Философские проблемы математики Материалы для выполнения учебных заданий



жүктеу 3.72 Mb.
бет11/16
Дата16.06.2016
өлшемі3.72 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Литература

  1. Васильев А.В. Николай Иванович Лобачевский. М., 1992

  2. Каган В.Ф. Очерки по геометрии. М., 1963

  3. Розов М.А. Наука как традиция // Степин И.С., Горохов В.Г., Розов М.А. Философия науки и техники. М., 1995, - с.70-190

  4. Кун Т. Структура научных революций. М. Прогресс, 1977. 300 с.

  5. Грязнов Б.С. Логика. Рациональность. Творчество. М., 1982.

  6. Crowe M. Ten “laws” concerning patterns of change in the history of mathematics //Hist. Math., 1975, vol. 2, pp.161-166

  7. Каган В.Ф. Основания геометрии, Ч.I, М.-Л., 1949

  8. Барабашев А.Г. Диалектика развития математического знания. М., 1983

  9. Розов М.А. История науки и проблема её рациональной реконструкции //Философия науки. Проблема рациональности. М., 1995, - с.216-242

  10. Розов М.А. Классификация и теория как системы знания //На пути к теории классификации. Новосибирск, 1995, -с.81-127

  11. Яновская С.А. О мировоззрении Лобачевского // Историко-математические исследования. Вып. 3, М., 1950

  12. Лобачевский Н.И. Полное собрание сочинений, т.1. М.-Л., 1946

  13. Лобачевский Н.И. Три сочинения по геометрии. М., 1956

  14. Лобачевский Н.И. Полное собрание сочинений, т.2. М.-Л., 1949

Вопросы для понимания




  1. Назовите особенности «нового мира», которым является неевклидова геометрия.

  2. Что такое незнание и неведение?

  3. Что Б.С. Грязнов называет поризмом?

  4. Назовите 10 «законов» развития математики (Веркутис М.Ю. Формирование нового знания в математике: рефлексивные преобразования и рациональные переходы. Новосибирск, 2004. стр. 87-88)

  5. Каким должна быть деятельность ученых для обнаружения новых, неведомых явлений?

  6. Какую традиционную для геометрии задачу решали Лобачевский и Бойяи, когда они «натолкнулись» на новый неведомый мир неевклидовой геометрии?

  7. Чего не сделали их предшественники, многие из которых реально доказали ряд теорем новой геометрии, но справедливо не считающиеся ее творцами?

  8. Как устроены «Начала» Евклида? Назовите аксиомы и постулаты Евклида. Что такое абсолютная геометрия?

  9. В чем специфика V постулата Евклида? Почему его стремились доказать еще в Древней Греции?

  10. Что такое гипотеза острого угла? Тупого?

  11. Возникла ли геометрия Лобачевского «путем простого удлинения доказательных рассуждений» от противного?

  12. Как понимает рефлексию М.А. Розов? Что такое системы с рефлексией? Рефлексивно-симметричные преобразования деятельности?

  13. Как можно объяснить открытие Галуа (введение понятия группы), используя представления о рефлексивной симметрии?

  14. Как связаны опровержение гипотезы острого угла и построение совершенно новой геометрии, существование которой невозможно было предположить в рамках традиционных математических программ?

  15. Расскажите об исследованиях Саккери, Ламберта, Швейкарта. Почему они не открыли неевклидову геометрию?

  16. Что такое переключение гештальта в модели научных революций Т. Куна?

  17. Как связаны научная и педагогическая деятельность Лобачевского?

  18. Какую роль в открытии новой геометрии Лобачевским играл его интерес к основным понятиям геометрии?

  19. Какой математический факт, установленный Лобачевским, сыграл решающую роль в осознании им того, что открыта новая геометрия?

Отношение математики и других наук
Данный раздел содержит статью известного американского физика-теоретика ХХ века, лауреата нобелевской премии Евгения Вигнера. Он говорит о чрезвычайной эффективности математики в естественных науках как о чем-то загадочном, не поддающемся рациональному объяснению. Для обоснования этого тезиса он кратко отвечает на вопросы, что такое математика, что такое физика, каким образом математика входит в физические теории и, наконец, почему успехи математики в физике кажутся нам столь непостижимыми. При этом математика определяется Вигнером как наука о хитроумных операциях, производимых по специально разработанным правилам над специально придуманными понятиями. В конце статьи Вигнер пишет: «Математический язык удивительно хорошо приспособлен для формулировки физических законов. Это чудесный дар, который мы не понимаем и которого не заслуживаем. Нам остается лишь благодарить за него судьбу и надеяться, что и в своих будущих исследованиях мы сможем по-прежнему пользоваться им» (стр. 197 ИЗМЕНИТЬ).

Е. Вигнер

НЕПОСТИЖИМАЯ ЭФФЕКТИВНОСТЬ МАТЕМАТИКИ В ЕСТЕСТВЕННЫХ НАУКАХ

Вигнер Е. Этюды о симметрии. М., 1971. Стр. 182-198.

«...по-видимому, здесь есть какая-то тай­на, которую нам еще предстоит рас­крыть».

Ч. С. Пирс

Рассказывают такую историю. Встретились, как-то раз два приятеля, знавшие друг друга еще со студенческой скамьи, и разговорились о том, кто чем занимается. Один из приятелей стал статистиком и работал в области прогнозирования изме­нения численности народонаселения. Оттиск одной из своих работ статистик показал бывшему соученику. Начиналась ра­бота, как обычно, с гауссова распределения. Статистик растол­ковал своему приятелю смысл используемых в работе обозначе­ний для истинных показателей народонаселения, для средних и т. д. Приятель был немного недоверчив и отнюдь не был уве­рен в том, что статистик его не разыгрывает.

— Откуда тебе известно, что все обстоит именно так, а не иначе? — спросил он. — А это что за символ?

— Ах, это, — ответил статистик. — Это число π.

— А что оно означает?

— Отношение длины окружности к ее диаметру.

— Ну, знаешь, говори, да не заговаривайся, — обиделся приятель статистика. — Какое отношение имеет численность на­родонаселения к длине окружности?

Наивность восприятия друга нашего статистика вызывает у нас улыбку. Тем не менее, когда я слушал эту историю, меня не покидало смутное беспокойство, ибо реакция приятеля была не чем иным, как проявлением здравого смысла. Еще большее замешательство я испытал через несколько дней, когда один из моих студентов выразил удивление по поводу того, что для проверки своих теорий мы отбираем лишь крайне незначитель­ное число данных (2).

«Представим себе,— сказал студент,— что мы хотим создать теорию, пригодную для описания явлений, которыми мы до сих пор пренебрегали, и непригодную для описания явлений, кото­рые казались нам имеющими первостепенное значение. Можем ли мы заранее утверждать, что построить такую теорию, имеющую мало общего с существующей ныне, но тем не менее позволяю­щую объяснять столь же широкий круг явлений, нельзя?» Я вы­нужден был признать, что особенно убедительных доводов, ис­ключающих возможность существования такой теории, нет.

Две рассказанные истории служат иллюстрациями двух главных тем моего доклада. Первой — о том, что между мате­матическими понятиями подчас возникают совершенно неожи­данные связи и что именно эти связи позволяют нам удивитель­но точно и адекватно описывать различные явления природы. Второй — о том, что в силу последнего обстоятельства (по­скольку мы не понимаем причин, делающих математические понятия столь эффективными) мы не можем утверждать, яв­ляется ли теория, сформулированная на языке этих понятий, единственно возможной. Мы находимся в положении, несколько аналогичном положению человека, держащего в руках связку ключей и пытающегося открыть одну за другой несколько две­рей. Рано или поздно ему всегда удается подобрать ключ к оче­редной двери, но сомнения относительно взаимно однозначного соответствия между ключами и дверями у него остаются.

Большая часть того, что будет здесь сказано, не отличается новизной; в той или иной форме аналогичные идеи, по-види­мому, приходили в голову многим ученым. Моя основная цель заключается в том, чтобы рассмотреть эти идеи с нескольких сторон. Во-первых, обратить внимание на чрезвычайную эффек­тивность математики в естественных науках как на нечто зага­дочное, не поддающееся рациональному объяснению. Во-вторых, показать, что именно эта сверхъестественная эффективность математических понятий поднимает вопрос о единственности физических теорий. Для обоснования тезиса о непостижимо важной роли, которую математика играет в физике, я поста­раюсь кратко ответить на вопросы: что такое математика и что такое физика? Затем мы рассмотрим, каким образом матема­тика входит в физические теории и, наконец,— почему успехи математики в физике кажутся нам столь непостижимыми. Го­раздо меньше будет сказано по второму тезису о единственно­сти физических теорий. Обстоятельный ответ на этот вопрос по­требовал бы огромной работы как в области теории, так и в области эксперимента; к этой работе мы по существу до сих пор .еще и не приступали.

ЧТО ТАКОЕ МАТЕМАТИКА?

Кто-то сказал, что философия — это злоупотребление спе­циально разработанной терминологией (3). Следуя духу этого высказывания, я мог бы определить математику как науку о хитроумных операциях, производимых по специально разработан­ным правилам над специально придуманными понятиями. Особенно важная роль при этом, разумеется, отводится приду­мыванию новых понятий. Запас интересных теорем в матема­тике быстро иссяк бы, если бы их приходилось формулировать лишь с помощью тех понятий, которые содержатся в формули­ровках аксиом. Но это еще не все. Понятия элементарной математики, и в частности элементарной геометрии, были, бес­спорно, сформулированы для описания объектов, заимствован­ных непосредственно из реального мира. Аналогичное утвер­ждение относительно более сложных математических понятий, в том числе понятий, играющих важную роль в физике, по-ви­димому, неверно. Например, правила действий над парами чи­сел были, очевидно, специально придуманы так, чтобы мы могли получать результаты, совпадающие с результатами дей­ствий над дробями. С правилами же этих действий мы знако­мились, ничего не зная о «парах чисел». Правила действий, производимых над последовательностями, т. е. над иррацио­нальными числами, также относятся к категории правил, кото­рые были сформулированы так, что воспроизводили правила действий над уже известными нам величинами. Более тонкие математические понятия — комплексные числа, алгебры, линей­ные операторы, борелевские множества и т. д. (этот список можно было бы продолжать почти до бесконечности) — были задуманы как подходящие объекты, с помощью которых мате­матик мог продемонстрировать гибкость своего ума, способность воспринимать формальную красоту. Действительно, определение этих понятий и ясное понимание того, в каких интересных и тонких рассуждениях их можно было бы использовать, служит первым свидетельством остроумия придумавшего их матема­тика. О глубине идеи, заложенной в формулировке нового ма­тематического понятия, можно судить лишь впоследствии по тому, насколько искусно удается использовать это понятие. Ве­ликий математик полностью владеет всем арсеналом допусти­мых приемов мышления и, действуя подчас весьма рискованно, балансирует на самой грани допустимого. Уже одно то, что его безрассудство не завело его в пучину противоречий, само по себе чудо. Трудно поверить, что дарвиновский процесс есте­ственного отбора довел наше мышление до такой степени совер­шенства, которой оно, судя по всему, обладает. Однако это не наша тема. Основная мысль, к которой нам еще предстоит вер­нуться, состоит в другом: не вводя других понятий, кроме со­держащихся в аксиомах, математик смог бы сформулировать лишь весьма ограниченное число интересных теорем, и новые понятия он вводит именно так, чтобы над ними можно было производить хитроумные логические операции, которые импонируют нашему чувству прекрасного сами по себе и по получае­мым с их помощью результатам, обладающим большой просто­той и общностью (4).

Особенно яркой иллюстрацией сказанного служат комплекс­ные числа. Ничто в имеющемся у нас опыте, очевидно, не наво­дит на мысль о введении этих величин. Если же мы спросим у математика о причинах его интереса к комплексным числам, то он с негодованием укажет на многочисленные изящные теоре­мы в теории уравнений, степенных рядов и аналитических функ­ций в целом, обязанных своим появлением на свет введению комплексных чисел. Математик отнюдь не склонен отказываться от наиболее прекрасных творений своего гения (4).

ЧТО ТАКОЕ ФИЗИКА?

Физик видит свою задачу в открытии законов неодушевлен­ной природы. Чтобы смысл этого утверждения стал ясным, не­обходимо проанализировать понятие «закон природы».

Окружающий нас мир поразительно сложен, и самая очевид­ная истина заключается в том, что мы не в состоянии предска­зать его будущее. В известном анекдоте лишь оптимист считает будущее неопределенным, тем не менее в данном случае опти­мист прав: будущее непредсказуемо. Как заметил однажды Шредингер, «чудо, что, несмотря на поразительную сложность мира, мы можем обнаруживать в его явлениях определенные закономерности» (5).

Одна из таких закономерностей, открытая Галилеем, состоит в том, что два камня, брошенные в один и тот же момент вре­мени с одной и той же высоты, упадут на землю одновременно. Именно о таких закономерностях и идет речь в законах при­роды. Галилеева закономерность стала прототипом широкого класса закономерностей. Удивительной же ее следует считать по двум причинам.

Во-первых, удивительно, что эта закономерность наблю­дается не только в Пизе и не только во времена Галилея, но и в любом другом месте земного шара; она была и будет верной всегда. Это свойство закономерности есть не что иное, как из­вестное свойство инвариантности. Некоторое время назад [7] я уже имел случай заметить, что без принципов инвариантности, аналогичных тем, которые вытекают из приведенного выше обобщения замеченного Галилеем опытного факта, физика не могла бы существовать.

Вторая удивительная особенность закономерности, открытой Галилеем, состоит в том, что она не зависит от многих условий, от которых в принципе могла бы зависеть. Закономерность на­блюдается безотносительно к тому, идет ли дождь или нет, проводится ли эксперимент в закрытой комнате или камень бросают с Пизанской падающей башни и кто бросает камень — мужчина или женщина. Закономерность остается верной, если двое разных людей одновременно бросают с одинаковой высоты два камня. Существует, очевидно, бесчисленное множество дру­гих условий, не существенных для выполнимости открытой Га­лилеем закономерности. Несущественность столь многих обстоя­тельств, которые могли бы играть роль в наблюдаемом явлении, мы также называем инвариантностью [7]. Однако эта инвариант­ность носит несколько иной характер, чем предыдущая, по­скольку ее нельзя сформулировать в качестве общего принципа. Исследование условий, влияющих и, наоборот, не влияющих на свободное падение тел, явилось частью первых эксперимен­тальных исследований поля силы тяжести. Лишь искусство и изобретательность экспериментатора позволяют ему выбирать явления, зависящие от сравнительно узкого круга достаточно легко реализуемых и воспроизводимых условий (7). В рассмат­риваемом нами примере наиболее важным шагом послужило то обстоятельство, что Галилей ограничил свои наблюдения сравнительно тяжелыми телами. И вновь мы должны признать, что, не будь явлений, зависящих лишь от небольшого, легко обозримого числа условий, физика не могла бы существовать.

Хотя обе названные выше особенности замеченной Галилеем закономерности и представляются весьма важными с точки зрения философа, они не были особенно удивительными для Галилея и не содержат в себе никакого закона природы. Закон природы содержится в утверждении: время, в течение которого тяжелое тело падает с заданной высоты, не зависит от разме­ров, материала и формы падающего тела. В рамках ньютонов­ского второго «закона» это утверждение эквивалентно утвер­ждению о том, что сила тяжести, действующая на падающее тело, пропорциональна его массе, но не зависит от его разме­ров, материала и формы.

Проведенный выше анализ преследовал одну цель — напо­мнить, что существование «законов природы» не столь уж естественно и самоочевидно и что способность человека тем не ме­нее открывать законы природы еще более удивительна (8). Автор уже имел возможность некоторое время тому назад [11] (9) обра­тить внимание читателей на иерархию «законов природы» — по­следовательность слоев, каждый из которых содержит более ши­рокие и общие законы природы, чем предыдущий, а открытие его означает более глубокое по сравнению с уже известными слоями проникновение в строение Вселенной. Однако в инте­ресующем нас случае наиболее важным является то, что все эти законы природы вместе со всеми, пусть даже самыми да­лекими следствиями из них, охватывают лишь незначительную часть наших знаний о неодушевленном мире. Все законы при­роды — это условные утверждения, позволяющие предсказывать какие-то события в будущем на основе того, что известно в дан­ный момент, причем для предсказания будущего некоторые аспекты состояния мира в данный момент (практически подав­ляющее большинство условий, определяющих это состояние) несущественны. Несущественность здесь понимается в смысле второй особенности, упоминавшейся при анализе открытой Га­лилеем закономерности (10).

Законы природы хранят молчание относительно всего, что касается состояния мира в данный момент, например существо­вания Земли, на которой мы живем и на которой Галилей про­водил свои эксперименты, существования Солнца и всего, что нас окружает. Отсюда следует, что законы природы можно ис­пользовать для предсказания будущего лишь в исключительных обстоятельствах, а именно лишь тогда, когда известны все су­щественные (для предсказания будущего) условия, определяю­щие состояние мира в данный момент. Отсюда же следует, что создание машин, функционирование которых физик может пред­видеть заранее, является наиболее эффектным его достижением. В этих машинах физик создает ситуацию, при которой все су­щественные параметры известны и поведение машины предска­зуемо. Примерами таких машин могут служить радары и ядер­ные реакторы.

Глинная цель, которую мы преследовали до сих пор, — по­казать, что все законы природы представляют собой некие условные утверждения и охватывают лишь очень небольшую часть наших знаний об окружающем мире. Так, классическая механика - наиболее известный прототип физической теории — позволяет указывать по известным координатам и скоростям любых тел вторые производные от координат этих тел по вре­мени, но ничего не говорит о существовании самих тел и зна­чениях их координат и скоростей в данный момент времени. Истины ради следует упомянуть и о том, что, как стало известно лет тридцать назад, даже условные утверждения, в форме кото­рых мы выражаем законы природы, не являются абсолютно точными, поскольку представляют собой лишь вероятностные законы. Опираясь на них и используя то, что нам известно о состоянии неодушевленного мира в данный момент, мы мо­жем лишь заключать более или менее разумные пари о его бу­дущих свойствах. Вероятностный характер законов природы не позволяет нам высказывать никаких категорических утвержде­ний, даже если ограничиться категорическими утверждениями, содержание которых обусловлено состоянием мира в данный момент. Вероятностный характер «законов природы» прояв­ляется и в случае машин, и его нетрудно обнаружить, по край­ней мере в ядерных реакторах, работающих в режиме очень малой мощности. Тем не менее область знаний, охватываемая законами природы, подвержена дополнительным ограничениям, вытекающим из вероятностного характера этих законов (11) (в дальнейшем эти ограничения не будут играть для нас ника­кой роли).

РОЛЬ МАТЕМАТИКИ В ФИЗИЧЕСКИХ ТЕОРИЯХ

Освежив в памяти наиболее существенные черты математи­ки и физики, мы можем теперь лучше разобраться в той роли, которую математика играет в физических теориях.

В своей повседневной работе физик использует математику для получения результатов, вытекающих из законов природы, и для проверки применимости условных утверждений этих законов к наиболее часто встречающимся или интересующим его кон­кретным обстоятельствам. Чтобы это было возможным, законы природы должны формулироваться на математическом языке. Однако получение результатов на основе уже существующих теорий — отнюдь не самая важная роль математики в физике. Исполняя эту функцию, математика, или, точнее, прикладная математика, является не столько хозяином положения, сколько средством для достижения определенной цели.

Математике, однако, отводится в физике и другая, более «суверенная» роль. Суть ее содержится в утверждении, сделан­ном нами при обсуждении роли прикладной математики: чтобы стать объектом применения прикладной математики, законы природы должны формулироваться на языке математики. Утвер­ждение о том, что природа выражает свои законы на языке математики, по существу было высказано 300 лет назад (12). В наши дни оно верно более чем когда-либо. Чтобы продемон­стрировать всю важность использования математических поня­тий при формулировке законов физики, достаточно вспомнить, например, аксиомы квантовой механики, сформулированные в явном виде великим математиком фон Нейманом [14] и в не­явном виде великим физиком Дираком [13]. В основу квантовой механики положены два понятия: понятие состояний и понятие наблюдаемых. Состояния — это векторы в гильбертовом про­странстве; наблюдаемые — самосопряженные операторы, действующие на векторы состояния: Возможные значения наблю­даемых определяются собственными значениями этих операто­ров и т. д., но мы предпочитаем остановиться на этом и не перечислять математических понятий, развитых в теории линей­ных операторов.

Разумеется, для формулировки законов природы физики от­бирают лишь некоторые математические понятия, используя, таким образом, лишь небольшую долю всех имеющихся в ма­тематике понятий. Правда, понятия выбираются из длинного списка математических понятий не произвольно: во многих, если не в большинстве, случаях необходимые понятия были незави­симо развиты физиками, и лишь впоследствии было установ­лено их тождество с понятиями, уже известными математикам. Однако утверждать, как это нередко приходится слышать, будто так происходит потому, что математики используют лишь про­стейшие из возможных понятий, а последние встречаются в лю­бом формализме, было бы неверно. Как мы уже видели, матема­тические понятия вводятся не из-за их логической простоты (даже последовательности пар чисел — понятия далеко не про­стые), а потому, что они особенно легко поддаются тонким логи­ческим операциям и облегчают проведение глубоких и блестя­щих рассуждений. Не следует забывать, что гильбертово про­странство квантовой механики — это комплексное гильбертово пространство с эрмитовым скалярным произведением. Для не­подготовленного ума понятие комплексного числа далеко не естественно, не просто и никак не следует из физических на­блюдений. Тем не менее использование комплексных чисел в квантовой механике отнюдь не является вычислительным трю­ком прикладной математики, а становится почти необходимым при формулировке законов квантовой механики. Кроме того, по-видимому, не только комплексным числам, но и так называе­мым аналитическим функциям суждено сыграть решающую роль в формулировке квантовой теории. Я имею в виду быстро развивающуюся теорию дисперсных соотношений.

Невольно создается впечатление, что чудо, с которым мы сталкиваемся здесь, не менее удивительно, чем чудо, состоящее в способности человеческого разума нанизывать один за другим тысячи аргументов, не впадая при этом в противоречие, или два других чуда — существование законов природы и человеческого разума, способного раскрыть их. Из всего, что мне известно, больше всего похоже на объяснение плодотворности использова­ния математических понятий в физике замечание Эйнштейна: «Мы с готовностью воспринимаем лишь те физические теории, которые обладают изяществом». Может показаться спорным, что понятия математики, постижение которых требует напря­женной работы мысли, обладают изяществом. Замечание Эйн­штейна в лучшем случае отражает определенные особенности теории, в которую мы готовы поверить, и не затрагивает вну­тренней непротиворечивости теории. Рассмотрению последней проблемы посвящается следующий раздел нашего доклада.

ТАК ЛИ УЖ УДИВИТЕЛЕН УСПЕХ ФИЗИЧЕСКИХ ТЕОРИЙ?

Почему физик использует математику для формулировки своих законов природы? Это можно объяснить тем, что физик довольно безответственно относится к своим действиям. В результате, когда он обнаруживает связь между двумя величи­нами, напоминающую какую-нибудь связь, хорошо известную в математике, он тотчас же делает вывод, что обнаруженная им связь и есть именно та связь, поскольку никакие другие связи того же типа ему неизвестны. В своем докладе я вовсе не собираюсь опровергать выдвигаемое против физика обвинение в том, что он ведет себя несколько безответственно. В какой-то мере этот упрек справедлив. Важно заметить, однако, что математическая формулировка полученных физиком зачастую не слишком точных экспериментальных данных приводит в огромном числе случаев к удивительно точному описанию широкого класса явлений. Это свидетельствует о том, что математический язык служит не только средством общения, но и является единственным языком, на котором мы можем говорить. Правильно будет сказать, что математический язык отвечает существу дела. Рассмотрим несколько примеров.

Первый пример встречается особенно часто — это движение планет. Законы свободного падения были надежно установлены в результате экспериментов, проведенных главным образом в Италии. Эти эксперименты не могли быть очень точными в том смысле, как мы понимаем точность сегодня, отчасти из-за сопротивления воздуха, отчасти из-за того, что во времена Галилея еще не умели измерять короткие промежутки времени. Тем не менее не удивительно, что в результате этих исследований итальянские физики узнали о том, как движутся тела сквозь атмосферу. Затем Ньютон сопоставил закон свободного падения тел с движением Луны, заметив, что параболическая траекто­рия падающего камня на Земле и круговая орбита Луны на небе, являются частными случаями одного и того же математи­ческого объекта — эллипса. Ньютон постулировал свой закон всемирного тяготения, опираясь на единственное и в те времена весьма грубое численное совпадение. С философской точки зре­ния сформулированный Ньютоном закон тяготения противоре­чил и духу того времени и самому Ньютону. С точки зрения экс­перимента закон всемирного тяготения был основан на весьма отрывочных наблюдениях. Математический язык, на котором этот закон был сформулирован, использует понятие второй производной, а те из нас, кто хоть раз пытался провести соприка­сающуюся окружность к какой-нибудь кривой, знают, что поня­тие второй производной не слишком наглядно. Закон всемирного тяготения, который Ньютон, не желая того, установил и кото­рый он мог проверить лишь с точностью около 4%, при проверке оказался правильным с точностью до 0,0001% и настолько тесно ассоциировался с представлением об абсолютной точности, что физики лишь недавно осмелились вновь заняться исследованием пределов его точности [15]. На пример с законом Ньютона ссылались и ссылаются многие авторы. Мы не могли не привести его первым как фундаментальный пример закона, формулируемого с помощью простых с точки зрения математика понятий и обладающего точностью, лежащей далеко за пределами всякого разумного ожидания. Воспользуемся этим примером для того, чтобы еще раз сформулировать наш основной тезис: во-первых, закон всемирного тяготения (отчасти потому, что в его форму­лировку входит понятие второй производной) прост лишь для математика, но отнюдь не для обыкновенного здравомыслящего человека и даже не для первокурсника, если тот не обладает математическими способностями; во-вторых, закон всемирного тяготения — это условный закон с весьма ограниченной сферой применимости. Он ничего не говорит ни о Земле, притягиваю­щей те камни, которые бросал Галилей, ни о круговой форме лунной орбиты, ни о планетах солнечной системы. Объяснение всех этих начальных условий остается на долю геолога и астро­нома, и задача, стоящая перед ними, отнюдь не легка.

Вторым примером служит обычная элементарная квантовая механика. Последняя берет свое начало с того момента, когда Макс Борн заметил, что некоторые правила вычислений, разра­ботанные Гейзенбергом, формально совпадают с давно извест­ными математикам правилами действий над матрицами. Борн, Иордан и Гейзенберг предложили заменить матрицами пере­менные, отвечающие координатам и скоростям в уравнениях классической механики [16, 17]. Они применили правила матрич­ной механики к решению нескольких сильно идеализированных проблем и пришли к весьма удовлетворительным результатам, однако в те времена не было разумных оснований надеяться, что построенная ими матричная механика окажется верной и при более реальных условиях. Сами авторы надеялись, что предложенная ими «механика в основном окажется верной». Первым, кто несколькими месяцами позже применил матричную механику к решению реальной задачи — атому водорода, — был Паули. Полученные им результаты оказались в хорошем согла­сии с экспериментом. Такое положение дел вызывало удовлетво­рение, но было еще объяснимым, поскольку при выводе своих правил Гейзенберг исходил из проблем, в число которых вхо­дила старая теория атома водорода. Чудо произошло лишь то­гда, когда матричную механику или математически эквива­лентную ей теорию применили к задачам, для которых правила Гейзенберга не имели смысла. При выводе правил Гейзенберг предполагал, что классические уравнения движения допускают решения, обладающие определенными свойствами периодичности. Уравнения же движения двух электронов в атоме гелия (или еще большего числа электронов в более тяжелых атомах) не об­ладают этими свойствами, и правила Гейзенберга в этих случаях неприменимы. Тем не менее основное состояние гелия, вычислен­ное несколько месяцев спустя Киношитой в Корнелльском уни­верситете и Бэзли в Бюро стандартов, в пределах точности наблю­дений, составлявшей около 0,0000001, находилось в согласии с экспериментальными данными. В этом случае мы поистине из­влекли из уравнений нечто такое, что в них не закладывали.

Аналогичная ситуация возникла и при изучении качествен­ных особенностей «сложных спектров», т. е. спектров тяжелых атомов. Я вспоминаю один разговор с Иорданом, который ска­зал следующее: «Когда были получены качественные закономер­ности спектров, последняя возможность изменить основы ма­тричной механики состояла в том, чтобы обнаружить противо­речие между правилами, выведенными из квантовой механики, и правилами, установленными в результате экспериментальных исследований». Иначе говоря, Иордан понимал, насколько бес­помощными мы оказались бы (по крайней мере временно), если бы в теории атома гелия неожиданно возникло противоре­чие. Теорию атома гелия в то время разрабатывали Келлнер и Хилераас. Используемый ими математический формализм был слишком ясен и незыблем, и, не произойди упомянутое выше чудо с гелием, кризис был бы неизбежен. Разумеется, физика сумела бы так или иначе преодолеть этот кризис. Верно и другое: физика в том виде, как мы знаем ее сегодня, не могла бы существовать, если бы постоянно не повторялись чудеса, по­добные чуду с атомом гелия, которое, по-видимому, следует считать наиболее удивительным, но далеко не единственным событием во всей истории развития элементарной квантовой механики. Перечень таких чудес можно было бы неограниченно продолжать. Квантовая механика достигла многих почти столь же удивительных успехов, и это вселяет в нас уверенность в том, что она, как мы говорим, верна.

В качестве последнего примера рассмотрим квантовую элек­тродинамику, или теорию лэмбовского сдвига. В то время как ньютоновская теория тяготения еще обладала наглядными связями с опытом, в формулировку матричной механики опыт вхо­дит лишь в утонченной и сублимированной форме правил Гейзенберга. Квантовая теория лэмбовского сдвига, основные идеи которой выдвинул Бете, была разработана Швингером. Это чисто математическая теория, и единственный вклад эксперимента в нее состоял в доказательстве существования пред­сказываемого ею измеримого эффекта. Согласие с вычислениями оказалось лучше 0,001.

Предыдущие три примера (число их можно было бы увели­чить почти до бесконечности) призваны были продемонстриро­вать эффективность и точность математической формулировки законов природы с помощью специально отобранных «удобных в обращении» понятий; выяснилось, что «законы природы» об­ладают почти фантастической точностью, но строго ограниченной сферой применимости. Я предлагаю назвать закономерность, подмеченную на этих примерах, эмпирическим законом эпистемологии. Вместе с принципами инвариантности физических теорий эмпирический закон эпистемологии служит прочным основанием этих теорий. Не будь принципов инвариантности, физические теории нельзя было бы подкреплять экспериментом. Не будь эмпирического закона эпистемологии, нам не хватило бы мужества и уверенности — эмоциональных предпосылок, без которых нельзя было бы успешно исследовать «законы природы». Сакс, с которым я обсуждал эмпирический закон эпистемологии, назвал его догматом веры физика-теоретика и был, несомненно, прав. Однако то, что он назвал нашим догматом веры, подкрепляется примерами из практики, куда более многочисленными, чем три примера, приведенные в нашем докладе.

ЕДИНСТВЕННОСТЬ ФИЗИЧЕСКИХ ТЕОРИЙ

Эмпирическая природа сделанных выше замечаний представляется мне самоочевидной. Они явно не принадлежат к числу «логически необходимых», и, чтобы доказать это, вовсе не нужно указывать на то, что они применимы лишь к очень незначительной части наших знаний о неодушевленном мире. Было бы нелепо считать, будто существование простых с точки зрения математика выражений для второй производной от координат по времени самоочевидно, в то время как аналогичных выражений для самой координаты или скорости не существует. Тем большее удивление вызывает та готовность, с которой чудесный дар, содержащийся в эмпирическом законе эпистемологии, был воспринят как нечто само собой разумеющееся. Способность человеческого разума нанизывать, оставаясь «правым» (т. е. не впадая в противоречие), цепочки из 1000 и более аргументов — дар, не менее удивительный.

Каждый эмпирический закон обладает тем неприятным свойством, что пределы его применимости неизвестны. Мы уже убедились в том, что закономерности в явлениях окружающего нас мира допускают формулировку с помощью математических по­нятий, обладающую сверхъестественной точностью. С другой стороны, в окружающем нас мире имеются и такие явления, рассматривая которые, мы не уверены, что между ними существуют какие-либо точные закономерности. Такие явления мы называем начальными условиями. Вопрос, который возникает в этой связи, состоит в следующем: не сольются ли различные закономерности, т. е. различные законы природы, которые будут открыты, в единое непротиворечивое целое или, по крайней мере, не обнаружат ли они асимптотическую тенденцию к такому слиянию? В противном случае мы всегда могли бы указать законы природы, не имеющие между собой ничего общего. Именно так, по крайней мере, обстоит дело с законами наследственности и законами физики. Может случиться даже так, что следствия из некоторых законов природы будут противоречить друг другу, но мы не захотим отказаться ни от одного из законов, поскольку каждый из них в своей области достаточно убедителен. Обнаружив противоречие между отдельными законами природы, мы можем покориться такой ситуации и потерять интерес к разрешению конфликта между различными теориями. Мы можем разочароваться в поисках «абсолютной истины», т. е. непротиворечивой картины, образующейся при слиянии в единое целое маленьких картинок, отражающих различные аспекты природы.

Обе альтернативы полезно проиллюстрировать на примере. В современной физике существуют две теории, обладающие огромной мощью и представляющие большой интерес: квантовая теория и теория относительности. Своими корнями названные теории уходят во взаимно исключающие группы явлений. Теория относительности применима к макроскопическим телам, например к звездам. Первичным в теории относительности считается явление совпадения, т. е. в конечном счете столкновения частиц. Сталкиваясь, частицы определяют или, по крайней мере, должны были бы определять (если бы они были бесконечно малыми) точку в пространстве-времени. Квантовая теория своими корнями уходит в мир микроскопических явлений, и с ее точки зрения явление совпадения или столкновения, даже если оно происходит между частицами, не обладающими пространственной протяженностью, нельзя считать первичным и четко локализованным в пространстве-времени. Обе теории — квантовая теория и теория относительности — оперируют различными математиче­скими понятиями: первая — понятием четырехмерного риманова пространства, вторая — понятием бесконечномерного гильбертова пространства. До сих пор все попытки объединить обе теории оканчивались неудачей, т. е. не удавалось найти математическую формулировку теории, по отношению к которой квантовая теория и теория относительности играли бы роль приближений. Все физики считают, что объединение обеих теорий принципиально возможно и нам удастся в конце концов достичь его. Однако нельзя исключать и другую возможность — что нам не удастся построить теорию, объединяющую квантовую механику и теорию относительности. Приведенный пример показывает, что ни одну из названных возможностей — объединение двух теорий и конфликт между ними — нельзя отбрасывать заранее.

Чтобы получить хотя бы намек, какую же из двух альтернатив нам следует, в конце концов, ожидать, притворимся чуточку более невежественными, чем мы являемся в действительности, и опустимся на более низкий уровень знания. Если, оставаясь на этом уровне знания, мы будем в состоянии обнаружить возможность слияния наших теорий, то можно с уверенностью сказать, что и на истинном уровне наших знаний такое слияние также окажется возможным. С другой стороны, обнаружив конфликт на более низком уровне знаний, мы не сможем исключить возможность существования непримиримо конфликтующих теорий и после возвращения на истинный уровень наших знаний. Уровень знания и степень нашего интеллектуального развития изменяются непрерывно, и маловероятно, чтобы сравнительно слабая вариация этой непрерывной функции изменяла имею­щуюся в нашем распоряжении картину мира, внезапно превра­щая ее из несогласованной в последовательную (13).

Высказанной только что точке зрения противоречит тот факт, что некоторые теории, ошибочность которых нам заведомо известна, позволяют получать удивительно точные результаты. Если бы мы знали немного меньше, то круг явлений, объясняемых этими «ложными» теориями, казался бы нам достаточно большим для того, чтобы уверовать в их «правильность». Однако эти теории мы считаем «ошибочными» именно потому, что, как показывает более тщательный анализ, они противоречат более широкой картине, и, если таких теорий обнаружено достаточно много, они непременно вступают в конфликт друг с другом. Не исключена и другая возможность: теории, которые мы, опираясь на достаточно большое, по нашему мнению, число подтверждающих фактов, считаем «верными», на самом деле являются «ошибочными» потому, что противоречат более широкой, вполне допустимой, но пока еще не открытой теории. Если бы дело обстояло именно так, мы должны были бы ожидать конфликта между нашими теориями, когда число их превысит определенный уровень и они будут охватывать достаточно широкий круг явлений. В отличие от уже упоминавшегося догмата веры физика-теоретика эту мысль следовало бы назвать «кошмаром» теоретика.

Рассмотрим несколько примеров «ошибочных» теорий, дающих, вопреки своей ошибочности, удивительно точное описание различных групп явлений. Если не быть чересчур придирчивым, то некоторые подробности, относящиеся к этим примерам, можно опустить. Успех первых основополагающих идей Бора в теории строения атома был весьма ограниченным, как, впрочем, и успех эпициклов Птолемея. Теперь мы находимся в более выгодном положении и можем точно указать все явления, которые допускают описание в рамках этих примитивных теорий. Мы не можем утверждать ничего подобного о так называемой теории свободных электронов, которая дает удивительно точную картину свойств большинства, если не всех, металлов, полупроводников и изоляторов. В частности, теория свободных электро­нов объясняет тот факт (который так и не удалось объяснить на основе «настоящей теории»), что удельное сопротивление изоляторов может в 1026 превосходить удельное сопротивление ме­таллов. Более того, не существует экспериментальных данных, которые бы убедительно показали, что сопротивление конечно при условиях, когда, согласно теории свободных электронов, оно должно было бы обращаться в бесконечность. Тем не менее мы убеждены, что эта теория представляет собой лишь грубое приближение и при описании явлений, происходящих в твердых те­лах, ее должна была бы заменить более точная картина.

Достигнутые к настоящему времени успехи позволяют считать, что ситуация с теорией свободных электронов несколько тревожна, но отнюдь не свидетельствует о каких-то непреодолимых противоречиях. Теория свободных элементов заставляет нас сомневаться в другом: насколько мы можем доверять численному совпадению между теорией и экспериментом как показателю правильности теории. К такого рода сомнениям мы привыкли.

Гораздо больше трудностей и сомнений возникло бы, если бы в один прекрасный день нам удалось построить теорию сознания или разработать теоретическую биологию, столь же непротиворечивую и убедительную, как и существующие ныне теории неодушевленного мира. Если говорить о биологии, то законы наследственности Менделя и последующее развитие генетики вполне можно считать зачатками такой теории. Более того, не исключено, что кому-нибудь удастся обнаружить некий абстрактный аргумент, свидетельствующий о конфликте между такой теорией и общепринятыми основами физики. Аргумент этот может быть столь абстрактным, что упомянутый конфликт нельзя будет разрешить в пользу одной из теорий с помощью эксперимента. Такая ситуация сильно пошатнула бы нашу веру в суще­ствующие теории и в реальность создаваемых нами понятий. Мы испытали бы чувство глубокого разочарования в поисках того, что я назвал «абсолютной истиной». Причина, по которой подобную ситуацию нельзя считать заранее исключенной, состоит в том, что нам в принципе неизвестно, почему наши теории «работают» так хорошо. Их точность может еще не свидетельствовать об их правильности и непротиворечивости. Автор данного доклада убежден, что нечто подобное возникает при попытке сравнить современные законы наследственности с физическими законами.

Я хотел бы закончить более радостной нотой. Математиче­ский язык удивительно хорошо приспособлен для формулировки физических законов. Это чудесный дар, который мы не понимаем и которого не заслуживаем. Нам остается лишь благодарить за него судьбу и надеяться, что и в своих будущих исследованиях мы сможем по-прежнему пользоваться им. Мы думаем, что сфера его применимости (хорошо это или плохо) будет непрерывно возрастать, принося нам не только радость, но и новые голово­ломные проблемы.

Я хотел бы поблагодарить Поляни, который давно уже оказывает глубокое влияние на мою точку зрения в связи с пробле­мами эпистемологии, и Баргмана за дружескую критику, способствовавшую достижению ясности. Я очень признателен также Шимони, просмотревшему рукопись данного доклада и обратившему мое внимание на статьи Пирса,

ЛИTEPATУPA

1. Dubislav W., Die Philosophic der Mathematik in der Gegenwart, Junker und Dunnhaupt Verlag, Berlin, 1932.

2. Polanyi M., Personal Knowledge, University of Chicago Press, Chicago, 1958, p. 188.

3. Hilbert D., Abhandl. Math. Sem., Univ. Hamburg, 157 (1922).

4. Hilbert D., Gesammelte Werke, Springer Verlag, Berlin, 1935.

5. Schrodinger E., Uber Indeterminismus in der Physik, J. A. Barth, Leipzig, 1932.

6. Dubislav W., Naturphilosophie, Junker und Dunnhaupt, Verlag, Berlin, 1933, Kap. 4.

7. Wigner E., Proc. Amer. Phil. Soc., 93, 521 (1949). (Статья первая данной книги.)

8. Deutsch M., Daedalus, 87, 86 (1958).

9. Peirce C. S., Essays in Philosophy of Science, The Liberal Arts Press, New York, 1957, p. 237.

10. Schrodinger E., What is Life?, Cambridge University Press, Cambridge, 1945, p. 31. (Имеется перевод: Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физики?, ИЛ, 1947.)

11. Wigner E., Proc. Amer. Phil. Soc., 94, 422 (1950). (Статья 12 данной книги.)

12. Margenau H., The Nature of Physical Reality, McGraw-Hill, New York, 1950, ch. 8.

13. Dirac P. A. M., Quantum Mechanics, 3rd Ed., Clarendon Press, Oxford, 1947. (Имеется перевод: Дирак П.А.М., Принципы квантовой механики, Физматгиз, М.. 1960)

14. von Neumann J., Mathematische Grundlagen der Quantenmechanik, Springer Verlag, Berlin, 1932. (Имеется перевод: Иоганн фон Нейман, Математические основы квантовой механики, изд-во «Наука», М., 1964.)

15. Dicke R. H,, Amer. Sci., 25 (1959).

16. Born M., Jordan P., Zs. Phys., 34, 858 (1925).

17. Born M., Heisenberg W., Jordan P., Zs. Phys., 35, 557 (1926).

Примечания

1. Доклад прочитан 11 мая 1969 г. в Нью-Йоркском университете на Курантовских математических лекциях. Опубликован в журнале: Соmm. Риге аnd Арpl. Маth„ 13, 1 (1960).

2. Речь идет о замечании Вернера, в то время студента Принстонского университета,

3. Приведенное замечание принадлежит Дубиславу [1].

4. Поляни [2] (на стр. 188) говорит следующее: «Все упомянутые выше трудности проистекают единственно из нашего нежелания понять, что мате­матику как науку нельзя определить, не признав ее наиболее очевидного свой­ства — того, что она интересна».

5. В этой связи читателю будет небезынтересно ознакомиться с весьма красочными замечаниями Гильберта об интуиционизме, который пытается «подорвать и обезобразить математику» (см. [3, 4]).

6. См. работу Шредингера [5], а также работу Дубислава [6].

7. В этой связи см. также яркий очерк Дейча [8]. Шимони обратил мое внимание на аналогичную мысль у Пирса [9].

8. Шредингер [10] говорит, что второе чудо также может выходить за рамки человеческого понимания.

9. См. также работу Маргенау [12].

10. Автор считает излишним напоминать о том, что приведенная выше фор­мулировка закона Галилея не исчерпывает полностью содержания выполнен­ных Галилеем наблюдений но выяснению законов свободного падения тел.

11. См., например, работу Шредингера [5],

12. Его приписывают Галилею.

13. Эту мысль я написал после больших колебаний. Я убежден, что в эпистемологических дискуссиях полезно отказаться от представления об исклю­чительно высоком положении уровня человеческого интеллекта на абсолютной шкале. В ряде случаев полезно рассматривать достижения, доступные и при уровне развития, свойственном отдельным видам животных. Я полностью от­даю себе отчет в том, что идеи, приведенные в тексте доклада, очерчены слишком бегло и не подвергались достаточно критическому обсуждению, что­бы их можно было считать надежными.


Вопросы для понимания


  1. Какие две главных темы своего доклада называет Е. Вигнер?

  2. Вигнер определяет математику так - «Я мог бы определить математику как науку о хитроумных операциях, производимых по специально разработан­ным правилам над специально придуманными понятиями. Особенно важная роль при этом, разумеется, отводится приду­мыванию новых понятий. Запас интересных теорем в матема­тике быстро иссяк бы, если бы их приходилось формулировать лишь с помощью тех понятий, которые содержатся в формули­ровках аксиом». Как по Вашему «придумываются» новые понятия в математике? Придумываются ли они?

  3. «Комплексные числа, алгебры, линей­ные операторы, борелевские множества и т. д. (этот список можно было бы продолжать почти до бесконечности) — были задуманы как подходящие объекты, с помощью которых мате­матик мог продемонстрировать гибкость своего ума, способность воспринимать формальную красоту» (стр. 3). Согласны ли вы с тем, что названные выше понятия были задуманы математиками? И что они были задуманы для демонстрации гибкости своего ума?

  4. «Новые понятия математик вводит именно так, чтобы над ними можно было производить хитроумные логические операции, которые импонируют нашему чувству прекрасного сами по себе и по получае­мым с их помощью результатам, обладающим большой просто­той и общностью». (4). Назовите другой возможный механизм возникновения новых математических понятий (см. напр. Веркутис М.Ю. Формирование нового знания в математике: рефлексивные преобразования и рациональные переходы, гл. 4 (4.1 и 4.2 о механизмах возникновения теории множеств и неевклидовой геометрии)

  5. «Ничто в имеющемся у нас опыте, очевидно, не наво­дит на мысль о введении этих величин». Стр. 3-4. Так ли это? Как исторически были введены комплексные числа? Если в понятие опыта включить опыт решения уравнений, тогда ответ о возникновении комплексных чисел будет совсем иным.

  6. В чем видит физика свою задачу? Какие принципы, характерные для законов природы, называет Вигнер? Какую закономерность (связанную с бросанием камней) открыл Галилей? Что удивительного видит Вигнер в закономерности, открытой Галилеем?

  7. «существование «законов природы» не столь уж естественно и самоочевидно и способность человека, тем не менее, открывать законы природы еще более удивительна (8). Как Вигнер понимает законы при­роды? Согласны ли Вы с этим?

  8. Какую роль играет математика в физике?

  9. Почему Вигнер говорит об использовании математики в физике как о чуде?

  10. Почему физик использует математику для формулировки своих законов природы?

  11. В чем суть эмпирического закона эпистемологии, о котором говорит Вигнер? На каких примерах использования математики в физике этот закон подмечен Вигнером?

О каких двух альтернативных отношениях между теориями в физике говорит Вигнер?

  1. Какие примеры теорий, ошибочность которых нам заведомо известна, позволяют получать удивительно точные результаты?

  2. Теория свободных элементов заставляет нас сомневаться в другом: насколько мы можем доверять численному совпадению между теорией и экспериментом как показателю правильности теории. К такого рода сомнениям мы привыкли.

  3. «нам в принципе неизвестно, почему наши теории «работают» так хорошо. Их точность может еще не свидетельствовать об их правильности и непротиворечивости. Автор данного доклада убежден, что нечто подобное возникает при попытке сравнить современные законы наследственности с физическими законами». Согласны ли Вы с этими утверждениями?

  4. «Математиче­ский язык удивительно хорошо приспособлен для формулировки физических законов. Это чудесный дар, который мы не понимаем и которого не заслуживаем». (стр. 15). Действительно ли нельзя понять удивительную эффективность математики?

Возникновение математики

Основная проблема статьи Дж. Нидама - почему современная наука, какой мы ее знаем с семнадцатого столетия, с Галилея, не развилась ни в китайской, ни в индийской цивилизации, а возникла именно в Евро­пе. Наряду с этим обсуждается вопрос - почему между I ве­ком до н. э. и XV веком н. э. китайская цивилизация была более высокой, чем западная, с точки зрения эф­фективности приложения человеческих знаний к нуждам человеческой практики. Ответы на эти вопросы автор ищет, прежде всего, в социальных, духовных и экономических структурах Западной и Восточной цивилизаций. Он хочет уйти от таких объяснений причин возникновения «греческого чуда», как а) чистая случайность и б) расизм (представление о том, что определенная группа народов, в данном случае «европейская раса», обладает каким-то врожденным превосходством, выделена среди всех других групп народов). Он подчеркивает дух активизма древних греков, с одной стороны, и – принцип невмешательства, «ву вей», характерный для Китая. Народный герой греков – мореплаватель, тогда как в Китае – специалист-гидролог. Китаец – это, прежде всего крестьянин, а не скотовод или мореплаватель. Крестьянин, если он сделал все, что положено, вынужден ждать урожая, тогда как скотоводство и мореплавание развивают склонности к командованию и подчинению. «Принцип невмешатель­ства трудно было бы согласовать со специфически западным «вмешательством», которое естественно для народа пастухов и мореплавателей. Принцип невмеша­тельства мешал меркантильному образу мышления за­нять ведущее место в цивилизации. Именно поэтому он не был в состоянии объединить технику высокого мастерства с учеными методами математического и логиче­ского мышления. Этап научного развития от Леонардо да Винчи до Галилея не был пройден естествознанием Китая, его, возможно, и нельзя было пройти. В средне­вековом Китае систематическое экспериментирование ве­лось в больших масштабах, чем в древней Греции или в средневековой Европе, но, пока существовал «бюро­кратический феодализм», математика не могла объеди­ниться с эмпирическими наблюдениями природы, а экс­перимент — дать нечто фундаментально новое. Дело в том, что эксперимент требует слишком активного вме­шательства, и, хотя к такому вмешательству приходи­лось терпимо относиться в ремесле и торговле более терпимо даже, чем в Европе, получить философскую сан­кцию в Китае активному вмешательству было, видимо, труднее» (стр. наст издания).

Нидам подробно характеризует бюрократический феодализм, сложившийся в Китае, и его отличия от экономического и государственного устройства средневековой Европы и высказывает надежду, что когда-нибудь доступные анализу различия между социально-экономическими формациями Китая и Западной Европы объяснят и превосходство китайской науки и техники в средние века и возникновение современной науки только в Европе.


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет