной ветер. Ноги совсем закоченели, и пальцы рук почти не слушаются. Очень трудно фотографировать. С перевала свели лошадей на поводу, и ноги вновь ожили. На ночь остановились на реке Сугаш. Горел наш костер, накрапывал дождь, а с гор наползал туман. Мирно пофыркивали пасущиеся лошади. Вдруг одна из них тревожно заржала. Видно, где-то близко бродит медведь.

31 июля. Утро было ясным, но к середине дня небо вновь затянуло дождевыми тучами. На перевал Залавок пришлось тянуть по крутому подъему лошадей на поводу. Нас снова настиг дождь, на этот раз с сильным градом. Пересекли три бурных горных реки. Лошади пугались и не хотели ступать в воду. Перед перевалом Тихой Собачий дорогу преградил каменный завал. Огромные валуны громоздились друг на друге, а в узких щелях между ними хлюпала болотистая почва. Пришлось спешиться. Лошади спотыкались, мы — тоже. Только к вечеру добрались до перевала Быстрый Собачий. Обогревались в пустой чабанской юрте, сделанной по образцу старинных алтайских юрт. Всю ночь шел дождь.

1 августа. Только утром я смогла разглядеть окрестности нашего перевала. Перевал около 2 тысяч метров над уровнем моря. Западный его склон обрывается ущельем, на дне которого шумит река. На юге высятся изломанные пики хребта. Пики покрыты только что выпавшим снегом. За ними — сплошная снежная белизна высокогорья. Почему-то не хочется отсюда уезжать. Но надо вьючить лошадей. Дед Василий торопит. «Все должно быть по плану», — говорит он. От этого перевала до реки Проездной 25 километров. Проездная петляет среди лесистых склонов гор в узкой долине. Неожиданно для горной реки она оказывается широкой, но это не замедляет течения. Лошади, вступив в ее поток, возмущенно фыркают и жмутся к берегу.

— Но, но! — кричит на них дед Василий. — Давай, без дипломатии и маневров! Страмцы!

«Страмцы», напряженно прядая ушами, все-таки преодолевают реку. Вода плещется у самых моих сапог... Теперь едем вдоль берега в направлении Большереченского перевала. Вдруг мой Серко нервно дергается, взвивается на дыбы и хрипит. Не ожидая такого «маневра», я тем не менее делаю все правильно, удерживаюсь в седле и посылаю Серка вперед. Ошеломленный внезапностью случившегося, дед Василий подъезжает к уже успокоившемуся Серку, тычет ему в морду увесистым кулаком и говорит с укором:

— У-у, — забывая почему-то свое любимое слово «страмец».

Серко виновато опускает голову и косит крупным добрым глазом. Оказалось, что Серко наступил на осиное гнездо. У перевала Большереченского встали отвесные стены каменных скал. В стенах какие-то темные ходы. Их кажущаяся правильность наводит на мысль о каком-то древнем скальном городе и неведомом народе. У подножья скал небольшое горное озерцо. «Город» отражается в озерце, и в нем, отраженном, происходит какое-то движение. Серко усиленно сопит и пофыркивает, преодолевая крутой подъем перевала. На перевале стоят два алтайских святилища: аккуратные горки камней с березовыми веточками на вершинках. На веточках висят ленточки цветных лоскутов. С перевала видна узкая долина, зажатая между гор, по которой Большая речка чертит свои причудливые и неожиданные узоры. Почти такие же узоры у синей реки на картине Рериха «Песнь о Шамбале». Летними месяцами в этой долине жил Серапион Атаманов, брат Вахрамея.

С перевала мы вели лошадей на поводу. Спуск крутой и скользкий. Тропинка дождями превращена в жидкое болото. Ноги проваливаются в нее по самое колено. Лошади спотыкаются и тоже проваливаются, доверчиво ставя свои копыта в наши следы. Вконец измотанные, мы достигаем долины, когда на расчищавшемся небе появляется первая звезда.



2 августа. Утром на долину опустился туман. Он плыл полосами по горам и кедровым зарослям. От этого очертания гор и деревьев странно менялись и сдвигались. Туман превратил долину во что-то неопределенное и зыбкое. Потом сквозь него пробились лучи солнца, и туман, долго противоборствуя им, наконец отступил. Передо мной лежала долина, тихая и узкая, наполненная запахом цветов и неумолчным стрекотанием кузнечиков. Прозрачная река, журча на разноцветных камнях, хитро и обманчиво текла к снежным горам. В полдень раздался топот копыт, и перед нашей палаткой возникли два всадника.

— Здравствуйте, — солидно сказал один из них, лет шестнадцати отроду. — Мы вот чабаны, наша стоянка поблизости.

— Чабаны мы, — повторил второй, которому было и того меньше.

В это время появился дед Василий, и оба чабана радостно закричали:

— Дядя Василий! Дядя Василий! А мы-то думали...

— Что вы думали? — строго и подозрительно спросил дед Василий.

— Мы думали, однако, туристы.

— Туристы, туристы...— недовольно заворчал дед. — Путешественники мы, понятно?

— Как это — путешественники? — удивились мальчишки.

— А вот так! — злорадно констатировал дед Василий. — Слазьте, будете нам помогать.

Еще раз приказания повторять не пришлось. Позже появился третий. Узкоглазый, скуластый, со спокойными и солидными повадками взрослого чабана. Но все эти нарочитые повадки не могли скрыть неудержимого мальчишеского любопытства к происходящему.

— А ты кто? — спросила я его.

— Майманов я, — ответил он басовито и начал старательно ввинчивать носок высокого чабанского сапога в сырую землю.

— Ишь ты, Майманов он, — засмеялся дед Василий. — Гордится, значит. Знаменитая чабанская династия, однако. Вот и сыновей на каникулах к делу приспосабливает.

Майманов-младший не снизошел до ответа и задумчиво уставился на костер.

— Однако, куда едете? — немного погодя спросил он.

— На Тайменное.

— Ага. Мы там скоро будем.

На озеро Тайменное мы попали к концу того же дня, перевалив две крутые горы. Оно возникло внизу неожиданно, в котловине. Возникло сначала даже не водой, а призрачным отражением перевернутых гор и плывущих облаков. И только какое-то время спустя в этой нереальной игре изломанных линий и неуловимо меняющихся, зарождающихся и исчезающих облаков я заметила голубовато-зеленое зеркало воды. Это зеркало вплотную подступало с севера к снежным горам, и его граница, клубясь повторенными облаками, то исчезала, сливаясь со снежной белизной гор, то вспыхивала ослепительной голубизной то ли неба, то ли воды... Все в этой картине было зыбко и неопределенно, и даже каменистые уступы гор, такие, казалось бы, незыблемые и постоянные. Соблюдая правила какой-то таинственной игры, они двигались и менялись, послушно следуя за бегущими по ним тенями. И от этого плавного, но беспрестанного движения озеро казалось чем-то живым. Это живое подчинялось чьему-то невидимому присутствию, скрытому в неверных и меняющихся очертаниях гор, неба и воды. «Озеро Горных духов, — подумала я. — Никакое оно не Тайменное. Это слово придумали специально, чтобы скрыть что-то более значительное, что стоит за всем этим. Озеро Горных духов».

— А красота-то, однако, какая! — вывел меня из задумчивости голос деда Василия. — Давно я здесь не был. А оно еще краше стало. Это же надо такое сотворить!

Лагерь мы разбили у самой воды, под высокими прибрежными кедрами. Погода неожиданно установилась, по утрам выпадал иней, а ночи были пронзительно-звездными. И в этом звездном свете, рассеченном лунной дорожкой, в озере начиналась какая-то иная игра. Темные громады гор, голубовато мерцая снегами, угрюмо надвигались на берега, сдавливали их, оставляя небольшое пространство воды, в которой холодно и неподвижно светились те же звезды. Потом полосы ночного тумана странно и фантастически расчленяли эти горы. И их мерцающие вершины, оторванные от оснований, плыли к звездам, насыщались их светом и отдавали его сверкающей воде.

В Верхний Уймон мы возвращались два дня, проведя в последний из них одиннадцать часов в седле. А потом из Усть-Коксы приехал «газик». За баранкой, в спортивной куртке и лихо надвинутом берете, сидел собственной персоной Алексей Кайдасынович Сакашев, третий секретарь Усть-Коксинского райкома партии. И мы вдоль берега Катуни двинулись к Тюнгуру, минуя древние курганы Катанды. Это были такие же курганы, какие Рерих видел потом в Монголии, а позже и в Тибете...




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет