Жижек С. Добро пожаловать в пустыню Реального / Пер с англ. Артема Смирного



бет6/7
Дата11.07.2016
өлшемі0.78 Mb.
#191595
1   2   3   4   5   6   7

5. ОТ HOMO SACER К БЛИЖНЕМУ


Как часто подчеркивал Фрейд, ключевая особен­ность сновидений, в которых спящий предстает обнаженным перед толпой, особенность, провоци­рующая тревогу, заключается в таинственном яв­лении, что моя нагота, по-видимому, никого не беспокоит: люди проходят мимо, как будто все в порядке... Не похоже ли это на кошмарную сцену повседневного расистского насилия, свидетелем которой я был в Берлине в 1992 году? Сначала мне показалось, что на противоположной стороне ули­цы немец и вьетнамец просто играли в какую-то дружескую игру, исполняя друг перед другом за­мысловатый танец. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что я стал очевидцем реаль­ного случая расистской агрессии: куда бы ни на­правлялся растерянный и испуганный вьетнамец, немец вставал на его пути, давая ему таким обра­зом понять, что здесь, в Берлине, ему не место, для него нет дороги. Причина моего первоначального непонимания была двоякой: начнем с того, что не­мец совершал агрессию странным зашифрован­ным способом, соблюдая определенные границы, не переходя к прямому физическому нападению на вьетнамца; по существу, он даже ни разу не прикоснулся к нему, он только преграждал ему до­рогу. Второй причиной, конечно, был тот факт, что люди, проходившие мимо (событие имело место на оживленной улице, а не в темном закоулке!),

127

просто игнорировали — или, скорее, делали вид, что игнорируют, — событие, поспешно отводя гла­за в сторону, словно ничего особенного не проис­ходило. Разве различие между этим «мягким» на­силием и брутальной физической атакой неона­цистских бритоголовых — это все, что осталось от различия между цивилизацией и варварством? Не является ли эта «мягкая» агрессия в известном смысле еще худшей? Именно она позволила про­хожим игнорировать ее и признать ее обычным событием, что было бы невозможно в случае пря­мого брутального физического нападения. И воз­никает соблазн утверждать, что гомологичное не­ведение, своего рода этическое epoche, мобилизу­ется, когда мы начинаем обращаться с другим как с homo sacer. Как нам тогда выйти из этого затруд­нения?

В январе-феврале 2002 года в Израиле произо­шло эпохальное событие: организованный отказ сотен резервистов служить на оккупированных территориях. Эти отказники (как они говорят) не являются простыми «пацифистами»: в своих обра­щениях к общественности они подчеркивали, что они выполнили свой долг в борьбе за Израиль во время войн против арабских государств, за что не­которые из них получили высокие награды. Они просто заявляют (и всегда есть что-то простое в этическом акте1), что они не могут признать борь­бу за «господство, изгнание, подавление и униже­ние целого народа». Их заявления документально подтверждаются подробными описаниями

1 Громкие фразы, сыгравшие решающую историческую роль, как правило, состоят из тавтологической банальнос­ти — от Розы Люксембург («свобода — это всегда свобода для инакомыслящих») до известного предупреждения Ми­хаила Горбачева к тем, кто были не готовы поддержать его перестройку: «Не следует приходить слишком поздно, иначе будешь наказан жизнью». Таким образом, значение имеет не содержание этих фраз, а исключительно их структурная роль — если бы утверждение Люксембург бы­ло сделано либеральным критиком большевистской рево­люции, оно давно бы стерлось из памяти...

128

зверств Израильских сил обороны — от убийств детей до разрушения собственности палестинцев. Вот что сообщает Гил Немеш о «кошмарной реаль­ности на территориях» на веб-сайте протестую­щих (seruv.org.il):

«Мои друзья заставляют пожилого человека опозорить себя, причиняют боль детям, оскорбля­ют людей для забавы и для того, чтобы позднее хвастаться этим, смеяться над этим страшным зверством. Я не уверен, что по-прежнему хочу на­зывать их своими друзьями». Они «позволяют се­бе избавиться от своей человечности не из чистой злобы, а потому, что иметь дело с этим как-то по-иному слишком трудно».

Некая реальность стала, таким образом, по­стижимой: реальность сотен мелких — и не таких уж мелких — повседневных унижений, которым подвергаются палестинцы — как палестинцы, и даже израильские арабы (официально полноправ­ные граждане Израиля) пользуются меньшими правами при распределении воды, в реальных зе­мельных сделках и т.д. Но более важным, чем это, является систематическая «микрополитика» пси­хологических унижений: по существу, с палестин­цами обращаются как с плохими детьми, которых можно вернуть к честной жизни только при помо­щи строгой дисциплины и наказаний. Рассмотрим только смехотворную ситуацию, когда бомбят Па­лестинские силы безопасности и в то же самое время требуют от них, чтобы они применяли суро­вые меры к террористам Хамаса. Как можно наде­яться, что они сохранят минимум авторитета в гла­зах палестинского населения, если их ежедневно унижают, нападая на них и к тому же ожидая, что они будут запросто терпеть эти нападения — если же они обороняются и сопротивляются, их вновь объявляют террористами? К концу марта 2002 го­да эта ситуация достигла своего смехотворного апогея: мы имели Арафата, удерживаемого и изо­лированного в трех комнатах в своей резиденции в Рамаллахе, и в то же время призывающего оста-



129

новить террор, как если бы он обладал полной вла­стью над палестинцами... Короче говоря, разве мы не сталкиваемся в этом израильском обращении с палестинскими властями (применяя в их отноше­нии военную силу и, одновременно, требуя, чтобы они подавляли террористов среди себя самих) со своеобразным прагматическим парадоксом, в ко­тором явное послание (приказ остановить террор) разрушается скрытым посланием, содержащимся в самом способе передачи явного послания? Разве не очевидно, что палестинские власти, таким обра­зом, ставятся в непригодную для жизни позицию: расправляясь со своими собственными людьми и попадая под огонь израильтян? Разве истинное имплицитное указание не является в значитель­ной степени противоположным: мы требуем от вас сопротивления нам, чтобы мы могли вас унич­тожить? Иными словами, что, если истинная цель данного израильского вторжения на палестинские территории состоит не в том, чтобы предотвратить будущие террористические атаки, а в том, чтобы действительно «сжечь мосты», поднять ненависть до такого уровня, который покажет, что в обозри­мом будущем мирное решение невозможно?

Нелепость американской точки зрения в пол­ной мере отразилась в телевизионном коммента­рии Ньюта Гингрича 1 апреля 2002 года: «Так как Арафат в действительности является главой тер­рористической организации, мы должны будем свергнуть его и заменить новым демократическим лидером, который будет готов иметь дело с госу­дарством Израиль». Это вовсе не пустой парадокс, но часть реальности: Хамид Карзай в Афганистане уже является «демократическим лидером, навя­занным народу извне». Когда Хамид Карзай, «вре­менный глава» Афганистана, введенный в долж­ность американцами в ноябре 2001 года, появляет­ся в наших средствах массовой информации, он всегда облачен в одно и то же одеяние, которое не может не показаться привлекательной модерни­зированной версией традиционного афганского

130

наряда (шерстяная шапка и пуловер под более со­временным пальто и т.д.) — сама его фигура, та­ким образом, по-видимому, иллюстрирует его миссию, соединение модернизации и наилучших старых афганских традиций... Неудивительно, ведь этот наряд был разработан лучшими дизайне­рами Запада! По существу, Карзай — это лучшая метафора для статуса самого Афганистана сего­дня. Подлинная проблема, конечно, такова: что, если попросту нет никакого «истинно демократи­ческого» (в американском смысле слова, разуме­ется) палестинского молчаливого большинства? Что, если «демократически избранный новый ли­дер» оказался бы настроен еще более антиизраильски, поскольку Израиль систематически при­меняет логику коллективной ответственности и наказания, полностью уничтожая дома семей предполагаемых террористов? Суть не в жесто­ком деспотическом обращении как таковом, а, скорее, в том, что палестинцы на оккупированных территориях сводятся к статусу Лото sacer, объек­та дисциплинарных мер и/или даже гуманитарной помощи, а не полноправных граждан. И отказни­ки совершили переход от homo sacer к «ближне­му»: они обращаются с палестинцами не как с «равными полноправными гражданами», а как с ближними в строгом иудео-христианском смысле слова2. И действительно, в этом и состоит сегодня трудное этическое испытание для израильтян: «Возлюби ближнего!» означает «Возлюби палес­тинца!» (который u есть их ближний par excel­lence) или же не значит вообще ничего.

2 Здесь следует обратить внимание на разницу между этой иудео-христианской любовью к ближнему и, скажем, буд­дистским состраданием к страданию: это сострадание относится не к «ближнему» в смысле беспокояще-провоцирующей бездны желания Другого, а, в конечном счете, к страданию, которое у нас, людей, общее с животными (вот почему, согласно доктрине реинкарнации, человек может переродиться в животном).

131

Нельзя умиляться даже тогда, когда сталкива­ешься с этим отказом, подчеркнуто замалчивае­мым крупными средствами массовой информа­ции: такой жест прочерчивания линии, отказа от участия, — это аутентичный этический акт. Именно здесь, в таких актах, как выразился бы Па­вел, действительно нет больше ни иудея, ни пале­стинца, ни полноправного члена государства, ни Лото sacer... Здесь следует быть храбрым платони­ком: это «Нет!» означает удивительный миг, когда вечная Справедливость на мгновение показывает­ся во временной сфере эмпирической реальности. Осознание мгновений, подобных этому, есть луч­шее противоядие от антисемитского соблазна, столь часто отмечаемого у критиков израильской политики. Хрупкость нынешней глобальной кон­стелляции лучше всего выражается посредством простых мысленных экспериментов: если бы мы узнали об угрозе жизни на Земле (скажем, о том, что через восемь месяцев гигантский астероид на­верняка столкнется с Землей), то все наши наибо­лее страстные идеологическо-политические уси­лия внезапно сделались бы ничтожными и смехо­творными... С другой стороны, если (возможно, это более реалистическое ожидание) должна была бы произойти неслыханная террористическая ата­ка (скажем, ядерное разрушение Нью-Йорка и Ва­шингтона или отравление миллионов людей хими­ческим оружием), как это изменило бы все наше восприятие ситуации? Ответ не так уж прост, как может показаться. Однако даже с точки зрения та­кой глобальной катастрофы «невозможные» эти­ческие акты не показались бы смехотворными и ничтожными. Особенно сейчас, весной 2002 года, когда круг насилия между израильтянами и палес­тинцами постепенно стягивается в своей самоус­коряющейся динамике, очевидно невосприимчи­вой даже к американской интервенции, только сверхъестественный акт сможет разорвать этот круг.



132

Наш долг сегодня — отслеживать такие акты, такие этические мгновения. Худший грех — на­полнить такие акты фальшивой универсальнос­тью «никто не чист». Всегда можно играть в эту иг­ру, предлагающую игроку двойную выгоду: сохра­нение морального превосходства над теми, кто («в конце концов, все-таки») вовлечены в борьбу, и способность уклониться от трудной задачи собст­венного участия, анализа констелляции и занятия стороны. В последние годы антифашистский пакт после второй мировой войны как бы медленно надламывается: от историков-ревизионистов до новых правых популистов, табу рушатся... Как это ни парадоксально, те, кто подрывают этот пакт, обращаются к самой либеральной унифицирую­щей логике виктимизации: конечно, были жертвы фашизма, но как насчет других жертв изгнаний после второй мировой войны? Как насчет немцев, изгнанных из своих домов в Чехословакии в 1945 году? Разве у них нет права на (финансовую) ком­пенсацию?3 Это странное сцепление денег и вик­тимизации — одна из форм (возможно, даже «ис­тина») денежного фетишизма сегодня: хотя под­черкивается, что холокост был абсолютным пре­ступлением, все договариваются о соответствую­щих финансовых компенсациях за него... Ключе­вой деталью этого ревизионизма, таким образом, является релятивизация вины во второй мировой войне: тип аргументации — «Разве союзники не проводили ненужных бомбардировок Дрездена?» Последний наиболее вопиющий пример касается пост-югославской войны. В Боснии в начале девя­ностых не все участники играли в одну и ту же на­ционалистическую игру — в определенный мо­мент, по крайней мере, сараевское правительство, выступавшее против других этнических группи­ровок за многоэтничную Боснию и за наследство



3 И не относится ли это и к кампаниям против абортов? Раз­ве в них нет ничего общего с либеральной логикой гло­бальной виктимизации, распространяемой также на не­рожденных?

133

титовской Югославии, занимало такую этическую позицию против тех, кто боролись за свое этниче­ское доминирование. Истина ситуации была, та­ким образом, не в том, что «Милошевич, Туджман, Изетбегович — в конце концов, все одно» — такая нивелировка, допускающая универсальное осво­бождающее суждение с безопасной дистанции, является формой этического предательства. Гру­стно наблюдать, что даже Тарик Али в своем выда­ющемся анализе интервенции НАТО в Югославии попадается в эту ловушку:

«Утверждение, что во всем виноват Милоше­вич, является односторонним и ошибочным, пре­доставляющим индульгенцию тем словенским, хорватским и западным политикам, которые поз­волили ему добиться успеха. Можно утверждать, например, что именно словенский эгоизм, бросив­ший боснийцев и албанцев, равно как и ненацио­налистических сербов и хорватов, на растерзание волкам, был решающим фактором, давшим начало всем бедам дезинтеграции»4.

Безусловно, верно, что основная ответствен­ность других за успех Милошевича состоит в том, что они «позволили ему добиться успеха», в их го­товности признать его как «фактор стабильности» и терпимо относиться к его «эксцессам» в надеж­де на то, что дела с ним пойдут замечательно; и верно, что такая позиция была ясно заметна среди словенских, хорватских и западных политиков (например, конечно, есть все основания предпола­гать, что относительно ровный путь к словенской независимости связан с молчаливым неформаль­ным соглашением между словенским руководст­вом и Милошевичем — его проект «великой Сер­бии» не нуждался в Словении). Однако к этому следует добавить еще два обстоятельства. Во-пер­вых, данная аргументация предполагает, что от­ветственность других имеет в корне отличный ха­рактер, чем ответственность Милошевича: суть не



4 Tariq Ali, «Springtime for NATO», New Left Review 234 (March-April 1999), p. 70.

134

в том, что «они все одинаково виновны, участвуя в националистическом безумии», — другие винов­ны в том, что они не были достаточно жесткими в отношении Милошевича, что они не противостоя­ли ему безоговорочно любой ценой. Во-вторых, эта аргументация упускает, что тот же самый уп­рек в «эгоизме» может быть применен ко всем уча­стникам, включая мусульман, главных жертв (пер­вого этапа) войны: когда Словения провозгласила независимость, боснийское руководство открыто поддержало интервенцию югославской армии в Словению вместо того, чтобы отважиться на кон­фронтацию на начальной стадии, и тем самым спо­собствовало своей более поздней печальной судь­бе. Так что мусульманская стратегия на первом го­ду конфликта также не обошлась без оппортуниз­ма: ее скрытая аргументация была такой — «пусть словенцы, хорваты и сербы проливают кровь друг друга до изнеможения, чтобы после их конфликта независимая Босния обошлась нам недорого»... (Ирония югославско-хорватской войны в том, что полковник Ариф Дудакович, легендарный босний­ский командир, который успешно оборонял осаж­денный район Бихача от боснийской сербской ар­мии, двумя годами ранее командовал подразделе­ниями югославской армии, осаждавшими хорват­ский прибрежный город Задар!)

Есть своеобразная идеальная справедливость в том факте, что Запад, в конце концов, вмешался в Косово — не нужно забывать, что именно там все это началось с восхождением к власти Мило­шевича: это восхождение легитимировалось обе­щанием улучшить непривилегированное положе­ние Сербии в составе Югославской федерации, особенно в вопросе албанского «сепаратизма». Албанцы были первой мишенью Милошевича; по­зднее он перенес свой гнев на другие югославские республики (Словению, Хорватию, Боснию) до тех пор, пока, в конце концов, очаг конфликта не вернулся в Косово — как в замкнутом круге Судь­бы, стрела вернулась к тому, кто выпустил ее, от-

135

крыв путь призраку этнических страстей. Важный пункт, о котором стоит помнить: Югославия нача­ла распадаться не тогда, когда словенская «сецессия» вызвала эффект домино (сначала Хорватия, затем Босния, Македония...); уже во время консти­туционной реформы Милошевича в 1987 году, ли­шившей Косово и Воеводину их ограниченной ав­тономии, хрупкое равновесие, на котором покои­лась Югославия, было непоправимо нарушено. С этого момента Югославия продолжала существо­вать только потому, что она еще не заметила, что уже была мертва — подобно пресловутому коту в мультфильмах, ступающему за край пропасти, плывущему по воздуху и падающему только тогда, когда он узнает, что под его ногами нет никакой земли... С момента захвата власти в Сербии Мило­шевичем, единственным реальным шансом для Югославии выжить было изобретение ее форму­лы заново: или Югославия с доминированием сер­бов, или некоторая форма радикальной децентра­лизации — от свободной конфедерации до полно­го суверенитета ее членов.

Однако существует более важная проблема, которую следует здесь рассмотреть: странная де­таль в цитате из Тарика Али, которая не может не бросаться в глаза, — это неожиданное обращение за помощью (посреди политического анализа) к психологической категории: «словенский эго­изм» — зачем понадобилась ссылка, столь очевид­но выпадающая из общего ряда? На каком основа­нии можно утверждать, что сербы, мусульмане и хорваты действовали «менее эгоистично» в про­цессе распада Югославии? Основная посылка здесь в том, что словенцы, когда они увидели (юго­славский) дом разваливающимся, «эгоистично» ухватились за возможность и бежали вместо того, чтобы... — что? Также героически броситься к волкам? Словенцам, таким образом, вменяют в ви­ну начало всего, запуск процесса дезинтеграции (они первыми покинули Югославию) и, наконец, то, что они смогли бежать, не получив по заслугам,

136

не понеся серьезного ущерба. За таким понимани­ем стоит целый набор стандартных левых пред­рассудков и догм: тайная вера в жизнеспособ­ность югославского самоуправленческого социа­лизма, представление о том, что малые нации, вро­де Словении (или Хорватии), не способны по-на­стоящему функционировать как современные де­мократии и с необходимостью регрессируют к протофашистскому «герметичному» сообществу (в полную противоположность Сербии, чьи потен­циальные возможности к современному демокра­тическому государству никогда не ставились под сомнение).

Этот же националистический уклон также за­метен в недавнем росте антиамериканизма в За­падной Европе. Не удивительно, что этот антиаме­риканизм наиболее силен у «больших» европей­ских наций, особенно во Франции и Германии: это часть их сопротивления глобализации. Часто слышны жалобы о том, что недавняя тенденция глобализации угрожает суверенитету националь­ных государств. Однако следует уточнить эту формулировку: какие страны более всего подвер­гаются этой угрозе? Это не небольшие государст­ва, а мировые державы второго ранга, вроде Вели­кобритании, Германии и Франции: они боятся то­го, что их поглотит возникающая глобальная Им­перия, что они превратятся в страны, вроде Авст­рии, Бельгии или Люксембурга. Неприязнь к «американизации» во Франции, разделяемая пра­выми националистами и многими левыми, означа­ет, в конечном счете, отказ от признания того факта, что Франция сама теряет ведущую роль в Европе. Уравнивание веса больших и малых наци­ональных государств, таким образом, может рас­сматриваться среди выгодных последствий глоба­лизации: за высокомерным высмеиванием новых восточноевропейских посткоммунистических го­сударств легко различить контуры задетого нар­циссизма европейских «великих наций».

137

В 1990 году Хабермас высказал мнение о том, что «сепаратистские» республики, вроде Слове­нии или Хорватии, не обладают достаточным ко­личеством демократической субстанции, чтобы выжить в качестве суверенных современных госу­дарств. Он, таким образом, озвучил общее место: не только для сербов, но даже для большинства за­падных держав, само собой разумеющимся было то, Сербия — это единственная этническая груп­па, обладающая достаточным количеством суб­станции, чтобы сформировать свое собственное государство. Позднее, на протяжении девяностых, даже радикальные демократические критики Ми­лошевича, отвергавшие сербский национализм, действовали, исходя из предположения, что среди республик бывшей Югославии только Сербия об­наруживает демократический потенциал: после свержения Милошевича одна Сербия сможет пре­вратиться в процветающее демократическое госу­дарство, тогда как другие народы бывшей Югосла­вии слишком «провинциальны», чтобы выдержать свое собственное демократическое Государство... Разве это не является отголоском известных едких замечаний Фридриха Энгельса о том, что малые балканские народы политически реакционны, по­скольку само их существование есть реакция, пе­режиток прошлого? Мы сталкиваемся здесь с хо­рошим случаем «рефлексивного расизма»: расиз­ма, который принимает форму отвержения Друго­го как расистского, нетерпимого и т.д.

Неудивительно, в таком случае, что в январе 2002 года на съезде правящей в Испании право­центристской Народной партии премьер-министр Хосе Мария Аснар похвалил идею «конституцион­ного патриотизма (Verfassungspatriotismus Юргена Хабермаса, патриотической преданности не этническим корням, а демократической конститу­ции государства, которая одинаково распростра­няется на всех его граждан. Аснар превратил эту идею в модель для решения сепаратистских не­приятностей в самой Испании. Он даже, возмож-

138

но, насмешливо предложил Народной партии объ­явить Хабермаса испанским государственным фи­лософом... Вместо того чтобы выбросить из головы эту отсылку к последнему крупному имени франк­фуртской школы как нелепое недоразумение, в нем следует скорее распознать зерно истины: не­удивительно, что баскские «сепаратисты» отреа­гировали с недоверием и даже назвали Хабермаса «немецким националистом»,— они поняли старую «ленинистскую» идею о том, что в состоянии этни­ческой напряженности внешне «нейтральная» по­зиция безразличия к этнической идентичности, сведения всех членов государства к простым абст­рактным гражданам, в действительности отдает предпочтение крупнейшей этнической группе.

В Югославии конца восьмидесятых, во время напряженных дебатов о ее будущем, сербские ин­теллектуалы (именно те, что позднее выбрали Ми­лошевича) тоже защищали принцип абстрактно-нейтрального «гражданства». Возможно, есть не­что большее, чем смехотворная идиосинкразия, в том факте, вызывающем серьезные затруднения у западных последователей Хабермаса, что боль­шинство марксистских философов группы «Праксис» из Сербии, близкой к традиции франкфуртс­кой школы, закончили как сербские националис­ты, а некоторые (вроде Михайло Марковича) — даже как непосредственные сторонники и глав­ные идеологи Милошевича. Когда в конце восьми­десятых Зоран Джинджич (ныне — премьер-ми­нистр Сербии) опубликовал книгу, в которой за­щищалось усиление объединительной роли Сер­бии в Югославии, он озаглавил ее так: «Югославия как незавершенный проект» — явная отсылка к хабермасовскому лозунгу модерна как незавер­шенного проекта. Сталкиваясь с этими фактами, последователи франкфуртской школы отгоняют их как невероятную тайну, начало безумия; одна­ко, предположим, что последователи Жака Лакана должны были пойти тем же самым путем — легко представить порочные анализы о том, что такая

139

ангажированность является необходимым итогом лаканианской теории (точно так же, как «деконструктивизму» приписывают ответственность за от­рицание холокоста).

Действительно ли ненационалистические коммунисты в Югославии конца 1980-х годов упу­стили блестящую возможность объединения про­тив Милошевича на демократическо-социалистической платформе сохранения наследия Тито? Это, быть может, самая коварная из псевдолевых иллюзий. В действительности, в 1989 году на засе­дании политбюро Югославской лиги коммунис­тов, посвященном памяти Тито, была предпринята попытка сформировать общий фронт защиты на­следия Тито от бешеной атаки национализма Ми­лошевича, и это было одно из самых печальных и самых смешных зрелищ, которые когда-либо су­ществовали. «Демократические» коммунисты (хорват Ивица Рачан, произнесший вступитель­ную речь, словенец Милан Кучан и др.) хотели по­казать, что это очевидная истина, своего рода vérité de La Palice, а именно то, что сербский национа­лизм, поддерживаемый Милошевичем, подрывает самые основы Югославии Тито. Проблема этой стратегии в том, что она потерпела жалкую неуда­чу, потому что «демократические защитники Ти­то» загнали себя в угол, заняв нелепую, непригод­ную для обороны и обреченную на провал пози­цию: чтобы защитить демократический потенциал от националистической угрозы, они вынуждены были говорить от имени той самой идеологии, борьбой против которой определялось демократи­ческое движение в Югославии. Таким образом, они оказали услугу Милошевичу, позволив ему сформулировать свое послание: «Вы по-прежнему принадлежите призракам идеологии, которая ут­ратила свою власть, тогда как я — первый политик, полностью признавший последствия факта, кото­рый вы отрицаете, что Тито мертв!» Таким обра­зом, именно поверхностная преданность насле­дию Тито сковала большинство в Югославской ли-

140

ге коммунистов, оставив политическую инициати­ву Милошевичу: истина печального зрелища кон­ца 1980-х состояла в том, что Милошевич устанав­ливал правила и определял политическую динами­ку — он действовал, тогда как другие фракции в Лиге коммунистов просто реагировали. Единст­венный способ, который действительно позволил бы противостоять Милошевичу, заключался в том, чтобы вместо цепляния за старых призраков риск­нуть сделать шаг дальше, чем он: открыто присту­пить к радикальной критике самого наследия Тито. Или, выражаясь более патетически: не только Ми­лошевич предал наследие Тито; на более глубоком уровне сами антимилошевичевские защитники титоизма, представители местной номенклатуры, озабоченной своими привилегиями, лишь цепля­лись за уже мертвое тело ритуализованного тито­изма — есть что-то оправданное в том способе, ко­торым популистское движение Милошевича свер­гло местную номенклатуру в Воеводине и Черно­гории (так называемая «йогуртная революция»). Единственным истинным защитником того, что на самом деле стоило спасти из наследия Тито, было сараевское правительство независимой Боснии в первой половине 1990-х годов.

Итак, когда Милошевич в Гааге обвиняет За­пад в двойных стандартах, напоминая западным лидерам, что менее десяти лет тому назад, когда они уже знали о том, в чем они обвиняют его сей­час, они провозглашали его миротворцем; когда он угрожает привести их на место дачи свидетель­ских показаний, он совершенно прав. Милошевич говорит очень правдоподобно: дело не в том, поче­му его выдвинули на первый план как главного об­виняемого, а в том, почему с ним так долго обра­щались как с приемлемым партнером, — в этот рассказ включаются главным образом некоторые западноевропейские державы, вроде Франции и Великобритании, с их очевидным просербским уклоном. И вновь Милошевич прав: державы За­пада также присутствуют на суде в Гааге (хотя, ко-

141

нечно, и не в том смысле, который имел в виду Ми­лошевич). В этом также состоит фальшь общест­венного протеста на Западе в начале марта 2002 го­да в отношении нечестных выборов в Зимбабве. Теоретически они были правы, однако, как стало возможным то, что Зимбабве затмило другие аф­риканские государства, где народы страдают от политической диктатуры несравнимо более силь­но — или, как недавно выразился преподаватель из Конго: «Наша беда в том, что у нас есть золото, алмазы, ценная древесина, но, к несчастью, нет бе­лых фермеров». То есть, где был Запад, когда вско­ре после получения независимости Мугабе прика­зал своей печально известной Пятой бригаде убить более двадцати тысяч противников своего режима? Ответ: он был слишком занят прославле­нием благоразумия своей примиренческой поли­тики в отношении белых фермеров, чтобы обра­щать внимание на такие детали... Наилучший спо­соб ясно показать фальшь американской «войны против террора» заключается, таким образом, в том, чтобы просто сделать ее универсальной: вслед за Америкой другие страны требуют для себя того же самого права — Израиль (против палестинцев), Индия (против Пакистана)... Что можно ответить Индии, которая сейчас, после нападения на ее пар­ламент террористов, поддерживаемых Пакиста­ном, требует того же права на военную интервен­цию в отношении Пакистана? А как насчет всех прошлых претензий правительств к правительству США, отказывавшему в выдаче людей, которые явно подпадают под определение «террористов», используемое сейчас Соединенными Штатами?

Тем не менее, есть что-то исключительное в израильско-палестинском конфликте: ясно, что мы имеем дело с симптоматическим узлом ближ­невосточного кризиса, с его Реальным, которое возвращается вновь и вновь, чтобы преследовать всех участников. Как это часто происходит, мир­ное соглашение, казалось, было уже в руках, оста­валось только найти подходящие формулировки

142

для некоторых второстепенных документов — и потом опять все разваливалось, показывая непроч­ность символического компромисса. Термин «симптоматический узел» должен употребляться здесь вполне буквально: разве в израильско-пале­стинском конфликте обычные роли так или иначе не перепутаны как в узле? Израиль — официаль­ный представитель западной либеральной совре­менности (modernity) — легитимирует себя на язы­ке этнорелигиозной идентичности, тогда как пале­стинцы — осуждаемые как досовременные (premodern) «фундаменталисты» — легитимируют свои требования в терминах светского гражданст­ва. Если здесь доказывать, что «нельзя доверять палестинцам: достаточно дать им шанс, и они точ­но устроят резню и выгонят израильтян», то упус­кается суть. Конечно, не следует испытывать ил­люзий насчет палестинцев: мечта о едином свет­ском государстве, в котором израильтяне и палес­тинцы счастливо жили бы бок о бок, в данное вре­мя остается только мечтой — суть не в этом. Суть просто в том, что отказ резервистов Израильских сил обороны сделал видимым аспект ситуации, ко­торый полностью подрывает простое противопос­тавление цивилизованных либеральных израиль­тян, борющихся с исламскими фанатиками: ас­пект понижения всего населения до статуса homo sacer, подчинения их сети писанных и неписанных правил, лишающих их автономии как членов по­литического сообщества. Проведем еще один про­стой мысленный эксперимент: представим себе status quo в Израиле и на Западном берегу без ка­кого-либо прямого насилия — к чему мы придем? Не к нормальному мирному государству, а к груп­пе людей (палестинцы), которая систематически будет сталкиваться с административными трудно­стями и лишением привилегий (в отношении эко­номических возможностей, прав на водные ресур­сы, разрешений строить дома, свободы передви­жения и т:д.). Когда менее десяти лет тому назад Биньямин Нетаньяху выступал перед американ-



143

ским конгрессом как премьер-министр Израиля, он решительно отверг какой бы то ни было раздел Иерусалима, проведя странную, если не совер­шенно непристойную, параллель между Иеруса­лимом и Берлином; в своем страстном обращении он задался вопросом, почему молодые израиль­ские пары не обладают тем же самым правом, что и пары в больших городах во всем мире, правом перемещаться и покупать жилище везде, где толь­ко захотят, и в безопасности (призывая к тому же праву, Ариэль Шарон вызвал беспорядки, когда купил квартиру в самом центре арабского Иеруса­лима и посетил ее под мощной защитой полиции). Конечно, здесь возникает очевидный вопрос: раз­ве было бы менее нормальным, если бы палести­нец мог купить квартиру там, где он захочет в не­разделенном Иерусалиме? Этот «фоновый шум», эта основная глобальная неустойчивость, разобла­чает простое сравнение «кто начал и кто какое предпринял насильственное действие».

Как, в таком случае, связаны два конфликта, «война с террором» против Аль-Каиды и израиль­ско-палестинский конфликт? Ключевой факт — это весьма загадочная перемена, которая произо­шла весной 2002 года: внезапно Афганистан (и в определенном смысле даже память о бомбарди­ровках Всемирного торгового центра) был низве­ден до фона, и фокус переместился к сложной из­раильско-палестинской ситуации. Сами собой возникают два «эссенциалистских упрощения»: для американских и израильских «ястребов» «вой­на с террором» — это фундаментальный рефе­рент, и борьба Израиля против ООП — просто од­на из глав в этой борьбе, Арафат такой же терро­рист, как и бен Ладен («Когда по башням Всемир­ного торгового центра и Пентагону был нанесен удар бомбардировщиками-самоубийцами, США атаковали Афганистан, предоставивший кров на­падавшим, и когда по нашим городам наносят удар бомбисты-самоубийцы, у нас есть то же самое право атаковать палестинские территории, укры-

144

вающие их! ») ; для арабов фундаментальным рефе­рентом является израильско-палестинский кон­фликт, и события 11 сентября, в конечном итоге, коренились в несправедливости, причиненной па­лестинцам Израилем и Соединенными Штатами. Эта двойное «эссенциалистское упрощение» должно быть связано с двойным je sais bien, mais quand тете: с одной стороны, реагируя на волну взрывов самоубийц, многие «либеральные» изра­ильтяне заняли позицию «я не поддерживаю Ша­рона, но все же... /в нынешней ситуации нужно что-то делать, Израиль имеет право защищать­ся/»; с другой стороны, многие пропалестинские западные интеллектуалы заняли позицию «я не поддерживаю беспорядочные убийства израиль­ских мирных жителей, но все же... /взрывы само­убийц следует понимать как отчаянные акты бес­силия против израильской военной машины/». Когда проблема ставится таким образом, тогда, ко­нечно, нет никакого выхода, мы попадаем в веч­ный порочный круг. «Либеральные» израильтяне правы, что-то нужно делать — но что? Конфликт не может разрешиться при том языке, на котором он выражается: единственный способ вырваться из порочного круга — это действие, которое изме­нило бы сами координаты конфликта. Следова­тельно, проблема с Ариэлем Шароном не в том, что он слишком остро реагирует, а в том, что он де­лает слишком мало, что он не обращается к истин­ной проблеме — не будучи безжалостным воен­ным палачом, Шарон является образцом лидера, следующего сбивчивой политике дезориентиро­ванных колебаний. Чрезмерная израильская воен­ная активность — это, в конечном счете, выраже­ние бессилия, импотентный passage a l'acte, кото­рый, судя по всему, не имеет четкой цели: явная неразбериха в отношении истинных целей изра­ильских военных действий — они вновь и вновь терпят неудачу и порождают следствия, противо­положные запланированным (усмирение вызыва­ет большее насилие) — является структурной.



145

Быть может, первый шаг к решению заключа­ется в том, чтобы осознать радикальный тупик: по определению, ни одна сторона не может побе­дить — израильтяне не в состоянии оккупировать всех арабских соседей (Иорданию, Сирию, Ливан, Египет...), так как чем больше земель они оккупи­руют, тем больше они становятся уязвимыми; ара­бы не могут уничтожить Израиль с применением военной силы (не только из-за его превосходства в обычных вооружениях, но также из-за того, что Израиль — это ядерная держава: старая логика «холодной войны» — гарантированное взаимное уничтожение — здесь остается в силе). К тому же, пока что — по крайней мере, в данный момент — мирное смешанное израильско-палестинское об­щество невообразимо. Короче говоря, арабы должны будут признать не только существование государства Израиль, но и существование еврей­ского государства Израиль посреди них, как своего рода экстимного (ex-timate) нарушителя. И, по всей вероятности, эта перспектива также открывает путь для единственного реалистического выхода из тупика: «косовизация», то есть прямое времен­ное занятие оккупированных территорий Запад­ного берега и сектора Газа международными си­лами (и — почему бы и нет? — НАТО), которые од­новременно не допустили бы палестинского «тер­рора» и израильского «государственного террора» и тем самым гарантировали бы условия для палес­тинской государственности u мира в Израиле.

В сегодняшней Палестине существуют два противоположных нарратива, у которых абсолют­но нет никакого общего горизонта, нет «синтеза» в превосходящем их метанарративе; решение, та­ким образом, не может быть найдено в каком-то всеобъемлющем нарративе. Это также означает, что при подходе к конфликту следует придержи­ваться жестоких и холодных норм, отказавшись на время от попыток «понять» ситуацию: следует безоговорочно сопротивляться соблазну «понять» арабский антисемитизм (где мы с ним действи-

146

тельно сталкиваемся) как «естественную» реак­цию на ужасное положение палестинцев, или «по­нять» израильские меры как «естественную» ре­акцию на фоне воспоминаний о холокосте. Не нужно никакого «понимания» того факта, что во многих, если не в большинстве, арабских стран Гитлер по-прежнему рассматривается как герой, что в учебниках для начальной школы содержатся все традиционные антисемитские мифы — от пе­чально известных фальшивых «Протоколов сион­ских мудрецов» до утверждений о том, что евреи используют кровь христианских (или арабских) детей для жертвоприношений. Утверждение, что антисемитизм смещенным способом озвучивает сопротивление капитализму, никоим образом его не оправдывает (то же самое относится к нацист­скому антисемитизму: он также набирался энер­гии от антикапиталистического сопротивления): смещение здесь не вторичное действие, а фунда­ментальный жест идеологической мистификации. С чем это утверждение связано, так это с идеей о том, что в долгосрочной перспективе единствен­ный способ бороться с антисемитизмом состоит не в том, чтобы проповедовать либеральную тер­пимость и т.д., а в том, чтобы артикулировать ос­новной антикапиталистический мотив прямым, несмещенным, способом.

Главная идея, таким образом, заключается в том, чтобы не интерпретировать или оценивать единичные акты «вместе», не помещать их в «ши­рокий контекст», а вырвать их из исторической текстуры: нынешние действия Израильских сил обороны на Западном берегу не следует оценивать «на фоне холокоста»; тот факт, что многие арабы прославляют Гитлера или что во Франции или в каком-либо другом месте Европы оскверняются синагоги, не следует оценивать как «неадекват­ную, но понятную реакцию на то, что израильтяне делают на Западном берегу». Это, однако, никоим образом не предполагает, что не нужно быть край­не чувствительными к тому, что предлагаемые се-

147

годня конкретные действия, даже если они пре­подносятся как «прогрессивные», могут мобили­зовать реакционные темы. В апреле 2002 года, реа­гируя на израильскую военную интервенцию на палестинских территориях Западного берега, большая группа западноевропейских универси­тетских преподавателей предложила объявить бойкот израильским академическим учреждени­ям (не приглашать их, не проводить университет­ские обмены и т.д.); это предложение должно быть отброшено, так как означающее — «Бойкот евре­ям!» — несет определенное значение в Европе — и невозможно псевдоленинистским способом ис­коренить отголосок нацистского бойкота евреев, заявляя, что сегодня мы имеем дело с «иной кон­кретной исторической ситуацией».

Израильско-палестинский конфликт — это, в самом радикальном смысле слова, фальшивый конфликт, приманка, идеологическое смещение «истинного» антагонизма. Да, арабские «фунда­менталисты» — это «исламо-фашисты»: повторяя парадигматический фашистский жест, они хотят «капитализма без капитализма» (без его эксцесса социального распада, без его динамики, в которой «все прочное превращается в тонкий воздух»). Да, израильтяне символизируют принцип либераль­ной терпимости, тогда как в своем своеобразии они воплощают исключение из этого принципа (защита государства, основанного на этнорелиги­озной идентичности — и это в государстве с са­мым большим процентом атеистов в мире). Эман­сипация женщин — это форма проявления неоко­лониалистского террора Капитала; призыв к «не­свободе» (реакционный «фундаментализм») есть форма сопротивления этому террору.

Когда любой общественный протест против действий Израильских сил обороны на Западном берегу категорически осуждается как выражение антисемитизма и — по крайней мере, неявным об­разом — ставится в один ряд с защитниками холо­коста, то есть когда призрак холокоста постоянно



148

вызывается для того, чтобы нейтрализовать вся­кую критику израильских военных и политичес­ких действий, недостаточно настаивать на разли­чии между антисемитизмом и критическим анали­зом особых мер государства Израиль; следует сде­лать шаг вперед и заявить, что государство Изра­иль в этом случае само оскорбляет память о жерт­вах холокоста, безжалостно манипулируя ими, превращая их в средство для легитимации теку­щих политических мер. Это означает, что нужно категорически отвергнуть само представление о какой бы то ни было логической или политической связи между холокостом и нынешними напряжен­ными израильско-палестинскими отношениями: это два совершенно различных феномена — пер­вый является элементом европейской истории правого сопротивления динамике модернизации, другой — одна из последних глав в истории коло­низации. С другой стороны, трудная для палестин­цев задача заключается в том, чтобы признать, что их истинный враг — это не евреи, а сами арабские режимы, которые манипулируют их положением именно для того, чтобы помешать его изменению, то есть политической радикализации его самого.

В «Специальном давосском выпуске» журна­ла «Ньюсвик» (декабрь 2001/февраль 2002) рядом были опубликованы очерки двух общеизвестных авторов с противоположными взглядами: «Век му­сульманских войн» Сэмюеля П. Хантингтона и «Реальный враг» Френсиса Фукуямы. Как они уживаются вместе — Френсис Фукуяма с его псевдогегельянской идеей «конца истории» (окон­чательная Формула наилучшего социального по­рядка была найдена в капиталистической либе­ральной демократии, ныне не существует прост­ранства для дальнейшего концептуального про­гресса, есть только эмпирические препятствия, которые будут преодолены) ; Сэмюэль Хантингтон с его идеей «столкновения цивилизаций» как ос­новной политической борьбы в XXI веке? Оба они соглашаются, что воинственный фундаменталист-

149

ский ислам является сегодня главной угрозой — поэтому, быть может, их взгляды на самом деле не противоположны, и мы приходим к истине, когда прочитываем их вместе: «столкновение цивилиза­ций» есть «конец истории». Псевдонатурализованные этнорелигиозные конфликты — это фор­ма борьбы, соответствующая глобальному капита­лизму: в нашу эпоху «постполитики», когда насто­ящая политика постепенно замещается эксперт­ным социальным администрированием, единст­венным оставшимся легитимным источником кон­фликтов становится культурная (этническая, ре­лигиозная) напряженность. Сегодняшний рост «иррационального» насилия должен, таким обра­зом, рассматриваться как точный коррелят деполитизации наших обществ, то есть исчезновения подлинно политического измерения, его смеще­ния на другие уровни «управления» общественны­ми делами: насилие объясняется на языке соци­альных интересов и т.д., и необъяснимый остаток не может не показаться «иррациональным»... Здесь важна совершенно гегельянская диалекти­ческая инверсия: то, что сначала кажется множе­ством «остатков прошлого», которые постепенно будут преодолены с ростом терпимого мультикультуралистского либерального порядка, неожи­данно — в проблеске интуиции — осознается как сам способ существования этого либерального по­рядка — короче говоря, телеологическая темпо­ральная преемственность разоблачается как структурная современность. (Точно так же то, что в царстве «реально существующего социализма» казалось мелкобуржуазными «остатками прошло­го», это вечное оправдание за все неудачи социа­листических режимов, было неотъемлемым про­дуктом самого режима).

Так, когда Фукуяма говорит об «исламо-фашизме», с ним следует согласиться, при условии, что термин «фашизм» употребляется очень опре­деленно: как имя для невозможной попытки иметь «капитализм без капитализма», без эксцессов ин-

150

дивидуализма, социального распада, релятивизма ценностей и т.д. Это означает, что для мусульман выбор заключается не только в выборе между исламо-фашистским фундаментализмом или болез­ненным процессом «исламского протестантизма», который сделал бы ислам совместимым с модер­низацией. Существует третий вариант, который уже был испытан: исламский социализм. Правиль­ная политически корректная позиция подчеркива­ет с симптоматической настойчивостью, что тер­рористические атаки не имеют никакого отноше­ния к реальному исламу, этой великой и возвы­шенной религии — разве одного этого не доста­точно, чтобы признать сопротивление ислама мо­дернизации? И вместо стенаний о том, что ислам сильнее всех остальных великих религий сопро­тивляется модернизации, следует, пожалуй, пред­ставить это сопротивление как открытую возмож­ность, как «неразрешимую»: это сопротивление не обязательно приводит к «исламо-фашизму», его также можно выразить в социалистическом проекте. Именно потому, что ислам таит «худшие» возможности фашистского ответа на наши теку­щие трудности, может статься, в нем есть место и для «лучшего».



В таком случае, «арабский вопрос» — это поч­ти то же самое, чем был «еврейский вопрос»: раз­ве арабо-еврейская напряженность не является окончательным доказательством продолжения «классовой борьбы» в смещенной, мистифициро­ванной, «постполитической» форме конфликта между еврейским «космополитизмом» и мусуль­манским неприятием современности? Иными сло­вами, что, если рецидив антисемитизма в сего­дняшнем глобальном мире подтверждает элемен­тарную истину старой марксистской интуиции, что единственное подлинное «решение» этого во­проса — Социализм?


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет