Дмитрий Львович Медведев Черчилль: быть лидером



жүктеу 5.65 Mb.
бет9/25
Дата16.06.2016
өлшемі5.65 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   25

Глава 5. Антикризисные коммуникации

«Уинстон вернулся!»

В четверг, 31 августа 1939 года, Черчилль находился в своем загородном поместье Чартвелл. Весь день и бо́льшую часть ночи он провел за работой над монументальной «Историей англоязычных народов». С одним из помощников, молодым историком Дж. М. Янгом, Черчилль делился:

«Я завершил эпизод об Английской республике, но еще до конца не подчистил раздел, связанный с королевой Елизаветой. Это самое настоящее утешение во времена, подобные нашим, – иметь возможность погрузиться в прошлые века» [427] .

Когда Черчилль писал эти строки, он и не подозревал, насколько суровыми окажутся «наши времена». Буквально через несколько часов, на рассвете пятницы, 1 сентября 1939 года, когда утомленный после напряженной работы политик спал в небольшой комнатке, расположенной рядом с его кабинетом, немецкий учебный броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», прибывший накануне в польский Данциг и встреченный местным населением с воодушевлением, открыл огонь по военно-транзитному складу на полуострове Вестерплатте. Германия вторглась в Польшу, в мировой истории начался новый кровопролитный период, новая, не знающая пределов в своей жестокости и в проявленном героизме война.

В половине девятого утра с Черчиллем связался посол Польши граф Эдвард Рачинский, сообщивший о вторжении. Спустя полтора часа хозяин Чартвелла, позвонив в Военное министерство, узнал от генерала Айронсайда о бомбежке Кракова и Варшавы. Тут же были разосланы приказы о полной мобилизации войск. Одновременно на шесть часов вечера было назначено экстренное заседание палаты общин.

Премьер-министр Невилл Чемберлен попросил Черчилля срочно приехать на Даунинг-стрит.

«Премьер сказал, что не видит никакой надежды на предотвращение войны с Германией и что для руководства ею предполагает создать небольшой военный кабинет в составе министров, не возглавляющих никаких министерств, – вспоминал Черчилль. – Он предложил мне войти в состав военного кабинета. Я принял его предложение без возражений, и на этой основе у нас состоялся долгий разговор о людях и планах» [428] .

Вечером в палате общин Чемберлен зачитал ноту, переданную Германии:

«Если германское правительство не предоставит правительству Его Величества убедительное подтверждение, что германское правительство прекратит все агрессивные действия против Польши и в кратчайшее время выведет свои войска с польской территории, правительство Его Величества без малейших колебаний выполнит свои обязательства по отношению к Польше» [429] .

Следующий день Черчилль провел в съемной лондонской квартире в Морпет-мэншн напротив Вестминстерского аббатства, ожидая приглашения на Даунинг-стрит. Бывший секретарь военного кабинета времен Первой мировой войны Морис Хэнки, которому также было предложено место в новом кабинете, писал своей супруге:

«Насколько я понимаю, в мои обязанности входит присматривать за Уинстоном. Я провел с ним утром полтора часа, он был переполнен идеями, некоторые из которых были хорошими, некоторые не очень. Но все они были ободряющие и масштабные» [430] .

Ожидания не оправдались. Второго сентября Черчилля не вызвали на Даунинг-стрит.

Его секретарь миссис Хилл вспоминала: «Уинстон ходил взад-вперед, словно тигр в клетке. Он ждал звонка, который так и не последовал» [431] .

Сам Черчилль описывал этот день следующим образом:

«Меня удивляло, что в течение всего дня 2 сентября, когда положение обострилось до крайности, Чемберлен хранил молчание. Я подумал, не предпринимается ли в последнюю минуту попытка сохранить мир, и оказался прав. Однако когда после полудня собрался парламент, произошли короткие, но довольно бурные дебаты, во время которых нерешительное заявление премьер-министра подверглось резкой критике».

Когда Артур Гринвуд поднялся на трибуну, чтобы выступить от имени Лейбористской оппозиции, член Консервативной партии Леопольд Эмери крикнул ему:

– Говорите от имени Англии!

«Эта реплика была встречена бурными аплодисментами, – вспоминает Черчилль. – Не было никакого сомнения, что палата настроена в пользу войны. Мне казалось, что она была настроена более решительно и выступала более единодушно, чем в аналогичном случае 2 августа 1914 года, при котором мне тоже довелось присутствовать. Вечером группа видных деятелей от всех партий пришла ко мне на квартиру и выразила глубокое беспокойство, выполним ли мы свои обязательства перед Польшей» [432] .

В тот день Черчилля навестили Энтони Иден, Роберт Бутсби, Брендан Брекен, Данкен Сэндис и Дафф Купер. Последний сделал в своем дневнике следующую запись:

«Уинстон полагает, что с ним обошлись очень плохо. Он дал свое согласие о вступлении в военный кабинет, при этом не получив от премьер-министра за целый день никаких новостей. Уинстон хотел взять слово сегодня в палате, но не стал этого делать, считая себя уже членом правительства».

В процессе обсуждений слово взял Бутсби. По его мнению, «Чемберлен потерял доверие Консервативной партии навсегда». Бутсби стал настаивать, чтобы «Черчилль выступил завтра в парламенте, нанес удар по Чемберлену и занял его место». Но что будет лучше для Англии? Позволить, чтобы страна разделилась на два лагеря, либо оставить все как есть и поддержать Чемберлена? «Вопрос, на который Уинстону предстоит дать ответ», – прокомментировал Дафф Купер [433] .

Готовый сражаться с Гитлером до последней капли крови, Черчилль, однако, не был готов сразиться с Невиллом Чемберленом. В ночь на 3 сентября он написал премьер-министру еще одно письмо:

«Я ничего не слышал от Вас после нашей последней беседы в пятницу. Я тогда понял, что должен стать Вашим коллегой, и Вы сказали, что об этом будет объявлено очень скоро. Не могу представить, что произошло за эти тревожные дни, хотя мне кажется, что теперь возобладали новые идеи, совершенно отличные от тех, которые Вы выразили мне, сказав „Жребий брошен“. Я вполне понимаю, что в связи с ужасной обстановкой в Европе возможны изменения метода, но до начала назначенных на полдень дебатов я считаю себя вправе просить Вас сообщить, каковы наши с Вами отношения, как общественные, так и личные. Как я уже писал Вам вчера утром, я полностью в Вашем распоряжении и всегда готов помочь в выполнении Вашей задачи» [434] .

Третьего сентября в 11 часов 15 минут Чемберлен выступил по радио, объявив, что «с этого момента наша страна находится в состоянии войны с Германией».

Черчилль пишет:

«Только Чемберлен закончил свою речь, как раздался странный, протяжный, воющий звук, который впоследствии уже стал привычным. Моя супруга Клементина вошла в кабинет, взволнованная случившимся, и похвалила немцев за точность и аккуратность. Мы поднялись на крышу нашего дома, чтобы посмотреть, что происходит. Стоял ясный и холодный сентябрьский день. Вокруг виднелись крыши домов и высокие шпили Лондона. Над ними уже медленно поднимались тридцать или сорок аэростатов заграждения. Мы по достоинству оценили правительство за этот явный признак готовности. Поскольку пятнадцатиминутное предупреждение истекло, мы отправились в отведенное нам бомбоубежище, вооружившись бутылкой бренди и другими соответствующими медицинскими снадобьями.

Примерно через десять минут сирена завыла вновь. Я не был уверен, что это повторная тревога, но по улице уже шел человек и кричал „отбой“. Мы тут же разошлись по домам и занялись своими делами» [435] .

Черчилль направился в Вестминстер. Во время обсуждений в палате общин премьер передал нашему герою записку с просьбой зайти к нему в кабинет после завершения дебатов. В кабинете Чемберлен расставил все точки над «i», предложив Черчиллю не только место в военном кабинете, но и пост военно-морского министра. Уинстон согласился. Официальное назначение королем – так называемая церемония целовать ручки – состоялось только 5 сентября, однако новоиспеченный глава Адмиралтейства приступил к делам немедленно. В шесть часов вечера он вернулся в кабинет, который, по его собственным словам, «с болью и горечью покинул почти четверть века назад» [436] .

В тот день Черчилль получил много поздравительных писем от своих друзей. В их числе были послания от однокурсника Уинстона по Королевской академии Сандхерст и его сослуживца в первой военной кампании на Кубе в далеком 1895 году генерала сэра Реджинальда Барнса, от художника Поля Мэйза, с которым Черчилль познакомился в окопах Первой мировой войны в 1916 году, от полковника Джозайи Уэджвуда Четвертого, правнука легендарного художника-керамиста и дизайнера Джозайи Уэджвуда, от графини Биркенхед, супруги Ф. Э. Смита, от бывшего президента Чехословакии Эдварда Бенеша, потерявшего пост в результате Мюнхенского кризиса, а также от множества других близких людей. Одновременно с поздравлениями по всем военно-морским судам прошла радиограмма – «Уинстон вернулся!» [437] . В жизни Черчилля, как, впрочем, и в истории Соединенного Королевства и всего мира, началась новая эпоха.

Выйти из тени

Новая эпоха создает новые условия и требует пересмотра существующих подходов к управлению, считал Черчилль. Подобные изменения должны носить системный характер, затрагивая множество областей, не последнее место среди которых занимают коммуникации. В частности, в сложившейся ситуации было архиважно сохранять спокойствие, показывая окружающим, что события находятся под контролем. В момент, когда страна понесла первые потери, уход в тень и замалчивание неудач, считал Черчилль, могли пагубно сказаться на ведении боевых действий.



...

ИСКУССТВО УПРАВЛЕНИЯ: Новая эпоха создает новые условия и требует пересмотра существующих подходов к управлению.

Особенно подобный подход был важен для Адмиралтейства, поскольку в первые месяцы войны именно военно-морской флот Его Величества стал главным действующим лицом в разгорающемся мировом конфликте. Атаки подводных лодок, потопления торговых судов, магнитные мины – вот что волновало британцев осенью 1939 года.

Понимая, что от создания системы эффективных коммуникаций, которые включают в себя открытость и обратную связь, зависит очень многое, 26 сентября Черчилль выступил перед депутатами палаты общин с подробным отчетом о положении с подводными лодками противника. Первый лорд Адмиралтейства привел данные о потерях, а также доложил о том, что было предпринято для исправления ситуации. В конце речи Черчилль дополнительно остановился на динамике потерь, лишний раз подчеркнув благотворность корректирующих действий:

«В первую неделю наши потери от подводных лодок составили 65 тысяч тонн, во вторую – 46 тысяч тонн, в третью – 21 тысячу тонн. За последние шесть дней мы потеряли только 9 тысяч тонн. Война полна всевозможных неожиданностей, тем не менее эти цифры наглядно демонстрируют, что нет причин для отчаяния и тревоги» [438] .

Выступление военно-морского министра благожелательно встретили не только представители Консервативной партии, но и оппозиция. Лидер Лейбористской партии Клемент Эттли отметил, что заявление Черчилля носит «решительный и твердый характер» [439] , а лидер либералов Арчибальд Синклер сказал, что «речь обладала редкой мощью; это была боевая речь боевого министра, который достаточно силен, чтобы служить тонизирующим средством для парламента и народа нашей страны в военное время» [440] .

На протяжении всей войны Черчилль продолжит активное общение с палатой общин.

«В минуты растерянности люди ищут человека, контролирующего ситуацию, – объясняет профессор Ричард Л. Дафт. – Многие лидеры недооценивают важность их присутствия в момент кризиса. Однако настоящий лидер не боится открытости» [441] .

...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «В минуты растерянности люди ищут человека, контролирующего ситуацию. Многие лидеры недооценивают важность их присутствия в момент кризиса. Однако настоящий лидер не боится открытости».

Профессор Ричард Л. Дафт

Во время выступлений Черчилль будет говорить о потерях не в полном объеме, умалчивая часть данных. Однако подобное обстоятельство нисколько не уменьшит ценность и актуальность его выступлений. По мнению главы Адмиралтейства, в период кризиса и тяжелых испытаний первейшей задачей является поддержание боевого духа и внушение уверенности. Эти функции возлагаются на лидера, и умело построенная система коммуникаций помогает ему добиться успехов в нелегких начинаниях.

...

ИСКУССТВО УПРАВЛЕНИЯ: В период кризиса и тяжелых испытаний первейшей задачей является поддержание боевого духа и внушение уверенности. Эти функции возлагаются на лидера, и умело построенная система коммуникаций помогает ему добиться успехов в нелегких начинаниях.

Новый медиаресурс

Выступления в палате общин стали не единственным каналом коммуникаций, который решил задействовать новый глава военно-морского ведомства. Первого октября Черчилль приехал в студию Би-би-си, чтобы произнести свою первую публичную речь в этой войне.

Выступление состояло из двух частей. Проблеме борьбы с кригсмарине была посвящена вторая, заключительная часть речи. Текст был составлен таким образом, чтобы сознательно акцентировать внимание на успехах британского флота в борьбе с подводными лодками противника.

«Это правда, что, когда они только набросились на две тысячи наших судов, продолжающих выполнять свои повседневные обязанности, мы понесли серьезные потери, – заявил глава Адмиралтейства. – Но Королевский ВМФ немедленно приступил к атаке подводных лодок. Мы продолжаем охотиться за ними день и ночь – я не могу сказать, что это делается с безжалостной методичностью, Господь запрещает нам такой подход, но Королевский ВМФ охотится с рвением и вместе с тем не без удовольствия… – Подводя итог, Черчилль добавил: – Мы надеемся, что к концу октября будет втрое увеличено количество охотничьих команд по сравнению с началом войны. И мы надеемся, что благодаря предпринятым мерам наши усилия по уничтожению этих паразитов значительно возрастут. Я могу заверить вас, мы позаботимся об этом» [442] .

В действительности положение было далеко не так оптимистично. Глава военно-морской разведки адмирал Джон Годфри, вспоминая о выступлениях первых недель войны, признавался, что «хорошие новости старались сделать лучше, плохие – смягчить, иногда задержать, а иногда и просто не обнародовать» [443] . Черчилль сознательно шел на информационное манипулирование. И хотя до объявления Битвы за Атлантику пройдет еще полтора года, а угроза кригсмарине еще долго не будет давать спокойно спать британскому политику, последняя фраза – «позаботимся об этом» с ее одновременно успокаивающей и ободряющей интонацией – была ключевой.

Несмотря на огромную роль, которую в этом выступлении играло упоминание о неудачах (и в большей степени – об успехах) на море, оно не было единственной темой. Как бы Черчилль ни был занят в Адмиралтействе, он всегда находил ресурсы – в первую очередь время и силы, – чтобы посмотреть на ситуацию глобально. Подобный подход был одинаково справедлив как для внутренней, так и для внешней политики. Умение мыслить стратегически, подняться, что называется, «над полем» и обозреть ситуацию «с балкона» относится к одним из важнейших качеств лидера, и мы на этом подробно остановимся в следующей части нашей книги. Но сейчас важным для нас является другое – Черчилль не замыкал в себе свое видение ситуации, распространяя его во внешний мир посредством открытых и широковещательных коммуникационных каналов. Опытнейший политик и государственный деятель, он понимал, что предстоящий конфликт – не просто противостояние на море британских судов и немецких подводных лодок: настоящая война еще не началась, и ключевые игроки еще не обозначены.

...

ИСКУССТВО УПРАВЛЕНИЯ: Умение мыслить стратегически, подняться, что называется, «над полем» и обозреть ситуацию «с балкона» относится к одним из важнейших качеств лидера.

«Польша снова подверглась вторжению тех самых двух великих держав, которые держали ее в рабстве на протяжении полутора веков, но не могли подавить дух польского народа, – заявил британский политик. – Героическая оборона Варшавы показывает, что душа Польши бессмертна и что Польша снова появится как утес, который временно оказался захлестнутым сильной волной, но по-прежнему остается утесом.

Россия проводит холодную политику собственных интересов. Мы бы предпочли, чтобы русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и союзники Польши, а не как захватчики. Но для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, эта линия существует, и следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть».

...

ЛИДЕРСТВО ПО ЧЕРЧИЛЛЮ: Черчилль не замыкал в себе свое видение ситуации, распространяя его во внешний мир посредством открытых и широковещательных коммуникационных каналов.

Дальше Черчилль касается вопроса России, отмечая суть ее будущего противостояния с Гитлером:



...

«Я не могу вам предсказать, каковы будут действия России. Это загадка в загадке, спрятанная в загадку.

Однако ключ к ней имеется. Этим ключом являются национальные интересы России. Учитывая соображения безопасности, Россия не может быть заинтересована в том, чтобы Германия обосновалась на берегах Черного моря

Или чтобы она оккупировала Балканские страны и покорила славянские народы Юго-Восточной Европы.

Это противоречило бы исторически сложившимся жизненным интересам России» [444] [445] .

Выступление Черчилля было с воодушевлением встречено британским народом и истеблишментом. Невилл Чемберлен написал своей сестре, что «разделяет мнение Уинстона».

«Замечательное выступление. Я думаю, что Россия всегда будет действовать сообразно ее собственным интересам, и не могу поверить, чтобы она сочла победу Германии и последующее установление германского господства в Европе отвечающими ее интересам» [446] .

Благодаря четко сформулированной позиции, здравому анализу ситуации и уверенному изложению мыслей, Черчилль значительно повысил свой рейтинг. На Флит-стрит о главе Адмиралтейства стали говорить не иначе как о новом премьер-министре. Одних это воодушевляло – к примеру, лорд-хранитель Малой печати сэр Сэмюель Хор, по его собственному признанию, «пребывал в веселом расположении духа» [447] , а близкая подруга Черчилля леди Десбороу, потерявшая в Первой мировой войне двух из троих сыновей, написала после радиотрансляции: «Твое выступление, Уинстон, было потрясающим. Благослови тебя Бог» [448] .

Норман Брук – впоследствии секретарь кабинета – вспоминал, что именно после этого выступления он «впервые осознал, что Черчилль как раз тот „пилот во время шторма“, который проведет нас через кризис войны». Слушая выступление первого лорда, Брук окончательно убедился в том, что назад пути нет.

«Больше предотвращать войну нельзя – мы в состоянии войны; и вот человек, которому можно доверить ее руководство со всей энергией и решимостью» [449] .

Другие испытывали значительно меньше оптимизма – в связи с возможным повышением военно-морского министра. В частности, личный секретарь Чемберлена Джон Колвилл записал в своем дневнике:

«Слушал речь Уинстона Черчилля по радио. Вдохновляет. Уинстон определенно внушает уверенность и силы. Я полагаю, он станет премьер-министром до окончания войны. Тем не менее, если судить по мнениям о нем, как о не внушающем доверие и крайне неустойчивом человеке, тогда он может повести нас по самым опасным тропам. В то же время он единственный человек в нашей стране, который вселяет общее уважение; возможно, с возрастом он стал менее склонен к стремительным приключениям» [450] .

Выступление главы Адмиралтейства произвело впечатление не только в Британии, но и на другой стороне Ла-Манша. Уильям Ширер отметил в своем дневнике на следующий день:

«Местный энтузиазм немцев относительно быстрого перемирия сегодня немного поубавился после речи Черчилля прошлой ночью» [451] .

Черчилль был далеко не первым европейским политиком, кто обратился к такому новому для своего времени медиаресурсу, как радио. К моменту начала Второй мировой войны Гитлер активно использовал радио для пропаганды своих идей уже в течение шести лет. Однако Черчилль стал первым британским государственным деятелем, который смог благодаря радиовыступлениям войти в дом большинства англичан, проникнуть в их сердца и души, вдохновить их на подвиги и вселить им столь необходимую в таких случаях уверенность.



...

ЛИДЕРСТВО ПО ЧЕРЧИЛЛЮ: Черчилль стал первым британским государственным деятелем, который смог благодаря радиовыступлениям войти в дом большинства англичан, проникнуть в их сердца и души, вдохновить их на подвиги и вселить им столь необходимую в таких случаях уверенность.

До начала Армагеддона аудитория Черчилля в основном ограничивалась депутатами палаты общин, посетителями лекционных залов и избирателями во время предвыборных кампаний. В 1930-е годы вход британскому политику на радио был заказан. По мере нарастания напряженности в международной сфере глава Би-би-си Джон Рейт старался снижать градус передач. К микрофону приглашались лишь члены правительства, последовательно проводившие политику умиротворения и сообщающие слушателям лишь те новости, которые приятно ласкали их слух. Черчилль был не из их числа.

Все круто переменилось в первый осенний день 1939 года. Война стала главной темой, военно-морской флот Его Величества – одним из главных участников, а первый лорд Адмиралтейства – главным глашатаем правительства. Черчилля услышали миллионы, что превратило его, несмотря на неудачи на море, в одного из самых популярных членов военного кабинета.

Американский историк Вирджиния Коулз отмечает, что, когда Черчилль произнес: «Мы начали и мы продолжим эту борьбу – с Божьей помощью и убеждением в том, что мы стоим на страже цивилизации и свободы, мы продолжим бороться, мы продолжим сражаться до самого конца», британцы увидели в нем «уверенного и сильного лидера, проводника, в котором они так нуждались и которого не могли найти больше нигде» [452] .

Благодаря умело выстроенной системе коммуникаций, Черчилль смог переключить внимание общественности на себя, демонстрируя лучшие качества лидера – уверенность в себе, силу воли, стойкость и твердость убеждений.

Он использовал малейшую возможность для выступлений, для распространения положительных эмоций, для передачи другим своего настроя и воли к победе.

Двадцать третьего февраля 1940 года Черчилль собрал в лондонской ратуше героев битвы при реке Ла-Плата [453] . Он не случайно выбрал Гилдхолл – место особое, на протяжении веков служившее средоточием власти, достаточно сказать, что там до сих пор избирают лорд-мэра лондонского Сити. Уже само здание с готическим фасадом, гербами и статуями национальных героев – Уильяма Питта, Артура Веллингтона и Горацио Нельсона – создавало особый настрой.

...

ЛИДЕРСТВО ПО ЧЕРЧИЛЛЮ: Черчилль использовал малейшую возможность для выступлений, для распространения положительных эмоций, для передачи другим своего настроя и воли к победе.

В своем выступлении первый лорд Адмиралтейства объединил атмосферу героического прошлого и суровой современности:

«Дух наших матросов и офицеров еще никогда не был так силен и высок, как в настоящий момент. Герои-полководцы прошлого смотрят на нас <…> с чувством, что островная нация не стала менее бесстрашной и отважной и что те стандарты мужества, которые были установлены в прошлом, остаются незыблемы и со сменой поколений. Не зря адмирал Харвуд [454] послал бессмертный сигнал Нельсона, приняв решение атаковать на полной скорости противника, который спокойно мог затопить любое из его судов залпом из тяжелых орудий. К бессмертному девизу адмирала в битве при Трафальгаре 135 лет назад – „Англия ожидает, что каждый из вас исполнит свой долг“ – теперь можно добавить не менее гордое продолжение: „Флот здесь!“» [455] .

Многовековой зал Гилдхолла уже давно не знал такой бурной овации.

Известный своими антивоенными стихами времен Первой мировой войны английский поэт Зигфрид Сассун написал Эдварду Маршу после этого выступления:

«Какой апофеоз для Уинстона! Я считаю, что сегодня он самый известный – впрочем, как и самый способный – политик в Англии. Он, должно быть, упивается подвигами военно-морского флота, которые и в самом деле великолепны» [456] .

По мере развития конфликта выступления первого лорда Адмиралтейства становились все более эмоциональными, все глубже западали в душу, все чаще выходили за рамки войны на море, касаясь общего ведения боевых действий, общего настроя на победу, настроя – умереть или выстоять.

«Значит – за дело, в бой, к труду: каждый на своем месте. Вступайте в армию, командуйте в воздухе, двигайте вооружения, душите немецкие подводные лодки, вылавливайте мины, пашите землю, стройте корабли, охраняйте улицы, ухаживайте за ранеными, ободряйте павших духом и чтите отважных. Вперед, все вместе к победе! Нельзя терять ни одной недели, ни одного дня, ни одного часа» [457] .

Несмотря на положительный эффект от выступлений Черчилля, далеко не все политики благожелательно относились к публичной активности главы Адмиралтейства. Министр иностранных дел лорд Галифакс, к примеру, не скрывал своей озабоченности негативной реакцией нейтральных стран, которая, по его мнению, была результатом выступлений его коллеги по военному кабинету. На глаза Галифаксу попалась служебная записка профессора Э. Карра из департамента иностранной прессы Министерства информации, который, в частности, отмечал:

«Если целью правительства Его Величества является привлечение в кратчайшие сроки как можно большего количества нейтральных государств на нашу сторону, можно с уверенностью сказать, что подход мистера Черчилля наименее всего продуктивен для достижения поставленной задачи. Мы не можем не чувствовать, что все наши усилия увеличить симпатию к нам со стороны нейтральных государств, постигла крупная неудача» [458] .

В подтверждение своих слов Карр приложил десятистраничный дайджест иностранной прессы.

Галифакс перенаправил материалы Э. Карра Уинстону Черчиллю со следующей сопроводительной запиской:

«Боюсь, что результат Вашего выступления оказался совсем не таким, как Вы ожидали. Однако, если бы я увидел Вашу речь, я мог бы ожидать подобной реакции. Как Вы думаете, не лучше ли будет в будущем, когда Вы станете говорить о вопросах, касающихся международной политики, предварительно познакомить меня с тем, что собираетесь сказать? Вы ставите меня в неудобное положение, когда высказываете публично суждения, которые расходятся с позицией премьер-министра и позицией Форин-офиса. Мы все стремимся к достижению одних и тех же целей, и я всегда готов в любое время обсудить это с Вами, но нашему общему делу не поможет, если мы станем говорить двумя разными голосами. Я не сомневаюсь, что Вы испытывали бы аналогичные чувства, если бы мы поменялись местами и я стал публично выступать по вопросам военно-морской политики. Есть большая разница между тем, что можно говорить в личных беседах и на публике» [459] .

В ответном послании Черчилль заметил, что в целом не возражает против того, чтобы знакомить заранее с основными положениями своих речей. Правда, пойдет он на это только в случае, если сочтет, что «действительно существует потребность в беспокойстве главы МИД». В заключение первый лорд Адмиралтейства добавил:

«То, что говорят нейтральные государства, сильно отличается от того, что они чувствуют, или от того, что должно произойти» [460] .

В приватной беседе он был более откровенен, заявив, что «не давать мне выступить – то же самое, как пустить сороконожку, запрещая ей касаться земли» [461] .



...

ГОВОРИТ ЧЕРЧИЛЛЬ: «Не давать мне выступить – то же самое, как пустить сороконожку, запрещая ей касаться земли».

Черчилль нисколько не собирался ограничивать публичные выступления ни после упрека лорда Галифакса, ни после недовольства Невилла Чемберлена. Выше мы приводили благожелательный отзыв премьер-министра на выступление Черчилля по радио 1 октября 1939 года. Сам Черчилль считал эти строки из письма Чемберлена очень важными, поэтому вставил их в свои мемуары, которые не отличались изобилием не черчиллевской корреспонденции.

Это письмо было всего лишь одной стороной медали. Вторая сторона, как это нередко бывает, была более тусклая и бросала куда менее героичный свет.

Спустя несколько недель после октябрьского выступления первого лорда Адмиралтейства Невилл Чемберлен подготовил специальное распоряжение, которое предписывало всем членам правительства согласовать публичные выступления и их тексты с лордом-хранителем Малой печати сэром Сэмюелем Хором.

Как и следовало ожидать, Черчилль с крайним неприятием отнесся к новым правилам. Понимая, что полностью отказаться от контроля со стороны правительства он не сможет, глава Адмиралтейства перевернул ситуацию, поставив Чемберлену такие условия, которые вряд ли могли вызвать у него желание следить за своим коллегой.

«Коммуникации министров во время публичных событий, по моему опыту, всегда оставляли право выбора и были связаны с их великолепным знанием политики правительства, – заявил военно-морской министр. – Я получаю много писем и предложений выступить по радио, и время от времени – разумеется, это нисколько не связано с получением удовольствия – я чувствую, что мне есть что сказать и это может быть полезным. Я полностью согласен, что Вам следует направлять меня в этом вопросе, но я не думаю, что мне следует обращаться в этой связи к лорду-хранителю Малой печати. Я буду ожидать Вашего личного вмешательства перед моими выступлениями, и если я буду чувствовать, что это мой долг, я сам приеду к Вам».

По словам Роя Дженкинса, которому доводилось неоднократно входить в состав кабинета министров, «своим ответом Черчилль фактически лишил Хора функций смотрителя, а Чемберлену дал понять, что если он встанет между ним и публичными выступлениями, тогда всякий раз, когда это будет происходить, им придется иметь весьма неприятный диалог» [462] .

Черчилль был достаточно опытным управленцем, чтобы не только понять в сложившейся ситуации огромное значение публичных коммуникаций, но и отстоять свое право на них.

На посту премьер-министра

Десятого мая 1940 года Черчилль стал премьер-министром. В тот день он смело мог повторить слова Гарри Трумэна – «фишка дальше не идет». Черчилль оказался на политическом олимпе, в высшей точке не только власти и полномочий, но и ответственности. Отныне за любое решение правительства Его Величества предстояло отвечать лично ему. Каким курсом следовать дальше? Какие шаги предпринять? Все эти вопросы были связаны с его персональной ответственностью.

В сложившейся ситуации ключевое значение имело первое выступление перед парламентом. Во-первых, оно должно было задать ориентиры, в рамках которых будет оцениваться (хотя бы на ближайшее время) деятельность нового главы правительства.

Во-вторых, оно было важно с психологической и моральной точки зрения для простых британцев. С одной стороны, всех волновал вопрос, какой курс изберет правительство. С другой – что не так очевидно, но в действительности имело гораздо большее значение – обладает ли правительство достаточной силой для претворения своих идей в жизнь, хватит ли ему уверенности и воли отстоять свои позиции.

И наконец, третье. Для принятия решительных действий положение Черчилля политически было слишком неустойчивым. Как уже указывалось выше, он стал премьером не в результате общенациональных выборов, он возглавил коалиционное правительство, представленное сразу тремя партиями, и он не был лидером Консервативной партии, которую представлял. Кроме того, среди политической элиты у него было много противников да и просто тех, кто относился к нему со скептицизмом. Круг этих лиц был весьма обширен, начиная от глав министерств и высшего командного состава и заканчивая секретариатом Даунинг-стрит.

Итак, все ждали первого выступления премьер-министра. Каждое его слово будет ловиться тысячами ушей, анализироваться тысячами умов, вызовет восхищение или, наоборот, отвращение у тысячи душ. Как построить свою речь? Что сказать аудитории? На чем акцентировать внимание? И… какой длительности должно быть выступление?

На последний вопрос Черчилль ответил сразу. Когда каждое твое слово – на вес золота, речь не должна быть слишком длинной. Если говоришь о главном, достаточно и пяти минут.

В остальном все было гораздо сложнее. Черчилль решил рискнуть – сказать правду, какой бы суровой она ни была.

Перед депутатами палаты общин он выступил в понедельник, 13 мая. Кратко описав принятые решения в формировании военного кабинета и правительства, британский премьер неожиданно для всех произнес слова, которые золотыми буквами впишутся в мировую историю:

«Я скажу палате общин то же, что сказал и членам правительства: „Я не могу предложить ничего, кроме крови, труда, слез и пота“».

Историк Уильям Манчестер напишет: «Теперь они известны миллионам тех, кто еще не был рожден в то время, кто никогда не видел Англии и кто даже не говорит по-английски» [463] .

Это был гениальный ход Черчилля-коммуникатора. Всего четырьмя словами он выбил из рук нацистов инструменты дальнейшего устрашения. Чем можно напугать человека, которому его же собственный лидер предсказывает «кровь, труд, слезы и пот»? Как сломить решимость таких людей?

Министр пропаганды Третьего рейха по достоинству оценил мастерство визави.

«Призыв „кровь, труд, слезы и пот“ поставил его в позицию, которая сделала его неуязвимым для атак, – напишет доктор Геббельс в статье „Уловки Черчилля“. – Он как доктор, который предсказывает, что больной умрет, и каждый раз, когда состояние пациента начинает ухудшаться, напоминает о том, что он это предсказывал» [464] .

На этом гениальность речи премьер-министра не заканчивалась. Он не просто признавал тяжесть положения, но и давал надежду. Четыре знаменитых слова могли спокойно послужить великолепной концовкой для завершения любого выступления. Но нет, Черчилль использует их в качестве vorspiel для того, чтобы донести главную мысль и ответить на два животрепещущих вопроса: к чему британцы должны стремиться и как этого достичь:

«Вы спрашиваете, какова наша политика? Я отвечу: вести войну на море, суше и в воздухе со всей нашей мощью и со всей той силой, которую Бог может даровать нам; вести войну против чудовищной тирании, равной которой никогда не было в мрачном и скорбном перечне человеческих преступлений.

Такова наша политика. Вы спрашиваете, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа – победа любой ценой, победа, несмотря на все ужасы; победа, независимо от того, насколько долог и тернист может оказаться к ней путь; без победы мы не выживем. Необходимо понять: не сможет выжить Британская империя – погибнет все то, ради чего она существовала, погибнет все то, что веками отстаивало человечество, к чему веками стремилось оно и к чему будет стремиться. Однако я принимаю свои обязанности с энергией и надеждой. Я уверен, что люди не дадут погибнуть нашему делу.

Сейчас я чувствую себя вправе потребовать помощи от каждого, и я говорю: „Пойдемте же вперед вместе, объединив наши силы“» [465] .

Выступление премьера произвело эффект разорвавшейся бомбы. Потрясены были все. Даже сторонники Чемберлена, скупые на эмоции, даже они, со всей своей верностью бывшему хозяину Даунинг-стрит, не могли сдержать похвалы. Бывший личный секретарь Чемберлена Джон Колвилл (теперь, к большому недовольству Колвилла, его шефом стал Черчилль) записал в своем дневнике: «Черчилль выступил с замечательной небольшой речью» [466] . А ведь это был тот самый Колвилл, который меньше трех суток назад в компании с «Чипсом» Чэнноном, «Рабом» Батлером и Алеком Дуглас-Хьюмом поднимал бокал шампанского в честь Чемберлена – «заморского короля» (как назвал экс-премьера его секретарь) [467] .

Известная британская писательница Вита Сэквилл-Уэст заметила своему супругу, парламентскому секретарю министерства информации Гарольду Никольсону:

«Одна из причин, почему все настолько возбуждены этими елизаветинскими фразами, заключается в том, что в них чувствуется множество силы и решимости» [468] .

Упоминание легендарной Елизаветы I не случайно. Обращение к героям прошлого – Веллингтону, Дрейку, Нельсону – еще одно ноу-хау Черчилля. «Уинстон дал почувствовать людям, что они не одиноки в этой битве, вместе с ними история», – указывает британский историк Эндрю Робертс [469] . «Черчилль сделал так, что борьба за национальное выживание, суровая и тяжелая, получила необходимый ей пафос благородного дела», – дополняет его профессор А. И. Уткин [470] .



...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «Черчилль сделал так, что борьба за национальное выживание, суровая и тяжелая, получила необходимый ей пафос благородного дела».

Профессор А. И. Уткин

В одном из выступлений в сентябре 1940 года, накануне предполагаемого вторжения, Черчилль скажет:

«Мы должны рассматривать следующую неделю как один из важнейших периодов нашей истории. Он сравним с теми днями, когда Испанская армада устремилась к Ла-Маншу и Дрейк положил этому конец или когда Нельсон стоял между нами и Великой армией Наполеона в Булони. Мы все читали об этом в книгах по истории, но то, что происходит сейчас, гораздо масштабнее и гораздо серьезнее по своим последствиям для существования и будущего нашего мира и цивилизации, чем эти храбрые дни прошлого» [471] .

При этом британский премьер не только упоминал хорошо знакомые каждому англичанину имена, нет, он действовал более тонко. Черчилль достигал эффекта присутствия и погружения в другую эпоху благодаря уникальному построению фраз. Его тексты были несколько старомодны и, по словам философа Исайи Берлина, даже «архаичны» [472] , но это только с позиций повседневной речи. Для обращения к народу, для призыва к бою, для осознания национальных истоков и апеллирования к историческому прошлому это было как раз то, что нужно, – язык-проводник.

Выступление 13 мая было только началом – началом общения Черчилля-премьера и парламента. Теперь ему предстояло обратиться напрямую к народу. Знаковое выступление состоялось по радио 19 мая.

С момента речи в палате общин, текст которой тут же разлетелся по стране и уже успел разойтись на цитаты, прошло всего шесть дней. Однако что это были за дни! Европейский фронт не выдержал, Франция начала нести тяжелые поражения, перед Британией – впервые за многие годы – замаячила угроза войны с мощнейшим континентальным противником в одиночку.

Вновь от слов премьера зависело очень многое, и прежде чем одержать победу на полях сражений, Черчилль – новый лидер нации – должен был одержать победу в умах и сердцах обычных британцев. Эту победу нельзя было одержать раз и навсегда. Ее необходимо было одерживать постоянно, вселяя в людей веру и надежду, готовя их к тяжелейшим испытаниям каждый месяц, каждую неделю, а если до того дойдет, то и каждый день.

На самом деле Черчилль начал завоевывать сердца британцев, еще находясь на посту первого лорда Адмиралтейства. Но теперь ему предстояло перевести коммуникации на новый уровень, и первым шагом на этом долгом пути стало радиовыступление 19 мая.

Черчилль призвал в этот «торжественный час для жизни нашей страны, нашей империи, наших союзников и, наконец, самое главное, – для дела Свободы» не терять веры в континентального союзника.

«Мы должны с уверенностью смотреть на стабилизацию ситуации на французском фронте. Лично я испытываю несомненную уверенность во французской армии и ее лидерах».

Так ли непоколебима была вера Черчилля во французскую армию? До 10 мая 1940 года, возможно, да. После – нет. Но сказать об этом народу – означало посеять страх, распространить опасный для морального духа миф о непобедимости войск вермахта. Это значило фактически проиграть битву, даже не выйдя на поле боя. Такого Черчилль допустить не мог – вот откуда его переполненные оптимизмом речи о вере в способности галлов противостоять врагу.

Но убаюкивать бдительность граждан, вводить их в опасное неведение, подменять готовность биться за свою страну, свой дом, свою жизнь необоснованной уверенностью в том, что все будет хорошо, Черчилль тоже не хотел. Он считал взгляд сквозь «розовые очки» еще более опасным, чем недостаточный настрой. И в его речи появляется следующий фрагмент:

«Наша задача не просто выиграть сражение, а одержать победу в войне. После того как в этой битве силы Франции ослабнут, придет время сражаться за наш остров – за все то, что Британия представляет из себя, за все то, что Британия значит. Это будет самая настоящая борьба. В столь чрезвычайной ситуации мы не должны колебаться пойти на любые шаги, даже на самые решительные, чтобы выложиться до последней капли, продемонстрировать все, на что мы способны. Вопросы собственности, продолжительность рабочего дня – все это ничто по сравнению с битвой за жизнь и честь, за право и свободу, которым каждый из нас принес клятву».

Свою речь премьер завершил следующими словами: «Сегодня день Святой Троицы. Столетия назад были написаны слова, которые должны были послужить призывом для всех слуг Правды и Справедливости: „Опояшьтесь и будьте мужественны и готовы сразиться. Ибо лучше нам умереть в сражении, нежели видеть бедствия нашего народа и святыни. А какая будет воля на небе, так да сотворит!“» [473] .

Выступление Черчилля вновь заслужило самые лестные отзывы. «Мой дорогой Уинстон, Вы никогда не совершали поступка лучшего и более великого, чем эта речь, – не скрывая своих эмоций, восхищался Энтони Иден. – Спасибо Вам и спасибо Господу за то, что Вы есть» [474] .

«Это выступление стоит многого!» – произнес не питавший к Черчиллю симпатий министр иностранных дел лорд Галифакс [475] .

«Когда Уинстон произнес „Сегодня день Святой Троицы“, будто огромный колокол издал свой протяжный и тяжелый звук, – делился ощущениями член секретариата на Даунинг-стрит Джон Мартин. – Столь внезапное и неожиданное напоминание о нашей вере и ее одной из наиболее загадочных доктрин произвело волнующий эффект. Темнота, окутавшая Европу, и тяжелые тучи, нависшие над нашим островом, были прорезаны и освещены яркой вспышкой молнии» [476] .

Также Черчилль получил письмо от своего бывшего коллеги, шефа, а в 1930-е годы политического противника – бывшего премьер-министра Стэнли Болдуина.

«Уважаемый премьер-министр, я слушал по радио прошлой ночью Ваш хорошо знакомый голос, после чего мне захотелось пожать Вам руку и от всего сердца пожелать Вам всего хорошего – здоровья, умственных и физических сил – для того, чтобы справиться с непомерным грузом, который лежит на Вас» [477] .

До начала войны обращаться к микрофону Черчиллю приходилось не часто. Выше уже отмечалось о несоответствии взглядов политика и руководства страны в 1930-х годах, что значительно ограничило для него посещение радиостудий. Были и другие причины, повлиявшие на количество радиовыступлений нашего героя. Когда использование новых радиотехнологий для пропаганды своих идей стало набирать популярность, Черчиллю пошел уже седьмой десяток. Каким бы инновационным ни было мышление человека, рано или поздно наступает момент, когда консерватизм побеждает и в некоторых вопросах люди перестают понимать актуальность технических новинок. Черчилль в данном случае не стал исключением. При нем появились первые английские танки и военная авиация, при нем флот Его Величества был переведен с угля на мазут, но к возможностям радио он относился с недоверием. Слишком сильно диссонировала камерность студии с привычной многотысячной аудиторией и публичным выступлением в режиме real-time .

Несмотря на все эти факторы, Черчилль переборол себя, превратившись в одного из крупнейших ораторов радиостудий. Инженер Би-би-си, отвечающий за техническую составляющую радиовыступлений премьера, вспоминал, что, когда он услышал завершающие строки выступления Черчилля «…Воля Господа на небесах, так тому и быть», его «словно озарило – Уинстон стал мастером радиовыступлений, он напомнил старую собаку, которая освоила новый трюк» [478] .

«У нас нужно бежать, чтобы оставаться на месте», – объясняла Королева Алисе, очутившейся в Зазеркалье. Эти строки были верны как во второй половине XIX века, когда математик из Оксфорда Чарльз Лютвидж Доджсон написал их под псевдонимом Льюис Кэрролл, так и во времена Черчилля. Не потеряют они своей актуальности и в нынешнем XXI столетии с его стремительностью и новыми технологическими прорывами.

Черчилль понял, что радио это не обычное средство коммуникаций, ибо оно позволяет сделать так, что твои слова услышат не только в Англии, но и во всем мире. По сути, это было новое оружие, не менее эффективное, чем гаубицы, бронированная техника или бомбардировщики. Стоя перед микрофоном, старый солдат Черчилль вел свою собственную войну, борясь с противником словом, которое толкало на дело.



...

ЛИДЕРСТВО ПО ЧЕРЧИЛЛЮ: Стоя перед микрофоном, старый солдат Черчилль вел свою собственную войну, борясь с противником словом, которое толкало на дело.

В первых числах июня 1940 года Черчиллю вновь пришлось прибегнуть к публичным выступлениям. Несмотря на все усилия, союзники потерпели на континенте сокрушительное поражение. Единственным светлым моментом стала эвакуация – знаменитая эвакуация 350 тысяч человек из Дюнкерка. Но, как верно прокомментировал это событие Черчилль, – «эвакуациями войны не выигрываются» [479] . Депутаты палаты общин и весь британский народ ждали реакции премьера. Какой будет политика в сложившейся ситуации, каким будет настрой в связи с произошедшими за последние три недели, если считать от 13 мая, переменами?

Четвертого июня Черчилль взял слово в палате общин, чтобы снять эти вопросы и вдохнуть новые силы в отважных бойцов – силы на сопротивление и победу. «Я обязан был полностью рассказать обо всем», – считал он [480] .

Выступление британского премьера длилось больше тридцати минут.

«Безусловно, экстраординарные способности Уинстона в диктовке речей были большим подспорьем, но даже в этом случае для составления подобных текстов необходимы часы на тщательную проработку композиции и основных положений, – отмечает биограф Черчилля, а в прошлом министр внутренних дел и канцлер Казначейства Рой Дженкинс. – Как он находил время для составления такого письменного объема, находится за гранью воображения» [481] .

В своей речи Черчилль затронул множество тем, включая и сложившееся военное положение и эвакуацию из Дюнкерка, но, пожалуй, самыми знаменитыми – не только в его выступлениях, но и среди анналов всего ораторского искусства XX столетия – станут последние строки:

«Несмотря на то что значительные пространства Европы и многие старые и славные государства подпали или могут подпасть под власть гестапо и всего отвратительного аппарата нацистского господства, мы не сдадимся и не покоримся. Мы пойдем до конца, мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и на океанах, мы будем сражаться с возрастающей уверенностью и растущей силой в воздухе; мы будем оборонять наш остров, чего бы это ни стоило, мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться в пунктах высадки, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах, мы не сдадимся никогда» [482] .

Коллеги Черчилля были потрясены услышанным. Николсон сказал, что эта речь – «лучшее, что я когда-либо слышал», Дальтон нашел ее «величественной, мрачной и исполненной решимости», а Спиэрс заключил, что она утвердила Черчилля в роли «высшего лидера, который дал каждому из нас импульс, которого мы так долго ждали» [483] . «Эта речь стоит тысячи орудий, эта речь на тысячу лет», – заявил лейборист Джозайя Уэджвуд, сражавшийся в Дарданелльской кампании [484] . «Восхитительная речь, которая несомненно тронула палату», – добавил Колвилл [485] .

«Уинстон был на вершине красноречия, – записал в тот день в дневнике лейборист Генри Чэннон, – он использовал удивительный язык, несколько членов Лейбористской партии не могли сдержать слез» [486] .

Все эти выступления позволяют обратить внимание на одну особенность коммуникаций Черчилля. Британский премьер не стал принимать общепринятую модель, предполагающую изложение политики правительства на пресс-конференциях. Вместо этого он обращался к членам парламента и народу напрямую. Людям не нужно было читать газеты – премьер сам приходил в их дом. Как правило, после выступления в палате общин речи записывались и транслировались по радио. А спустя несколько часов после эфира в Британии передавались в США.

Удивительно, но факт: Черчилль был одним из самых труднодоступных для прессы премьер-министров XX века. Известный американский журналист Квентин Рейнольдс смог взять у него интервью только после содействия самого Гарри Гопкинса! При этом позиция Черчилля никак не была связана со страхом перед СМИ. К примеру, во время поездок в США британский премьер с большим удовольствием (и мастерством) проводил пресс-конференции.

Журналист New York Times Артур Крок вспоминал, с каким «умением и успехом Уинстон обращался с представителями американской прессы», демонстрируя такие важные качества в публичных коммуникациях, как «прямота, живость ума и потрясающая концентрация на поставленной задаче» [487] .

Канадский журналист Джеймс Минифи следующим образом описывает первую совместную пресс-конференцию Рузвельта и Черчилля в декабре 1941 года в Овальном кабинете Белого дома:

«Президент сидел за своим заваленным столом, держа сигарету в длинном мундштуке. Черчилль сидел немного позади него с неизменной сигарой. Ф. Д. Р. нагнулся к Уинстону и сказал мягким голосом, показывая на нас: „Они – отвратительная стая волков, и ты знаешь, я намерен бросить тебя к ним“. Черчилль засмеялся. Мы стали задавать вопросы. Когда премьер ответил на первый вопрос, кто-то из журналистов с задних рядов крикнул: „Мы вас не слышим!“ – „А мы вас не видим!“ – поддержал его другой представитель СМИ. В этот момент Черчилль встал, вскарабкался на кресло, улыбнулся репортерам, показал фирменный V-знак и просто вымолвил: „Вот я“. Мы все были потрясены, тут же забыв каверзные вопросы, которые собирались задать» [488] .

Чувство юмора никогда не изменяло Черчиллю, особенно во время общения с прессой. Когда один из молодых журналистов спросил его после посещения Ниагарского водопада, как ему понравилось это природное явление, британский премьер ответил:

– Я видел этот водопад еще в 1900 году, до вашего рождения.

– Он все такой же? – не унимался репортер.

– Принцип тот же – вода по-прежнему падает вниз, – сострил Черчилль [489] .

Причина столь необычной коммуникационной модели заключалась в другом.

«Вместо искажающего зеркала освещений в прессе Черчилль решил использовать медиаресурсы напрямую – посредством личного участия и своих выступлений», – считает профессор Джон Рамсден [490] .

Обращает на себя внимание и тот факт, что свои самые великие речи Черчилль прочел не на закрытых заседаниях палаты общин, а как раз во время публичных выступлений.

...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «Вместо искажающего зеркала освещений в прессе Черчилль решил использовать медиаресурсы напрямую – посредством личного участия и своих выступлений».

Профессор Джон Рамсден

Рой Дженкинс пишет:

«Даже будучи очень занят, Уинстон относился к палате общин с большим уважением (с гораздо бо́льшим уважением, чем Ллойд Джордж в годы Первой мировой войны), но он сознательно хотел передавать свои самые сильные, убойные слова через парламент и Би-би-си британскому народу, а не лелеять чаяния депутатов на получение какой-то особой информации на закрытых заседаниях, с тем, чтобы потом, наполовину исказив, они могли познакомить с ней друзей по избирательному округу или просто соседей» [491] .

При помощи радио и открытых публичных коммуникаций Черчиллю удалось установить прямой контакт с обычными гражданами, а также оказать мощнейшее воздействие на всех, кто говорил на английском языке и волею судеб был разбросан по планете.

Великий дирижер, еврей венгерского происхождения Георг Шолти, скрывавшийся в годы войны в Швейцарии, напишет впоследствии в мемуарах:

«Трансляции Би-би-си с выступлениями Черчилля были для нас огромной поддержкой и вселяли в нас мужество» [492] .

Пройдут годы, и в 1961 году Шолти, будучи уже главным дирижером Ковент-Гардена, встретит британского политика в ресторане «Савой».



...

ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ: «Трансляции Би-би-си с выступлениями Черчилля были для нас огромной поддержкой и вселяли в нас мужество».

Дирижер Георг Шолти

«Англичане ведут себя очень тактично, считая частную жизнь знаменитостей неприкосновенной, поэтому на сэра Уинстона никто не обратил особого внимания, кроме меня. По английским стандартам я повел себя очень плохо: я не смог оторвать взгляда от Черчилля, буквально уставившись на него. Я тут же вспомнил радиотрансляции Би-би-си, как его речи поддерживали в годы войны. Он был моим кумиром. И сейчас я ел мой ростбиф в одной комнате с великим человеком» [493] .

Сэр Георг Шолти был не единственным, кто находился под влиянием британского оратора. Известный английский журналист сэр Эвелин Ренч вспоминал, что сам был свидетелем, какое огромное влияние в поддержании боевого духа сыграл голос Черчилля, доносившийся из радиоприемников в Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Сингапуре и Индии. По его словам, этот же самый голос вдохновлял даже в таких удаленных уголках планеты, как остров Ява голландской Ост-Индии. Когда Голландия капитулировала, на крупнейших отелях острова Явы вместе с портретами королевы Вильгельмины висели портреты Уинстона Черчилля и огромный V-знак [494] .

Выступления Черчилля не оставили равнодушным даже тех, кто не разделял империалистические взгляды британского премьера. Например, молодой Нельсон Мандела признавался, как он и его однокурсники из сельского колледжа «собирались около старого радиоприемника слушать вдохновляющие речи Уинстона Черчилля» [495] . А в тысячах километрах к востоку от Южной Африки, в Полинезии, королева Тонга Салоте переводила речи Черчилля на тонганский язык для ретрансляции местному населению [496] .

Известный диктор и журналист Ричард Димблби вспоминал одну историю, рассказанную ему немецким коллегой после окончания войны. Немец однажды оказался поздно вечером в одной из радиостудий Гамбурга и был потрясен тем, что никто не работал. Спросив, что случилось, он тут же был одернут.

– Черчилль выступает! – прошептали ему в ответ [497] .

Что говорить о реакции самих британцев! В момент выступлений премьер-министра в Англии резко сокращалось потребление воды. В некоторых районах ею и вовсе переставали пользоваться. «Ни капли не упало, пока длилась радиотрансляция!» – свидетельствовали водопроводчики. Аналогичная ситуация была и с телефонными вызовами. Телефонистки Саутгемптона однажды не соединили ни одного абонента за пятнадцать минут выступления премьер-министра [498] .

Лорд-мэр Портсмута после окончания войны не мог скрыть своих впечатлений о «незамедлительном эффекте» выступления Черчилля, содержащего призыв «сражаться на побережьях»: «Я помню, как на следующий день после радиотрансляции объезжал город и был потрясен, насколько изменилось выражение лиц жителей Портсмута» [499] .

Не обходилось и без комичных эпизодов. Племянник Черчилля рассказывал, как однажды его дядя опаздывал на студию Би-би-си. Совершенно некстати машина премьера сломалась, и ему пришлось добираться на такси. Доехав до студии, Черчилль попросил водителя подождать двадцать минут, пока он запишет выступление.

– Простите, но мне нужно торопиться домой, – ответил таксист. – Мы хотели с женой послушать выступление премьер-министра.

Черчилль должен был заплатить за поездку три шиллинга, но вместо этого он достал пятнадцать шиллингов и вновь повторил свою просьбу.

– Хорошо, я вас подожду, – воскликнул водитель. – К черту премьер-министра [500] .

Майские и июньские выступления Черчилля являются наглядным примером того, что доктор Дэниел Гоулман и профессор Ричард Бояцис называют «резонансным лидерством». По их мнению, успешный оратор «проникается чувствами людей и дает их эмоциям позитивное направление. Он говорит с ними искренне и действует с позиции собственных ценностей, вызывая эмоциональный отклик у окружающих. Касаясь нужных струн, он вызывает у слушателей душевный подъем в столь трудный момент их жизни» [501] .

Но, пожалуй, самым интересным является то, что своими антикризисными выступлениями Черчилль смог не только поднять британцев на защиту родины, но и сам сумел найти в них удивительный источник энергии.

«Эти речи вдохновляли нацию и служили катарсисом для самого Черчилля, – указывает проницательный Рой Дженкинс. – Они воодушевляли Уинстона, тем самым давая ему прилив гораздо большей энергии, чем уходило на составление этих текстов» [502] .



...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «Эти речи вдохновляли нацию и служили катарсисом для самого Черчилля».

Рой Дженкинс

Следующим знаковым выступлением стала речь 18 июня. Франция пала. То, что британцы опасались больше всего – оказаться один на один с одной из самых мощных армий современности, – произошло. Летом 1940 года маленький остров оказался единственным препятствием на пути панъевропейского господства нацистского режима. Черчилль находился на грани срыва. Генерал Эдвард Спирс вспоминал:

«Я не мог оторвать глаз от огромной ссутулившейся фигуры в черном. Сильный свет из-за зеленых теней делал его бледное лицо более бледным, чем обычно. Впервые в моей жизни я увидел Агонию Гефсиманского Сада – что такое нести одному неизмеримую ношу» [503] .

В столь тяжелых, критических условиях британский премьер подготовил новый шедевр ораторского мастерства. Его выступление длилось почти сорок минут, и так же, как и в предыдущих случаях, многие его пассажи вошли в историю:

«Битва за Францию подошла к концу. Я ожидаю, что теперь начнется битва за Британию. От исхода этой битвы зависит выживание христианской цивилизации. От исхода этой битвы зависит наше собственное существование, продолжение наших институтов и нашей империи. Враг со всем его неистовством и мощью направит вскоре свои силы против нас. Гитлер знает, что должен сломать нас либо проиграть эту войну. Если мы сможем выстоять, Европа останется свободной и жизнь планеты устремиться дальше, к широким, залитым солнечным светом нагорьям. Если мы уступим, тогда весь мир, включая и Соединенные Штаты, все, что мы знаем и о чем заботимся, рухнет в бездну нового темного века, еще более жуткого и, возможно, более продолжительного за счет достижений извращенной науки. Так давайте объединимся ради исполнения нашего долга, и, если Британское Содружество и империя просуществуют еще тысячу лет, люди скажут: „Это был их звездный час“» [504] .

Вечером Черчилль повторил это выступление по радио. Как воспоминают его секретари Джон Колвилл и Джон Мартин, премьер очень устал после утомительного дня и часть выступления провел с сигарой во рту, от чего его голос звучал настолько не обычно, что кто-то даже предположил – у Черчилля плохо с сердцем [505] .

Однако даже усталый голос не смог негативно сказаться на восприятии прильнувших к радиоприемникам слушателями. Это был как раз тот случай, когда содержание было важнее формы, и то, что Черчилль говорил, цепляло и пробирало гораздо сильнее, чем то, как он говорил. Это был тяжелейший момент в истории Соединенного Королевства. Не случайно Рой Дженкинс сравнил выступления британского премьера «с появлением хора в греческой трагедии» [506] .

В своих речах Черчилль продемонстрировал лучшие качества лидера, на которые следует равняться последующим поколениям управленцев. Однажды, в начале своей карьеры, он сравнил себя с канатоходцем [507] . На самом деле Черчилль никогда еще не был так близок к этому образу, как летом 1940 года. С одной стороны, он видел всю тяжесть положения и вынужден был скрывать часть истины, с другой – излишняя драматизация могла в корне убить веру людей в себя, создав неодолимое препятствие на пути к победе. Следовательно, Черчиллю пришлось идти по струне эффективных коммуникаций, с феноменальным умением сохраняя равновесие, чтобы не сорваться в пропасть. Это был трудный, но единственный путь, достойный настоящего лидера в условиях кризиса и внештатных ситуаций. «Не закрывая глаза на существование опасностей и трудностей, лидер должен внушать людям надежду и оптимизм», – замечает в этой связи профессор Ричард Л. Дафт [508] .

...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «Не закрывая глаза на существование опасностей и трудностей, лидер должен внушать людям надежду и оптимизм».

Профессор Ричард Л. Дафт

«Долгие месяцы темных испытаний и бедствий ожидают нас, – предупреждал Черчилль депутатов палаты общин, а с ними и весь британский народ. – Не только опасности, но и множество неудач, недостатков, ошибок и разочарований будут нашим жребием. Смерть и страдания станут нашими попутчиками во время этого путешествия, трудности – нашей одеждой, устойчивость и мужество – нашим щитом» [509] .

New York Times комментировала:

«Это как раз тот образ лидерства, который заслуживают свободные люди. Это одно из выдающихся преимуществ мистера Черчилля, что он не скрывает и не утаивает. Он отказывается воспринимать своих граждан в качестве детей, и они отвечают тем, что достойно воспринимают реальность и делают то, что от них ждут» [510] .

Не преуменьшая тяжести положения, Черчилль взывал не к разуму, а к слепой, подсознательной вере людей. Не зная, как победить, он сначала убедил людей, чтобы они поверили – это возможно.

«Черчилль умел находить нужные слова, подстегивавшие энергию масс и вселявшие в них веру, его речи были сродни факелу, дарившему надежду путнику, наугад бредущему по погруженной во мрак дороге», – отмечает французский историк Франсуа Бедарида [511] .



...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «Черчилль умел находить нужные слова, подстегивавшие энергию масс и вселявшие в них веру, его речи были сродни факелу, дарившему надежду путнику, наугад бредущему по погруженной во мрак дороге».

Историк Франсуа Бедарида

Британцы буквально восприняли призыв своего премьера «никогда не сдаваться». «Мы забаррикадировали Гилдхолл, собрали несколько ружей и самодельных гранат и, как бы это ни прозвучало глупо сегодня, были полны решимости защищать Гилдхолл от любых захватчиков», – вспоминал один из очевидцев [512] .

По мнению Яна Джейкоба, лидерство Черчилля обладало настолько высоким качеством, что ему удалось добиться невероятного – «люди чуть ли не получали удовольствие от нависших опасностей, они были воодушевлены сражаться в одиночку». Член Королевских ВВС, а после войны один из телохранителей великого британца Рональд Голдинг признался, что в те дни «мы даже хотели , чтобы немцы напали» [513] . «Мы вышли в финал, который состоится на нашем поле», – заметил один из обывателей [514] .

А что же сам Черчилль? В глазах британцев он стал олицетворением лучших национальных черт.

«Вот уж действительно г-н Черчилль настоящий бульдог, – писала одна провинциальная англичанка американским друзьям. – Он просто воплощение национального бойцовского духа, типичный англичанин в бою – никогда не уступает и готов с радостью распилить салонный рояль на дрова, лишь бы огонь в очаге не погас. В конце концов он приползет на четвереньках, неузнаваемый, весь в крови, но счастливый и с сердцем врага в зубах» [515] .

Черчилль продолжит выступать и дальше. В его речах по-прежнему будут встречаться выдающиеся обороты, легендарные пассажи, убийственные фразы. Он так же будет теребить души людей, подвигая их на подвиги и нечеловеческие усилия, давая им веру и силу перенести страдания и лишения, вселяя в них надежду и оптимизм. Но это уже не будут такие шедевры, как выступление 13 мая, 4 и 18 июня. Со временем, когда кризис останется позади, Черчилль значительно сократит и свои радиовыступления. За три года, с 1942-го по 1944-й, он выступит по радио всего пять раз. Для сравнения, в 1939 – 1940 годах, меньше чем за полгода, когда Черчилль еще не занимал пост премьер-министра, он шесть раз стоял перед микрофоном в студии.

Как бы то ни было, все военные речи Черчилля сыграли свою роль, поскольку несли в себе главный элемент успешных выступлений – каждая выражает мысли и желание аудитории. Одна из англичанок была настолько тронута выступлением премьера в сентябре 1940 года, касающегося предполагаемого вторжения вермахта на берега Туманного Альбиона, что решила лично проанализировать текст и попытаться ответить на вопрос – что именно произвело на нее столь сильное впечатление. Женщина была удивлена, обнаружив, что речь построена на простом доверии между оратором и его аудиторией. В частности, местоимение «я» встречается в тексте всего четыре раза (!) на 1600 слов [516] .

Выступая, Черчилль сливался в единое целое с каждым слушателем. Именно поэтому мы пойдем до конца, мы будем сражаться на морях и на океанах, мы будем сражаться с возрастающей уверенностью, мы будем оборонять наш остров, мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться в пунктах высадки, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах, мы не сдадимся никогда.

Однажды генерал Исмей сказал Черчиллю:

– Как бы ни складывались события, никто не сможет отнять у вас тот факт, что вы вдохновили страну своими речами.

Политик ответил ему:

– Вовсе нет! Просто мне представилась возможность выразить то, что было в сердцах британцев. Если бы я сказал что-то другое, меня просто вышвырнули бы из кабинета [517] .

Спустя годы, когда палата общин будет отмечать 80-летний юбилей нашего героя, он скажет:

«Во время войны британский народ доказал, что имеет сердце льва. Мне же посчастливилось издать рык» [518] .

На самом деле Черчилль сделал своими выступлениями гораздо больше, и он это прекрасно сознавал. Понимал он и то, что коммуникации, насколько бы успешными они ни были, лишь часть эффективного лидерства.



...

ГОВОРИТ ЧЕРЧИЛЛЬ: «Во время войны британский народ доказал, что имеет сердце льва. Мне же посчастливилось издать рык».

«Люди полагают, что мои выступления после эвакуации из Дюнкерка – это нечто, – признается Черчилль личному врачу в сентябре 1945 года. – Но это всего лишь часть, причем не самая главная» [519] .

О том, что составляет основу эффективного лидерства, помимо успешных коммуникаций, мы рассмотрим в следующих частях нашей книги.

Часть II Личность лидера



...

Смелость

Уверенность



Борец


Увлеченность работой и борьба со стрессами

Ум лидера



По мнению американского историка, автора шеститомной биографии Томаса Джефферсона, лауреата Пулицеровской премии доктора Дюма Мэ лона, «Черчилль превратился в постоянное напо минание, что сегодня, как и вчера, есть сильные, энергичные, решительные, бесстрашные лидеры, обладающие красноречием» [520] .

...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «Черчилль превратился в постоянное напоминание, что сегодня, как и вчера, есть сильные, энергичные, решительные, бесстрашные лидеры, обладающие красноречием».

Доктор Дюма Мэлон

Сам Черчилль считал, что именно выдающиеся личности играют ключевую роль в историческом процессе.

«Мировая история – это в первую очередь удивительное повествование об исключительных людях, чьи мысли, поступки, черты характера, добродетели, победы, слабости и преступления определяли судьбу человечества», – писал он в своем эссе в начале 1930-х годов [521] .



...

ГОВОРИТ ЧЕРЧИЛЛЬ: «Мировая история – это в первую очередь удивительное повествование об исключительных людях, чьи мысли, поступки, черты характера, добродетели, победы, слабости и преступления определяли судьбу человечества».

Черчилль не случайно верил в особое предназначение лидеров. Он был убежден в том, что сильные личности обладают набором качеств, определяющих эффективность их действий. Аналогичные взгляды разделяли многие ученые. В частности, в 1948 году Ральф Стогдилл на основании детального изучения этой тематики сформулировал, какие именно особенности личности характерны для лидеров. В процессе дальнейших исследований происходило расширение списка качеств, а также появилось определение взаимосвязи этих качеств с окружающей средой. «Многие ученые по-прежнему убеждены, что определенные личностные качества присущи эффективному лидерству, но только в сочетании с другими факторами», – констатирует профессор Ричард Л. Дафт [522] . «Мы склонны недооценивать значение человеческой составляющей в управлении, – добавляет главный редактор Boston Consulting Group Томас Тил. – Управление прежде всего связано с взаимоотношением между людьми. Именно поэтому, какие бы абсурдные требования мы ни предъявляли к будущим управленцам, их характер для нас важнее, чем образование» [523] .



...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «Управление прежде всего связано с взаимоотношением между людьми. Именно поэтому, какие бы абсурдные требования мы ни предъявляли к будущим управленцам, их характер для нас важнее, чем образование».

Томас Тил

В этой части нашей книги мы подробно остановимся на персональных качествах лидера, рассмотрев их на примере Уинстона Черчилля. Попытаемся определить, какие качества характерны для его личности, а также какие качества он считал обязательными для настоящего лидера.

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   25


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет