Философские проблемы математики Материалы для выполнения учебных заданий



жүктеу 3.72 Mb.
бет9/16
Дата16.06.2016
өлшемі3.72 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16

Круг № 3: «Актуально бесконечного не существует»



Аксиома Евдокса об «архимедовых» величинах («Говорят, что величины имеют отношение между собой, если они, взятые кратно, могут превзойти друг друга» (21)) предназначена не только для легализации отношений между несоизмеримыми отрезками, но также и для того, чтобы исключить из математики как актуально бесконечно малые, так и бесконечно большие величи­ны. Таким образом, в лице Евдокса, греческая математика сознательно огра­ничивает множество объектов, оперирование с которыми является допусти­мым. Другими словами, данный круг возникает изнутри математики в качестве средства, позволявшего застраховаться от парадоксов бесконечного, (возможность появления которых для греческих математиков стала очевидной в свете апорий Зенона Элейского. Одними из наиболее интересных объектов, оставшихся за границами этого круга, были роговидные углы. По­скольку роговидные углы (например, угол, образованный окружностью и касательной к ней) меньше любого, сколь угодно малого прямолинейного угла, постольку они оказались под запретом, несмотря на то, что греческим математикам были известны ряд их свойств. Особенность данного круга как раз и состоит в его совершенно отчетливой осознанности математиками-профессионалами, что вело к использованию «запретных объектов» и свя­занных с ними рассуждений в качестве эвристического средства получения новых результатов. Подчеркнем, что истинность полученных «незаконным» путем результатов не подвергалась сомнению. Доказательство в этих случаях было равносильно соблюдению необходимых формальностей, поскольку оперирование (не только в качестве эвристического средства, но и в контек­сте обоснования) актуально бесконечно малыми (неделимыми), впервые имевшее место в «любительских», с точки зрения математика-профессиона­ла, работах Демокрита считалось признаком дурного тона. При этом статус инфинитезимальных рассуждений оценивался выше тех, которые основыва­лись на «механических» аналогиях, поскольку выход за пределы круга № 3 не выводил за пределы математики (в отличие от выхода за пределы круга № 2), хотя мог признаваться допустимым лишь в контексте открытия новых фактов, но никак не в контексте их обоснования. Заметим, что круг № 3, сформиро­вавшийся, как уже было отмечено изнутри математики (в отличие от круга № 2, имевшего метафизическую природу и круга № 1, сформированного со­четанием метафизических и социокультурных предпосылок (?!)), прекрасно вписывался в социокультурный контекст развития античной математики и, разумеется подпитывался этим контекстом. Это очень хорошо известно, и наиболее ярко, хотя и далеко не всегда корректно об этом писал О. Шпенглер. Однако изменение социокультурного контекста отнюдь не вело автоматичес­ки к преодолению этого круга в развитии математики (как это было с «веро­ятностным» кругом). «Я протестую..., — писал Гаусс Шумахеру, — против пользования бесконечною величиною как завершенною, что в математике никогда не позволено. Бесконечность есть лишь некий fa on de parler [способ выражаться], причем в действительности имеют в виду границы, к которым определенные отношения подходят как угодно близко, в то время как другим запрещается расти без ограничения» (22). О глубокой укорененности в матема­тике инфинитезимального круга (особенно той его части, которая относится к актуально бесконечно малым), существовавшего в течение достаточно долгого периода времени практически независимо от изменений, происходив­ших в социокультурном и метафизическом контексте развития математики, очень красноречиво свидетельствуют колебания Галилея, которыми он делится как в своих опубликованных работах, так и в письмах к своему знаменито­му ученику Кавальери. Как считает П. П. Гайденко, и с ней, по-видимому; следует согласиться, Галилей фактически пользуется представлением об акту­ально бесконечно малых в своей механике. Так, говоря о причине сопротив­ляемости некоторых материалов разрыву, Галилей упоминает о мельчайших пустотах, замечая, что «хотя эти пустоты имеют ничтожную величину и, сле­довательно, сопротивление каждой из них легко превозмогаемо, но неисчер­паемость их количества неисчислимо увеличивает их сопротивляемость» (23). Как не без оснований считает П. П. Гайденко, «неисчислимость количества ничтожно малых пустот — это в сущности бесконечное множество беско­нечно малых, можно сказать пустот, а можно сказать, сил сопротивления. Потом окажется, что этот метод суммирования бесконечно малых — неважно чего: моментов времени, частей пространства, моментов движения и т. д. — является универсальным и необычайно плодотворным инструментом мыш­ления» (24). Говоря о новых возможностях, открывающихся перед мышлением, принимающем понятие актуально бесконечно малого (он не просто говорит о возможностях применения этого понятия, но реализует эти возможности, вводя, например, понятие о мгновенной скорости), Галилей осознает пара­доксальность природы неделимых. Это приводит его к колебаниям относи­тельно вопроса о возможности допущения актуально бесконечно малых (не­делимых) в математику. И хотя в «Беседах о математических доказательствах» Галилей не отрицает этой возможности, позднее, когда Кавальери создает свою геометрию неделимых, он высказывается против представлений своего ученика. «Хотя письмо Галилея к Кавальери и не сохранилось, но по некоторым высказываниям самого Галилея и по ответу Кавальери на письмо Гали­лея можно судить о том, что именно понятие суммы бесконечно малых Га­лилей считал теоретически несостоятельным» (25). И действительно, признавая, что в целом философия науки Галилея бесконечно далека от представлений Аристотеля, Галилей, подобно Стагириту, настаивает на необходимости для математиков оставаться в рамках инфинитезимального круга. «Бесконеч­ность, — писал Галилей в одной из своих работ, — должна быть вовсе исклю­чена из математических рассуждений, так как при переходе к бесконечности количественное изменение переходит в качественное, подобно тому, как если мы будем самой тонкой пилой... размельчать тело, то как бы мелки ни были опилки... каждая частица имеет известную величину, но при бесконечном размельчении получится уже не порошок, а жидкость, нечто качественно новое, причем отдельные частицы вовсе исчезнут» (26). Одним из доводов Гали­лея против признания актуально бесконечно малых в математике было его убеждение в том, что различные бесконечные множества не могут находить­ся между собой в каком-либо из отношений (равенства, больше, меньше), ибо это приводит к неустранимым парадоксам. Но для Кавальери, стоящего перед проблемами нахождения площадей и объемов, эта парадоксальность неделимых постулируется и закрепляется в качестве основополагающего положения. «Я решился признать тот факт, — отвечал на письмо Галилея Кавальери, — что одно бесконечное может быть больше другого, за проч­нейшее основание геометрии» (27). Таким образом, пользуясь парадоксаль­ным представлением об актуально бесконечно малом в механике, Галилей не соглашался с подобным прагматическим компромиссом в математичес­кой концепции Кавальери. Даже Кантор (в конце XIX в. (!)) подчеркивал, что к идее введения актуальной бесконечности в математику он пришел почти против своей воли, вступая в конфликт с ценными для него традициями. Изучая свойства тригонометрических рядов, он обнаружил, что понятия предельной точки и иррациональных чисел требуют введения и использования совершенно новых и непривычных представлений—так он пришел к обще­му понятию и классификации бесконечных множеств (вновь «прагматиче­ские» соображения являются существенным фактором преодоления ограни­чений!). Именно укорененностью «инфинитезимального» круга в самой математике (относительно независимо от социокультурного контекста) мож­но объяснить не только длительный период игнорирования идей проектив­ной геометрии (от пионерских работ Дезарга и Паскаля в XVII в. до появив­шихся лишь в XIX веке работ Понселе), но и насколько чрезвычайно ярост­ную, настолько и ничем логически не обоснованную атаку самого Кантора на ученых, пытавшихся ввести в математику актуально бесконечно малые величины. В письме Виванти от 13 декабря 1893 г. он называет их «инфинитезимальными бациллами холеры в математике», бумажными величинами, не обладающими «никаким другим существованием, кроме как на бумаге, ис­писанной их открывателями и приверженцами» (28), добавляя, что место этих величин — в корзине для бумаг. Более того, основываясь на теории порядко­вых чисел, Кантор пытался доказать, что актуально бесконечно малые не могут существовать в принципе. Об абсолютной нелогичности этой деятель­ности Кантора свидетельствуют следующие слова Цермело: «Несуществова­ние «актуально бесконечно малых величин» недоказуемо в той же мере, как и несуществование канторовских трансфинитов, и в обоих случаях ошибоч­ное умозаключение одно и то же; оно состоит в том, что новым величинам приписываются некоторые, не могущие быть присущими им, свойства обыч­ных «конечных величин» (29). Любопытно, что сам Кантор задолго до Цермело, используя практически те же аргументы убедительно показывал тщетность попыток доказательства невозможности существования актуально бесконеч­ных чисел, не замечая, что эти же доводы показывают тщетность его соб­ственных усилий относительно доказательства абсурдности актуально бесконечно малых. «Все так называемые доказательства абсурдности актуально бесконечных чисел ошибочны, — писал Кантор, — как может быть показано в каждом отдельном случае и вытекает так же из общих соображений. Причина заключается главным образом в том, что в этих доказательствах сто­ящим под вопросом числам заранее приписываются, а точнее — навязыва­ются все свойства конечных чисел, в то время как, наоборот, бесконечные числа, если они вообще мыслимы в какой-либо форме, вследствие их проти­воположности конечным числам должны образовать совершенно новый род чисел, строение которого целиком зависит от природы вещей и является пред­метом исследования, но не нашего произвола или нашей предубежденнос­ти» (30). К чести Кантора следует отметить, что позднее (о чем свидетельствует сравнительно недавно обнаруженное письмо к Лассвицу) он «отказался от категоричности своего прежнего мнения и допустил возможность того, что в дальнейшем исследователям удастся дать строгое определение бесконечно малых величин» (31). Однако вряд ли обосновано предположение, что это мне­ние Кантора, будь оно высказано в одной из его печатных работ, нашло бы поддержку, достаточную для признания концепций, появившихся в конце XIX века, о которых в первой четверти XX века известный историк математики Г. Вилейтнер счел необходимым заметить следующее: «И действительно, Веронезе (G. Veronese) в 1894 г. ...построил вполне последовательную систему бесконечно малых величин различных порядков. Еще раньше этого (Гальфен, Halphen, 1877), бесконечно малые различных порядков элементы кривой с успехом применялись в теории особых точек алгебраических кривых. Однако дух времени не благоприятствовал, да и сейчас не благоприятствует такого рода исследованиям (выделено мною. - А. Г.)» (32). Пытаясь объяснить факт непризнания упомянутых концепций, Вилейтнер отмечает: «Причина лежит в том, что математика, начиная с Вейерштрасса (1860 г.) стала на путь все усиливавшейся «арифметизации». Иными словами, она отказывается от геометрической наглядности и во имя полной строгости заковывает себя в логически безупречную арифметическую форму» (33). Несомненно, факт арифметизации анализа, а также стремление ученых оставаться в рамках строгости, заданной эталонными работами Вейерштрасса, трудно переоце­нить. Однако нельзя не отметить, что введение в математику актуально бесконечно малых сдерживал тот самый круг № 3 («инфинитезимальный круг»), который был настолько глубоко укоренен в самой математике, что даже из­менение социокультурного и метафизического контекстов не означало его автоматического преодоления (как это было с «вероятностным кругом», имевшим внешние по отношению к математике характер и происхождение). Как уже отмечалось, его частичное преодоление в работах Кантора было обусловлено прежде всего прагматическими соображениями (настоятельной необходимостью введения общего понятия и классификации бесконечных множеств в связи с его исследованиями тригонометрических рядов). Заметим здесь же, что у Кантора были схоластические предшественники, рассуждавшие о равенстве или неравенстве бесконечных последовательностей, причем равенство фактически определялось через взаимно однозначное соответ­ствие. При этом все они придерживались представления о числе как совокуп­ности единиц. Именно это представление подпитывало формирование инфинитезимального круга в античности, и средневековые ученые, естественно, разделяли его. Но определяющим для них было убеждение в самопротиворе­чивости актуальной бесконечности. Поэтому опыт установления взаимно однозначных соответствий, выявление способности бесконечных множеств стоять во взаимно однозначном соответствии со своим подмножеством ис­пользовалось средневековыми мыслителями в качестве еще одного подтверж­дения этого фундаментального убеждения. В частности, Дунс Скот отмечал, что если рассматривать отрезок как актуально бесконечную совокупность его составляющих точек, то придется согласиться с равенством таких, например, отрезков, как сторона и диагональ квадрата, что, по его мнению, абсурдно. Подобные примеры приводит в своем трактате о континууме и Брадвардин, отмечая, что представление о континууме, составленном из неделимых (т. е. из точек) приводит к неразрешимым парадоксам. В отличие от своих схоласти­ческих предшественников, перед Кантором стояли конкретные математичес­кие проблемы, необходимость решения которых толкала его к выходу за пре­делы привычных представлений. Поэтому он использует известные схоластам конструкции не для демонстрации самопротиворечивости актуально бесконечного, а для констатации необходимых ему свойств актуально бесконечных множеств. Последующие метафизические и методологические обоснования законности операций с актуально бесконечными объектами выглядят у Канто­ра скорее лишь как ad hoc аргументы, что косвенно подтверждается упомяну­тым фактом резкого неприятия создателем наивной теории множеств актуально бесконечно малых величин. И лишь с появлением нестандартного ана­лиза А. Робинсона (60-е годы XX века) начался процесс окончательного пре­одоления инфинитезимального круга, связанный с достижением полной уве­ренности в том, что средствами нестандартного анализа можно получить все теоремы, справедливые в рамках классического анализа, нисколько не нару­шая при этом общепринятых норм строгости математических доказательств. Как известно, А. Робинсон, используя достижения современной матема­тической логики и в значительной мере созданной им самим теории моделей, построил свой нестандартный анализ на основе введения системы гипердей­ствительных чисел, включающих в себя «стандартные» действительные числа и актуально бесконечно малые, которые определяются у него в духе Лейбница. А именно: положительное бесконечно малое есть число, которое меньше любого действительного числа, но больше нуля, а отрицательное бесконечно малое — это число, большее любого отрицательного действительного числа, но меньшее нуля. В то время как математики XVII—Х1Х вв. считали, что по­скольку актуально бесконечно малые не удовлетворяют аксиоме Архимеда и, следовательно, не могут быть приняты как полноправные математические объекты, Робинсон сознательно поставил себя вне рамок инфинитезимального круга, обретя, пользуясь метафорой Гротендика, первоначальную невин­ность, наделившую его реформаторской властью. При этом Робинсон исхо­дил из того, что хотя, в отличие от эпсилон-дельта формализма, интуитивные представления Лейбница, братьев Бернулли и Эйлера не получили в свое вре­мя строгого обоснования, полученные ими на основе этих представлений результаты выдержали испытание временем. И не случайно, что сам Робин­сон рассматривал свою деятельность не только как продолжающую традиции инфинитезималистов XVII—XIX вв., но даже как оправдание и объяснение их представлений и методов. Важно и то, что непосредственно в процессе разра­ботки нестандартного анализа Робинсон не преследовал каких либо прагмати­ческих целей, т.е. не имел в виду необходимость решения тех или иных конк­ретных математических проблем. Более того, создается впечатление, что рабо­тая над созданием теории моделей, Робинсон уже имел программу преодоле­ния инфинитезимального круга, возникшую во многом в процессе тщатель­ного изучения истории классического анализа (первые самостоятельные на­учные результаты были получены Робинсоном в области гидро- и аэродина­мики) (34). Несомненно, что преодоление данного круга облегчалось для Робин­сона тем, что его укорененность в математике не подпитывалась социокуль­турным или метафизическим контекстами развития математики. Более того, формалистская философия математики, на позиции которой Робинсон пере­шел (будучи ранее платоником) в процессе разработки нестандартного анали­за стимулирует подобные исследования. Тем не менее, наличие жесткой критики нестандартного анализа как «формального ухищрения» и «унижения смысла» (35). намекает на существование других кругов, невидимых, но властных, которые ограничивают горизонт современной математики, подобно тому, как это происходило практически на всех предшествующих этапах ее развития (36).

Примечания

1 См.: ГротендикА. Урожаи и посевы. Размышления о прошлом матема­тика. М., 1995. Выпуск 0. С. 29.

2 См.: Там же. С. 22.

3 Цит. по: Майстров Л. Е. Развитие понятие вероятности. М., 1980. С. 56.

4 См.: Юшкевич А. П. Биография Я. Бернулли // Бернулли Я. О законе больших чисел. М., 1986. С. 157.

5 Лурье С. Я. Демокрит. Л., 1970. С. 213—214.

6 Материалисты Древней Греции / Под общ. ред. М. А. Дынника. М., 1955. С. 70.

7 Там же. С. 69.

8 Лурье С Я. Демокрит. С. 216.

9 Аристотель. Соч.: В 4 т. М., 1978. Т. 2. С. 312.

10 Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли. М., 1988. С. 69.

11. Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 2. С. 308—309.

12 См.: Майстров Л, Е. Развитие понятия вероятности. С. 28—29.

13 См: Lauden L. The clock methaphor and probabilism: The impact of Decartes in English methodological thought. 1650—1665 // Annals of science. N. Y. L., 1966. Vol. 22. P. 93—104.

14. Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950. С. 541.

15 Подробнее о становлении вероятностной гносеологии Нового времени см. обзор Л. М. Косаревой (Вероятностная концепция естественнонаучного знания в гносеологии XVII века // Современные исследования по истории и методологии науки. М., 1987).

16. Лейбниц Г. В. Соч.: В 4 т. М., 1983. Т. 2. С. 479.

17 Я полагаю, что это представление разделяли работающие математики античности, которые вряд ли вдавались в более изощренные метафизические различения того же Аристотеля или Платона.

18 Юшкевич А. П. Математика и ее история в ретроспективе // Закономер­ности развития современной математики: методологические аспекты. М., 1987. С. 61—62.

19 Там же. 6. 62.

20 Манин Ю. И. Математика и физика. М., 1980. С. 59.

21 Евклид. Начала. М.— Л., 1948. С. 142.

22 Цит. по: Пуркерт В., Ильгаудс Х. И. Георг Кантор. Харьков, 1991. С. 31.

23 Галилей. Избранные труды: В 2 т. М., 1964. Т. 2. С. 131.

22 Гайденко П. П. Эволюция понятия науки (XVII—XVIII вв.) М., 1980. С. 73.

25 Там же. С. 135.

26 Цит. по: Кавалъери Б. Геометрия, изложенная новым способом при помощи неделимых непрерывного. М.—Л., 1940. С- 37.

27 Цит. по: Там же. С. 46.

28 Цит. по: Там же. С. 67.

29 Цит. по: Там же. С. 67—68.

30 Цит. по: Там же. С. 67.

31 Пуркерт В., Йлъгаудс X. И. Георг Кантор. С. 68.

32 Вилейтнер Г. Как рождалась современная математика. М.—Л., 1927. С. 109.

33 Там же. С. 109— 110.

34 Е. А. Зайцев заметил, что потребность в строгом обосновании операций с актуально бесконечно малыми величинами достаточно естественна для ученого, имеющего богатый опыт исследований в области гидро- и аэроди­намики.

35 Bishop Erret. The crisis in contemporary mathematics // Historia mathe-matica. 1975. № 2. P. 513—514. ,

36 В настоящей статье метафора «круга» использовалась для обоснования «ограничительного» характера социокультурного и метафизического контек­стов развития математики. Разумеется, значение этого контекста не сводится к налагаемым им ограничениям. Однако для характеризации его конструк­тивной роли, возможно, лучше использовать куновское понятие «парадиг­мы». Впрочем, сам Т. Кун, насколько мне известно, не применял это понятие для описания развития математики.

КОММЕНТАРИИ

В. Я. Перминов

А. А Григорян, на мой взгляд, дал нам пример правильного подхода к анализу социокультурного влияния на развитие науки. Когда пытаются доказать, что аксиомы логики или арифметики зависят от типа культуры, то это, конеч­но, чепуха и дискредитация самой идеи социокультурного влияния, ибо ни­чего подобного быть не может. А. А. Григорян выявляет те стороны научно­го прогресса, которые действительно зависят от социокультурного контекста. Мы видим, что появление новых научных понятий и теорий связано с мировоззренческим фоном и существенно ограничивается им. Такого рода факты важны для философии науки, и против такого рода социокультурного анали­за науки нельзя возражать.

Но автор, к сожалению, прекращает анализ там, где он становится дей­ствительно интересным в философском плане. Изложение в своей основе сводится к анализу фактов. Но мы, очевидно, нуждаемся в их объяснении. Как возникают эти «метафизические» круги и как они разрушаются? В ста­тье есть только отдельные намеки на объяснение, но серьезного теоретичес­кого подхода нет. Идут ли эти метафизические ограничения от самой науки (можно допустить, к примеру, что древние греки ограничили себя идеей ко­нечной величины просто потому, что не дошли еще до определений и алго­ритмов, связанных с бесконечными множествами), или они идут от фило­софских представлений о мире, господствующих в данную эпоху, или они порождаются непосредственно некоторыми сторонами общественной прак­тики. В этом важно разобраться, так как главная задача философии состоит не в констатации исторических фактов, а в их объяснении. Это было бы инте­ресным и потому, что здесь, как мне кажется, намечается путь к исследова­нию реального механизма взаимодействия метафизики и науки в истории науки, о котором мы имеем до сих пор довольно смутное представление.


Вопросы для понимания

  1. Что понимает А.А. Гротендик под невидимыми, но властными кругами, ограничивающими деятельность многих математиков?

  2. Когда возникло математическое изучение случайного?

  3. Какие взгляды на случайность характерны для древнегреческой философии?

  4. Согласны ли Вы с тем, что философско-методологические представления о случайном препятствовали возникновению науки о случайном – теории вероятностей?

  5. Какие социокультурные и метафизические метаморфозы способствовали, по мнению А.А. Григоряна, преодолению этого круга в Новое время?

  6. Почему А.А. Григорян считает, что этот круг был абсолютно невидимым для античных математиков, внешним?

  7. Что делает второй круг, рассмотренный Григоряном («Математические науки чужды движению, за исключением тех, которые относятся к астроно­мии») более фундаментальным, существенно ограничивающим античное математическое мышление?

  8. Каким образом средневековые ученые преодолевают пропасть, лежащую между математикой и естествознанием, а, следовательно, «круг», во власти которого находилось античное мышление?

  9. Что такое эмпиристская философия математики, которая стала краеугольным камнем нового метафизического круга, долгое время препятствовавшего, в частности, признанию неевклидовых геометрий?

  10. В чем Григорян видит принципиальные различия в преодолении кругов, доставшихся от античности, и «эмпиристского» метафизического круга?

  11. Дайте характеристику третьего круга, который рассматривается в статье, как внутреннего.

  12. Каковы отношения между осознанным запретом математиков на использование актуально бесконечно малых и больших величин и использованием этих «запретных объектов» как эвристических средств получения новых результатов?

  13. Что свидетельствует о глубокой укорененности в математике инфинитезимального круга (в частности, актуально бесконечно малых) и как он преодолевался?

  14. Покажите, что изменение социокультурного и метафизического контекстов не вело к автоматическому преодолению этого круга, как это было с «вероятностным кругом». Рассмотрите в этом контексте нестандартный анализ Робинсона.

М.Ю. Веркутис

РЕФЛЕКСИВНАЯ СИММЕТРИЯ КАК МЕХАНИЗМ НОВАЦИЙ В НАУКЕ В УСЛОВИЯХ НЕВЕДЕНИЯ

Науковедение 2002, №3, стр. 136-146.

В литературе, посвящённой жизни и творчеству Николая Ивановича Лобачевского, нередко можно встретить характеристики его как “Коперника”, или как “Колумба” геометрии (1, с. 111). Выдающийся знаток научного наследия Лобачевского В.Ф. Каган даже вполне аргументировано доказывал, что Лобачевский для геометрии – это больше, чем Коперник для астрономии (2, с. 58 - 59). Как бы то ни было, но первооткрыватели неевклидовой геометрии, - Гаусс, Бойяи и Лобачевский - отлично сознавали, что они столкнулись в своём творчестве с целым новым миром, к которому никто до них не проложил путей. “Из ничего я создал целый мир”, - писал Янош Бойяи своему отцу. Но как создаются, открываются новые миры в математике? Можно ли здесь говорить о некоторой ситуационной логике, логике открытия в смысле Пойя, Поппера и Лакатоса?

Для ответа на этот вопрос обратимся к различению незнания и неведения, которое проводит М.А. Розов (3, с. 116 – 118). Незнание – это движение учёного в рамках проблемного поля, заданного прошлыми достижениями, когда переход к новому знанию можно представить как ответ на вопросы, характер которых определяется тем или иным уровнем развития данной науки. Вопросы фиксируют область незнания. Ученый может сказать: “Я не знаю того-то”. То, чего не знает в данном случае ученый – это какие-то вполне определенные объекты и их характеристики, например, может быть не известен химический состав какого-либо вещества или расстояние между какими-то городами. Существенно, что фиксируя вопросы, на которые неизвестны ответы, можно построить достаточно развернутую программу, нацеленную на получение и фиксацию нового знания, можно выявить некоторую перспективу развития данной науки в той ее части, которая зависит от уже накопленных знаний (3, с.117). О вопросах в сфере незнания можно получить некоторое представление, если вспомнить, что говорит о типах экспериментов, которые обычно ставятся в рамках нормальной науки, Т. Кун. Он называет целые группы задач, например, определение положения звезд и звездных величин, периодов затмения двойных звезд и планет в астрономии; вычисление удельных весов и сжимаемостей материалов, длин волн и спектральных интенсивностей, электропроводностей и контактных потенциалов в физике и т.п. (4, с. 47). М.А. Розов подчеркивает, что “незнание – это область нашего целеполагания, область планирования нашей познавательной деятельности. Строго говоря, - это явная или неявная традиция, использующая уже накопленные знания в функции образцов” (3, с. 117)

Совершенно иначе обстоит дело с неведением. Область неведения нельзя зафиксировать вопросами, опирающимися на те или иные научные положения. Она находится за пределами существующего уровня развития науки и определяемого этим уровнем возможного горизонта научной деятельности. К этому случаю относится, например, открытие сумчатых в Австралии, которое никак не предопределялось уровнем развития биологии того времени. Оно было безотносительно к любым из положений биологической науки, к её понятийному аппарату. Но как можно ввести в математику понятие, не имеющее отношения ни к каким другим её понятиям? Чтобы иметь математическое содержание, это понятие должно быть референциально связано с миром математических объектов, с математической традицией. И тем не менее в математике, совершая неожиданные для себя открытия, ученые тоже сталкиваются с областью неведения, а не только с областью незнания. В свою очередь область неведения как-то опосредованно связана с имеющимися традициями. Действиям ученых в ситуации неведения и посвящена статья.



Известный отечественный философ и методолог науки Б.С. Грязнов для обозначения неожиданных открытий применял греческое понятие – поризм (см. 4, с.114 - 115). Так в античной науке называли утверждение, которое получалось как непредвиденное следствие, как промежуточный результат. Грязнов приводит пример из математики, а именно – пример отрицательных и комплексных чисел, которые получаются в системе математического знания, как он пишет, чисто логическим путём, но открыты были как промежуточные результаты решения некоторого класса математических задач. О типичности для математики таких открытий, по существу, писал американский историк науки М. Кроу, когда формулировал свои десять “законов” развития математики. Его первый “закон” гласил: новые математические понятия часто возникают вопреки намерениям их творцов (6, p.162). Действительно, хотя в математике и осуществляется всё целенаправленно, в рамках конкретных программ, но не всегда именно то, на что эти программы направлены. Реализация программы вполне может натолкнуться на побочный результат, представляющий самостоятельный интерес. Классический пример этого – так впечатлившее древних греков открытие иррациональных величин. Сознательный поиск иррациональных величин был для греков психологически невозможен. Особенно это касается пифагорейской математики с её культом числа, числовых отношений. Но на иррациональности, реализуя не относящиеся напрямую к этому программы, натолкнулись именно пифагорейцы
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   16


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет