Практический смысл



бет26/33
Дата16.07.2016
өлшемі3.42 Mb.
#202751
түріКнига
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   33

Опровергнутое нарушение


Если в периоды разделения антагонистические нача­ла предстают, можно сказать, в чистом виде, как, напри­мер, в период сильной жары, или грозят вернуться к тако­вому, как это происходит зимой, то в переходные периоды сухое обращается во влажное, в осень, а влажное обраща­ется в сухое, в весну. Эти два типа периодов, будучи двумя противоположными друг другу процессами, в которых со­единение и разделение осуществляется помимо какого бы то ни было человеческого вмешательства, в свою очередь, противопоставляются тому периоду, когда соединение про­тивоположностей и разделение объединенных противопо­ложностей приобретает критическую форму, поскольку полностью возлагается на человека. Оппозиция между, с одной стороны, искупительными ритуалами, которые, за небольшим исключением, носят сугубо женский характер и свойственны переходным периодам, и, с другой стороны, ритуалами узаконивания, которые обязательны для всей группы и прежде всего для мужчин в активные периоды

449

(жатва и пахота), переводит в плоскость специфической логики ритуального оппозицию (определяющую структу­ру сельскохозяйственного года) между временем труда и временем вынашивания (т. е. оставшейся части цикла воспроизводства), в течение которого зерно подвергается процессу исключительно природного изменения29.

Функция обрядов, сопровождающих пахоту или свадь­бу, состоит в том, чтобы разрешить — путем разведения в разные стороны — коллизию двух противоположных прин­ципов, coïncidencia oppositorum* , заложенную в действиях крестьянина, вынужденного подвергать насилию природу, воздействовать на нее, используя инструменты, устраша­ющие уже одним тем, что они изготовлены кузнецом, хозя­ином огня (лемех, нож, серп). Речь идет о преобразовании в ритуальные, искусно эвфемизированные действия объек­тивно кощунственных действий по разъединению, разреза­нию, разделению (во время жатвы, при обрезании нити в процессе тканья, при заклании быка, когда оно не носит характер жертвоприношения), того, что природа (т. е. nomos, таксономия) объединяет30, или, наоборот, по объеди-

28 Azegzaw обозначает голубой цвет, зеленый и серый: он характеризует фрукты (зеленый), мясо (сырое), хлеба (зеленею­щие), серое дождливое небо (так часто обозначается небо в песно­пениях, посвященных ритуалам дождя (Picard, 302); «серый, как жертвенный бык осенью» (Servier, 1962, 74, 368)). Azegzaw прино­сит счастье: получить, особенно утром, какой-нибудь подарок зе­леного цвета — предвестие удачи.

29 Доказательство (от обратного) связи между ритуалом и ко­щунственным нарушением можно усматривать в том, что некото­рые виды деятельности получают очень незначительное ритуаль­ное сопровождение. Таковы все действия по сбору фруктов (фини­ки, маслины), к которым можно присовокупить прополку и огород­ные работы, стрижку овец, посадку фиговых деревьев, сбивание масла. Обряды, касающиеся деревьев, одновременно очень мало­численны, неустойчивы по форме и «прозрачны» (как и все «фа­культативные ритуалы»). Например, чтобы оливковые деревья «не грустили» и «чтобы сделать их счастливыми», их красят хной, к веткам привязывают голову осла и т. д.

Совпадение противоположностей (лат.) — Прим. перев.



30 Обрезание, стрижка деревьев, как и скарификация и татуи­ровка, в значительно большей степени, чем к логике умерщвления, относятся к логике очищения, в которой инструменты, созданные при помощи огня, имеют благотворную функцию изгнания зла, как, например, огонь, insla.

450

нению — через закалку железа, свадьбу или пахоту — того, что природа (т. е. таксономия) разъединяет. Святотатствен­ные нарушения могут быть делегированы существу низше­го порядка, которое вызывает страх и презрение одновре­менно и, действуя в качестве жреца и козла отпущения, «сни­мает несчастье»31. Таков случай закалки железа, выполня­емой кузнецом, или заклания быка во время коллективных жертвоприношений, поручаемого кузнецу или черноко­жему. И поскольку эти святотатственные нарушения дол­жны быть взяты на себя теми, кто отвечает за них и кому они приносят выгоду (как, например, дефлорация молодой жены, вспашка первой борозды, перерезание последней нити, завершающей тканье ковра, последний скошенный сноп), они преображаются посредством коллективного спек­такля, позволяющего придать им коллективно провозгла­шенное значение — значение жертвы, — что прямо проти­воположно их социально признанной, а следовательно, не менее объективной истине — факту умерщвления. Вся ис­тина магии и коллективного верования заключена в этой игре двусмысленной объективной истины, в этой двойной игре с истиной, посредством которой группа, ответствен­ная за всякую объективность, в каком-то смысле обманы­вается в отношении себя самой, производя истину, един­ственным смыслом и единственной функцией которой явля­ется отрицание всем известной и всеми признаваемой исти­ны, т. е. ложь, которая никого не могла бы обмануть, если все не были бы согласны обманываться.

В случае жатвы коллективно опровергаемая социаль­ная истина носит совершенно недвусмысленный характер. Жатва (thamegra) — это умерщвление (thamgert' означает «горло», «насильственная смерть», «месть», a amgar

31 Семья, в обязанности которой входит открытие пахоты, зани­мает положение не менее двойственное, чем кузнец (о нем никогда не говорят «elfal»), a ее функция магического экрана предписывает ей невысокое место в иерархии почета и престижа.

451

«серп»), в результате которого земля, оплодотворенная пахотой, лишается тех плодов, которые в ней вызрели. Обряд последнего снопа, имеющий большое число вариан­тов, множество раз был описан после того анализа, кото­рый проделал Фрэзер32. Его смысл заключается прежде все­го в том, чтобы символически опровергнуть неизбежное умерщвление поля или «духа зерна» (или «поля»), основы его плодородия, превращая его в жертву, способную обес­печить возрождение умерщвленной жизни и сопровождая его всевозможными компенсационными мерами, которые предстают субститутами жизни самого «хозяина поля». Так же, как в случае тканья, когда жертвоприношение, пред­варяющее перерезание нити, обосновывается громко про­износимой формулой «жизнь за жизнь», следующей логике кровной мести (thamgert') — «горло за горло [gorge]», — «хозяин поля» обязуется оплатить своей жизнью жизнь, ко­торую он отнимает у поля, срезая [égorgeant] его последний сноп. Исполнение этого акта остается за хозяином, даже когда этот обряд в его изначальной форме практически исче­зает, как, например, в Большой Кабилии: именно хозяин поля всегда срезает последний сноп и приносит в дом, где подвешивает его к несущей балке. Это напоминает при­емы, которые часто применяются в отношении «хозяина поля», чтобы получить от того эквивалент diya — компен­сацию, благодаря которой иногда прерывается цепь мести, отвечающей на месть. В качестве характерного примера можно назвать обычай, когда жнецы бросаются на хозяина поля в тот момент, когда он срезает последний сноп, связы­вают его и тащат в мечеть, где договариваются с ним о выкупе: меде, масле, овцах, немедленно жертвуемых на тра­пезу, собирающую всех жнецов (Bourrilly, 126).

Судя по тем именам, которые дают послед­нему снопу, представляется, что «дух поля» не-

32 Frazer J. G. The Golden Bough. — Part V, Vol. I (The spirits of the corn and the wild). — Chap. VII. — P. 214-269. (См. гл. XLV и XLVI о Матери хлеба в русском переводе сокращенного издания: Фрэзер Дж. Золотая ветвь / Пер. с англ. М. К. Рыклина. — М.: ACT, 1998. — С. 417-442.)

452

обходимо увековечить или практически отож­дествить, в зависимости от вариантов, либо с животным (говорят о «гриве поля», «хвосте поля»), либо с молодой женой, thislith, которая обречена умереть после того, как созреет ее плод (говорят о «кудрях поля», о «косах поля»). Этим различным представлениям соответствуют раз­личные ритуалы: согласно одним из них, срезать последний сноп считается грехом, поэтому его оставляют на поле в распоряжении бедных, бы­ков или птиц, согласно другим, сноп срезают сер­пом (или собирают вручную, чтобы он не сопри­касался с серпом), но всякий раз согласно опреде­ленному ритуалу. Ритуальное умерщвление поля может быть осуществлено через принесение в жертву (магическая компенсация неизбежного преступления) животного, которое представляет собой одновременно и инкарнацию, и субститут (вместе с мясом жертвенного животного участ­ники трапезы усваивают его волшебные свойства; во многих случаях предметом особого внимания становится хвост жертвенного животного: хвост подвешивается к мечети, как если бы, подобно последнему снопу, называемому иногда «хвос­том поля», он сообщал жизненную силу). Риту­альное умерщвление поля может быть исполне­но также над самим последним снопом, выступа­ющим в качестве жертвенного животного. В этом случае хозяин поля поворачивается к востоку, укладывает последний сноп на землю колосьями к востоку, наподобие быка, и как бы «зарезает» колосья, высыпая землю из левого кулака на се­редину раны, что должно изображать льющую­ся кровь (Servier, 1962, 227-230). В других мест­ностях «хозяин поля» или его сын срезает после­дний сноп, что сопровождается ритуальной мо­литвой умирающих, chahada (см.: Lévi-Provinçal, 1918, 97; Bourrilly, 1932, p. 126-128), или песнопе­ниями, которые убеждают поле принять смерть, обещая ему воскрешение": «Умирай, умирай,



33 Несмотря на все недоверие, которое хороший метод должен возбуждать в адрес сравнения разрозненных элементов исторических систем, которые только и сообщают этим элементам их зна­чимость, невозможно удержаться от сравнения такого рода обра­щений к зерну и полю с просьбой вступить в заговор против них же самих с ритуальными ухищрениями, при помощи которых древние греки старались получить от жертвенного быка какой-нибудь знак согласия на свое собственное умерщвление, каковое таким обра­зом опровергалось (см.: Détienne M., Vernanet J. P. La cuisine du sacrifice en pays grec. — Paris: Gallimard, 1979. — P. 18).

453

поле, наш хозяин тебя воскресит!» Случается даже, что к «духу поля» относятся, как к мертво­му, в этом случае последний сноп закапывают в могилу, ориентированную на восток, где он на­ходит своего рода убежище (Servier, 1962, 227-230). Взаимное наложение опровержения смер­ти и обмена жизни на жизнь хорошо видно, ко­гда с ткацкого станка снимают ковер — в этот мо­мент исполняются те же самые песни: «Умирай, умирай, наше ячменное поле, слава Тому, кто не умирает! Наш Господь вернет тебе жизнь после смерти: наши мужчины тебя вспашут, а наши волы разрыхлят» (Basset, 1922, р. 158) (о песнопе­ниях, посвященных жатве, писало также множе­ство других авторов, в частности Вестермарк).

Ритуал опровержения смерти дублируется искупитель­ными действиями, благоприятствующими воскрешению, о чем сообщает и к чему одновременно призывает перформативный язык ритуальных песен, воплощающий схему един­ства противоположностей: воскрешение есть не что иное, как воссоединение или, если угодно, союз жизненных на­чал, которые разделены неизбежным умерщвлением — неба и земли, мужского и женского. Поэтому ритуалы, посвя­щенные жатве, воспроизводят логику ритуалов, посвящен­ных дождю, когда дождь — в его техническом назначе­нии — нежелателен (впрочем, техническая функция дождя никогда не выступает в отрыве от магической) и не может иметь никакой иной цели, кроме возвращения к жизни зер­на или поля. Таким образом, в ритуалах жатвы вновь обна­руживается вся механика ритуалов заклинания дождя с характерными для них персонажами (Anzar, муж Ghonja: один воплощает дождь и небо, а другой — нетронутую зем-

454

лю, невесту и т. п.) и предметами (куклы, хоругви), кото­рые приводит в действие эта механика.

Чтобы в полной мере понять другой ритуал, имеющий целью узаконить объединение противоположностей, а имен­но церемонию пахоты, следует знать, что период, следую­щий за жатвой и сопровождаемый ритуалами сохранения плодородия, есть время разделения, посвященное мужским добродетелям, долгу чести и сражениям34. Lakhrif, от араб­ского глагола kherref (Dallet, 1953, № 1191), «собирать и есть свежие финики», а также «шутить» (akherraf, «заводи­ла», «весельчак»), «дурачиться», «нести чепуху», представ­ляет собой необычное* время изобилия и отдыха, которое не может быть определено ни как время труда, наподобие пахоты или жатвы, ни как время вынашивания, наподобие зимы и весны. Это время исключительно мужское, когда группа открывается во внешний мир и когда она сталкива­ется с чужими во время праздника или войны для заключе­ния союзов, которые, как и необычные браки, недалеки от вызова35. Наподобие зернышка, отобранного для сева, ко-

34 Более или менее серьезные столкновения, приходившиеся на сезон фиников, заставили наблюдателей, вдохновляемых мест­ными оборотами речи (об экзальтированном человеке говорят, что он «объелся фиников», а о человеке, который ведет себя неподоба­ющим образом, что он «натер себе голову финиками»), задаться вопросом, не обладают ли финики такими свойствами, которые могли бы вызвать возбужденное состояние, характерное для данного вре­мени года: «Есть время, когда кажется, что мозг более возбужден, чем в иные периоды; это время фиников (...) Принято считать, что в сезон фиников, который они называют kherif, "осень", все должны быть возбуждены, и это подобно тому, в чем убеждены в отношении карнавала — во время него нужно веселиться» (Devaux, 1859).

В оригинале это слово более явственно отсылает к ранее введенной оппозиции обычного и необычного (название раздела предыдущей главы), «l'ordinaire et l'extra-ordinaire», что приближа­ет объяснение к традиции феноменологической социологии. Одна­ко по тексту мы дали перевод этой пары, поскольку при отсутствии принципиальной разницы между «ординарным» (как обыденным, привычным) и «обычным» (в том же значении) русское словоупо­требление придает изложению большую ясность (т. е. прочитываемость, из привычности вытекающую). — Прим.. перев.



35 Этому сугубо мужскому времени насилия и долга чести соот­ветствует в пространственном отношении кузница, этот исключительно мужской дом: «горн» (elkanun), приподнятая часть кузницы, в которую входит, с одной стороны, собственно горн, а с другой — меха (отделенные стеной, под которой проходят трубы мехов), здесь противостоит «наковальне», нижней части кузницы, расположен­ной ближе к двери, где стоят также баки с водой, в которые опуска­ют раскаленное кованое железо (Boulifa, 225-226).

455

торому предстоит самостоятельное существование, в ре­зультате процедуры обрезания юноша оказывается симво­лически оторванным от материнского и женского мира. Эта церемония, в которой не допускается участие женщин, име­ет своей функцией приобщить мальчика к миру мужчин посредством операции, считающейся вторым рождением, на этот раз сугубо мужским, которое, как полагают, «де­лает мужчин». В таком варианте ритуала обрезанных юно­шей кольцом в два-три ряда окружают мужчины с ружья­ми, сидящие на лемехах плуга. Все мужчины, входящие в этот круг, являются членами клана и входящих в него групп. К ним присоединяются мужчины-родственники по ма­теринской линии, союзники, которым за неделю до цере­монии представили юношу, сопроводив его делегацией входящих в клан мужчин с ружьями в руках (такой ритуал совершается также до свадьбы, он называется aghrum, «ле­пешка», сухая и в высшем смысле мужская пища36). Само поле оказывается лишенным всяких признаков жизни, пос­ле того как с деревьев облетела листва и убраны последние плоды с полей и огородов. Разделение в природном мире завершается с awdjeb, торжественным открытием пахоты, олицетворяющим — через систему коллективно разыгран­ных миметических практик, в число которых входят и свадь­бы — брак неба и земли, лемеха и борозды.

С возвратом к обычному порядку, в ущерб поискам отдаленных союзов, предпочтение отдается укреплению

36 Отделиться от материнского мира означает также отделить­ся от родни по материнской линии. Это значит, что такая церемония может осуществляться в разных вариантах, в зависимости от соот­ношения материальных и символических сил между двумя родами. Нужно было бы исследовать все возможные варианты обряда, про­водя анализ аналогичный тому, который был предпринят в отноше­нии свадебного ритуала (и в частности, соотнести их с историей отношения сил между заинтересованными группами).

456

кровного единства, отмеченного thimechreth, жертвопри­ношением «ворот года», т. е. закланием быка, кровь кото­рого орошает землю, вызывая дождь, и мясо которого де­лится между всеми членами общины. Разделение на равные части жертвенного быка превращает его в своего рода прак­тическую метафору социального корпуса, схему деления на семьи. Оно устанавливает границы группы, торжествен­но подтверждает — путем раздачи каждой семье по одной части — реальное или официальное кровное родство, ко­торое объединяет всех живущих членов (thaymats) клана (adhrum) в родню через общность происхождения hadjadith). В то же самое время это разделение устанавливает собственно политический закон такой родственной принад­лежности, а именно изономию*, неявно признаваемую са­мим фактом согласия принять участие в общей трапезе и получить на ней равную с другими часть. Тем самым оно приобретает всю полноту законодательного акта произ­водства и воспроизводства, коллективного и торжествен­ного, производного от основополагающего закона разде­ления и распределения, который учреждает группу как собственно человеческое сообщество в отличие от мира дикой природы, воплощенной в образе шакала, этого своеобразного существа вне закона. Шакал — это аноми­ческое существо, несведущее в законе, который скреплен негласной клятвой, присутствующей в сотрапезничестве (в верности клянутся, делясь лепешкой и солью). Он пита­ется падалью и доходит до того, что пожирает трупы, кото­рые обязан хоронить. Лишенный «дома», шакал воплоща­ет эту же дикость в отношении упорядоченной сексуаль­ности, вступая в противоестественный брак с верблюдицей, принадлежащей к другому виду37.

* Равенство перед законом (греч.) Прим. перев.

37 У шакала есть много общего с женщиной или, вернее, со старухой. Он обязан таскать воду. Он безнадежно кривой: «Его хвост продержали 40 дней в дуле ружья, чтобы выпрямить, однако он остал­ся таким же кривым». Шакал находится во власти сиюминутного и ненасытного желания: «Как говорил шакал, я хотел бы, чтобы вес­на длилась два года». Советник, серое преосвященство, он вечно несет в себе угрозу смуты, раздела, раздора (его называют только с помощью эвфемизма, «коротыш», или «сделанный из arkasen», поскольку он таскает падаль, напоминающую сандалии из грубой кожи жертвенного быка). Шакала также сравнивают с безбородым и безусым рыжим, который, как было показано, сеет раздор, отказы­вая на последнем суде в прощении тому, кто украл у него мотыгу.

457

Эта философия истории, которая в скрытом виде представлена в любой ритуальной практи­ке, выражена в сказке в форме мифа о происхож­дении: «Пришли как-то давным-давно звери на собрание и постановили не нападать друг на друга и жить на земле мирно. Выбрали они царем льва (...), выработали законы и наказания (...). Звери стали жить в мире. И все было бы хорошо, если бы не Шакал, советник Льва, который все нару­шил. Мастер всяческих предательств, он хотел вернуться к прежнему порядку, он сходил с ума при воспоминании о запретном сыром мясе и горячей крови (...). И этот сущий дьявол решил прибегнуть к обману и в тайне подбил всех под­данных к неповиновению» (Zellal, 1964).

Жертвоприношение быка — акт опровергнутого на­силия, призванного опровергнуть насилие, состоящее в навязывании человеческого порядка природе, плодоно­сящей, но дикой, девственнице или девушке — является совместной трапезой, коллективной клятвой, благодаря которой складывается группа, заявляющая чисто челове­ческий, т. е. мужской порядок, против ностальгии по войне всех против всех, воплощенной, в частности, в шакале и его святотатственном коварстве (thah'raymith) или в жен­щине, которая исключена и из церемонии жертвоприно­шения, и из устанавливаемого этой церемонией политичес­кого порядка. Как и природный мир, прирученное плодо­родие которого таит в себе необузданные силы дикой при­роды (которые воплощает и которыми повелевает старая колдунья), социальный порядок, рожденный из клятвы, вычленяющей собрание людей из хаоса единичных интере­сов, неотвязно преследует подавляемая ностальгия о при­родном состоянии.

Ритуал пахоты, который представляет собой кульми­национный момент сельскохозяйственного года, обязан



458

своей сложностью тому факту, что в соответствии с прин­ципиально многофункциональной логикой магической практики, которая, будучи практикой, пренебрегает стро­гой дифференциацией функций, а будучи практикой маги­ческой, стремится охватить собой все благоприятные воз­можности, задействует разные порождающие схемы, отно­сительный вес которых зависит от местных традиций, «го­родских законов», как говорил Монтень. Эти схемы, по­рожденные историей и часто увековечиваемые в целях раз­личения, несмотря на то, что в конечном итоге могут быть сведены одна к другой, все же обладают достаточной ав­тономией для производства жестов или символов, частич­но несовпадающих или, по меньшей мере, переопределяе­мых полисемических и многофункциональных38. Таким об­разом, можно видеть, словно на едином изображении, со­зданном наложением нескольких, продукты нескольких практических схем. Среди них прежде всего встречавшая­ся нам схема опровержения насилия, заложенная в пахоте или в дефлорации и затем в умерщвлении — жертвоприно­шении быка, которая в соответствии с логикой обмена да­рами (do ut des) представляет собой компенсацию насилия, совершаемого над землей. Затем схема, которая является



58 Относительная автономия логики ритуала, о которой свиде­тельствуют устойчивые формы, наблюдаемые, несмотря на клима­тические и экономические различия, в масштабе стран Магриба, не исключает вариаций, в основе которых, безусловно, лежат раз­личия в первую очередь экономических условий, и в частности, периодов трудового времени, связанных с климатом и с типом соот­ветствующей ему сельскохозяйственной культуры, например, с оп­позицией между аграриями-садоводами высокогорных областей и полеводами (в ритуальных шутках часто смеются над тем опозда­нием, с каким горцы сеют и жнут). Вторым основанием вариаций является уникальная история каждой местной структуры, замкну­той на самой себе (настолько, что, как утверждал Жермен Тийон, от деревни к деревне различаются единицы меры), которая, напо­добие обычаев, запечатленных в qanun или в узорах ковров и гли­няных изделий, утверждает и увековечивает различные продукты одних и тех же схем, и для которой смысл этого увековечения за­ключен зачастую в поисках различения (по отношению к другому клану или другой деревне).

459

изнанкой предыдущей, т. е. схема объединения, со всеми символами пары и спаривания, от пары быков до свадеб­ной лампы, а также схемы, направленные на успех объеди­нения, омужествления мужского (выстрелы и стрельба в цель) и оплодотворения женского, включая все ритуалы, связанные с плодоношением (которые замкнуты в себе, ко­гда бесплодная женщина осуществляет брачные ритуалы (Genevois, 1968, II, 26-27)). И наконец — по касательной — схема разделения и обращения статуса (обряд перехода в смысле Ван Геннепа, который совершают над невестой, покидающей родительскую семью и входящей в новую).



Ритуализация, которая делает нарушение официаль­ным, превращает его в регламентированный и одновре­менно публичный акт, выполняемый на глазах у всех, кол­лективно принимаемый и одобряемый, даже если его осу­ществление делегировано одному человеку. Таким обра­зом, она сама является самым мощным нарушением из всех, поскольку охватывает всю группу. Верование, которое всегда коллективно, складывается и легитимируется, ста­новясь публичным и официальным, утверждая и обнаружи­вая себя, вместо того чтобы скрываться, как это делает нелегитимный обряд (т. е. подчиненный, как, например, женская магия), который, скрываясь, тем самым призна­ет — как веберовский вор — легитимность как таковую и свою собственную нелегитимность. В частном случае, ко­гда необходимо узаконить нарушение39, именно группа

39 Например, совершенно не случайно информаторы уверенно говорят об узаконении (lah'lal) и о табу (h'aram), когда дело касает­ся пахоты и бракосочетания. Начать пахоту до разрешенного мо­мента (lah'lal) считается актом h'aram, направленного на получе­ние продукта h'aram. По поводу осеннего дня, называемого уит chendul, когда ветер становится поводом для различных предска­заний (Calvet, 19), информатор рассказывает, что один мудрец по имени Шендул отказался пахать, несмотря на то, что шли обильные дожди, поскольку, согласно предзнаменованиям, которые можно узнать только в этот 33-й день осени, год должен был быть плохим. Еще явственнее магический аспект проявляется в том, что носит обозначение el h'aq, «провозглашение» (например, el hq lakhrif, «провозглашение начала сбора фиников»), поскольку собрание, которое провозглашает сбор урожая, насылает проклятия на его нарушителей. В любом случае свойства социального соглашения о запрете вытекают из того, что нарушение карается штрафом (на­зываемым также el h'aq). Несмотря на то, что в случае свадьбы о lah'lal говорят лишь в связи с необходимостью указать сумму де­нег, которую жених должен передать невесте (помимо дуара и по­дарков) до свадебной трапезы, узаконивающая функция свадеб­ной церемонии обнаруживает себя во множестве деталей (напри­мер imensi lah'la). Так, сезон свадеб, как мы отмечали, открывается свадьбой между параллельными кузиной и кузеном, поскольку она больше других подходит на роль зачина, лучше всего соответствуя принципам мифологического видения мира.

460

уполномочивает саму себя делать то, что она делает по­средством работы по официализации, заключенной в при­дании некоторой практике коллективного характера и пре­вращении ее в публичную, делегированную и синхронизи­рованную.

Из этого следует, что степень легитимности (и соци­альной значимости) ритуала можно определить, исходя из формы коллективной организации, которую он принимает. Можно выделить основные ритуалы, обладающие всеоб­щей значимостью, которые собирают в одном и том же мес­те и в одно и то же время всю группу, как, например, жерт­воприношение быка (thimechreth, «ворота года», осуще­ствляемые либо в связи с похоронами, либо с вызовом дож­дя); ритуалы, исполняемые в одно и то же время, но каждой семьей в отдельности, как, например, заклание барана Аида, или ритуалы, имеющие частное значение, но испол­няемые публично, как жертвоприношение в честь дома, тока или тканья; ритуалы, которые исполняются открыто и в любое время, наподобие обрядов лечения ячменя на гла­зу; наконец, частные и секретные ритуалы, которые могут исполняться лишь тайно и в ночное время, как, например, колдовская магия. Все указывает на то, что этот симво­лизм тем более неосознан (будучи продуктом забытой исто­рии), чем более официальный и коллективный характер носят ритуалы, и тем более осознан — в силу большей инструментальности, — чем более частным и, тем самым, тайным целям эти ритуалы служат.



461

Так, обряды наслания порчи (asfel), как и ри­туалы, сопровождающие рождение, обряды пред­сказания и т. п., основываются на очень простых и ясных связях между идеями (несколько похо­жими на сказки), поскольку их логика самым не­посредственным образом выводится из их функ­ции, которую им придает управляющая схема. Например, когда речь идет о лечении подагры, qibla присыпает больной член землей (с могилы чужака), совершает обряд вращения с использо­ванием яйца и на какое-то время это яйцо закапы­вает. Затем она варит яйцо до тех пор, пока оно не треснет, и наконец совершает обряд заклания голубя, который закапывается в яму вместе с яй­цом. После совершения омовений и курения бла­говоний участники обряда оставляют использо­ванные инструменты на месте и расходятся, как только заходящее солнце коснется кромки моря. Символизм этого ритуала совершенно очевиден: разрыв, перенос, исключение, акцент на разрыве (предметы и зло отдаются ночи). То же самое можно сказать о ритуале, способствующем рос­ту зубов: голова младенца покрывается тряпкой, пекутся блины (thibuâjajin) из пшеничной крупы, во время варки которой появляющиеся пузыри моментально лопаются. Еще более прозрачны обряды предсказания, поскольку они почти не обращаются к глубокому символизму. Например, чешется ладонь правой руки — деньги получать, ладонь левой — деньги отдавать. Очень часто значение, открыто приписываемое ритуалу, либо в самой практике, либо в ответе на вопрос интер­вьюера содержит в себе глубокий смысл. Так, на­пример, говорят, что цель обряда открывания замка во время первого выхода мальчика на ры­нок — сделать его жизнь легкой. Когда женщина бросает листья тыквы туда, где ходит скот, это делается для того, чтобы тыква повсюду оставля­ла свои плоды, как скотина оставляет повсюду свои лепешки. Поскольку ставки в подобных ри­туалах невелики, они носят факультативный ха­рактер (их отправление в любом случае не при-



462

несет беды, но если их не совершать, беда может прийти) и допускают индивидуальную импро­визацию.

В целом, степень свободы меняется в зависимости от полноты коллективного участия, а также от степени ритуализации, институционализации и соотносительной с ними официализации. Однако она зависит и от положения инди­видов в официальной иерархии, которая всегда является иерархией относительно официального. Доминирующие привязаны к официальному (статусно признаваемая власть располагает к признанию и получению власти). И наобо­рот, доминируемые, т. е. в данном случае женщины, склон­ны к неофициальному или к тайному, служащему орудием борьбы против официального, доступ к которому им за­крыт. Как показывает анализ женской магии, символизм является одновременно общим кодом и орудием борьбы (что не противоречит одно другому): орудием внутренней борь­бы между женщинами и, в частности, между свекровью и невесткой, и орудием борьбы между мужчинами и женщи­нами. Точно так же, как существует официальная, мужская истина брака и практическая истина, принадлежащая жен­щинам, существует официальное, публичное, торжествен­ное, необычное применение символизма, являющееся муж­ским, и тайное, частное, стыдливое и ежедневное использо­вание символизма, которое является женским.

Институирование законных (lah'lal) периодов или мо­ментов, назначение уполномоченных-«экранов» (семья, которой поручено открывать пахоту, кладущий начало брак между кузеном и кузиной по параллельной линии), а также организация больших коллективных церемоний, ко­гда группа имеющейся у нее властью облачает себя влас­тью — таковы три аспекта одной и той же операции, осно­вополагающей для всякого легитимного ритуала (путани­ца возникает при отождествлении различия между легитим­ной и нелегитимной магией и различия между религией и магией, выступающего ставкой в социальной борьбе). Имен­но на власть, которую — путем самоосвящения — группа предоставляет самой себе, распространяя ее либо на всю



463

себя целиком, либо на одного из своих представителей, авторитетного уполномоченного, опирается имеющая ил­локутивный характер сила, которая работает во всех со­циальных ритуалах. Собственно магический характер этой насквозь социальной силы может быть сокрыт до тех пор, пока она воздействует лишь на социальный мир, разделяя и объединяя индивидов или группы с помощью границ или связей (брак) не менее магических, чем те, которые уста­навливает нож или магический узел, преобразуя социаль­ную ценность вещей (как марка у кутюрье) или лиц (как диплом об образовании). Однако магический характер этой силы полностью обнаруживает себя, когда — вследствие простодушия, доверчивости, самоуничижения, вызванно­го крайним разочарованием и отчаянием — группы стре­мятся отправлять власть, препорученную ими самим себе путем самоосвящения, лежащего в основании этой в выс­шей степени эффективной магии коллективного, за преде­лами ее действенности, т. е. распространить власть на то, что от них не зависит — на природный мир, от которого они зависят сами. Например, когда они хотят сделать из тыквы карету, наподобие того как они делают короля из сына короля или из крещеного — христианина, когда, од­ним словом, они стараются установить с вещами отноше­ния, принятые между людьми, т. е. отдавая приказы или дары, изрекая пожелания или молитвы.

При пахоте, как и при жатве, кощунственное симво­лически отрицается самим ходом этого процесса: тот, кто уполномочен открывать пахоту, «свадебный мужчина», как его иногда называют, действует в качестве уполномо­ченного группы в момент, указанный группой, чтобы осу­ществить святотатственный союз огня, неба и влажной зем­ли, лемеха, этого эквивалента грома небесного, название которого он носит (thagersa — одновременно «благосло­венный» и «страшный»; его не следует ни мыть, ни мочить в воде, ни вносить в дом в дни пахоты), и борозды40.

40 Лауст указывает, что молнию иногда называют «лемехом неба», что в Орес слово «thagersa» означает одновременно лемех и огонь неба и что «среди берберов очень распространена вера в то, что молния, ударяющая в землю, имеет форму лемеха» (удар мол­нии в землю, таким образом, практически отождествляется с закал­кой железа) (Laoust, 1920, 189). Слова, которые служат для обозна­чения плуга — thagersa (thayirza), а также saâqa или sihqa, — несом­ненно, используются в качестве эвфемизмов для обозначения уда­ряющей молнии (в отличие от зарниц). Сам плуг часто обозначает­ся словом «lmâun», которое, судя по его корню («взаимопомощь», «помогать друг другу» и коннотациям с благословением, о чем напо­минает выражение «Allah iâaunik» — приветствие, адресованное работающему человеку), также выступает в качестве эвфемизма. Тот, в кого ударит молния, считается жертвой проклятия, а если кто-то этого удара сумел избежать, должен принести в жертву быка.

464

В Сиди Аих открытие пахоты (а точнее, «вы­ход на первую пашню»), т. е. ритуальное прове­дение первой борозды, доверяется семье, называ­емой abruâ, «приносящая счастье» (abruâ означа­ет также длинный хвост быка, выбираемого для осеннего жертвоприношения, и длинное платье женщины, переносящей семена. О нем упомина­ется в заклинаниях, в которых бесконечно по­вторяется образ женщины, работающей на ого­роде: «Дай парцелле, которой коснулись подол моего платья, abrite, и подошвы моих ног, бога­тый урожай» (Genevois, 1969)). «Люди (т. е. все члены клана) выходят из дома Юсефа» (который, как еще говорят, «выходит по желанию других»). Объясняя функции этой семьи, которая также держит в руках монополию на все технические действия с применением огня или предметов, про­изведенных с его помощью (прижигание боля­чек, татуировка, заживление ран, обрезание), рассказывают, что когда-то молния попала в пар­целлу одного из ее предков, который «припаял» на лемех своего плуга кусок заточенного и зака­ленного железа, обнаруженного в месте удара молнии. Говорят также, что однажды во время грозы овца принесла на своем руне маленький серп, который «припаяли» к серпу, используе­мому для прижиганий.

Ритуалы пахоты должны также благоприятствовать такому парадоксальному единению противоположностей,

465

в котором верх временно становится женским началом: семя, обреченное на сухость и бесплодие, может вернуться к жизни лишь через погружение в плодотворную влажность. Земля, как и овца, может не плодоносить (thamazgulth), она может вернуться к бесплодию или к дикому плодоношению целины, и будущее семян полностью зависит от женской стихии, которую должен обуздать акт оплодотворения. «Ворота года» — это не тот момент, когда год начинается (год вообще не имеет начала, поскольку он есть вечное на­чинание), это — «порог», период неуверенности и надежды (при каждом удобном случае говорят: «если Богу будет угодно...»), когда все обновляется, начиная с договоров и союзов (Maury, 1939), момент вступления, когда год, на­подобие дома, который должен быть всегда открыт навстре­чу благотворным лучам солнца, открывается мужскому началу, его оплодотворяющему и наполняющему. Пахота и сев отмечают окончание движения извне вовнутрь, пус­того в полное, сухого во влажное, солнечного света в зем­ные сумерки, мужского оплодотворяющего в женское пло­дородное.

В этой связи можно вспомнить очень извест­ную сказку о Хэб-Хэб-эр-Реман. В этой истории вокруг змеи, часто лежащей на вкопанных в зем­лю кувшинах с зерном для готовки и сева, кон­центрируется вся символика плодородия, харак­терная также для свадебных ритуалов и ритуа­лов начала пахоты. Одна девушка, у которой было семь братьев и которая, таким образом, была семь раз благословенна, поскольку семь раз защищена, пала жертвой зависти своих невесток, которые заставили ее съесть семь змеиных яиц, запеченных в тесте. Живот у сестры вспухает, все думают, что она беременна, ее выгоняют. Один мудрец обнаруживает правду о содеянном зле: чтобы избавить девушку от напасти, нужно за­резать барана, зажарить его мясо и, сильно по­солив, дать ей съесть. Затем девушку подвешива­ют за ноги, так чтобы ее открытый рот оказался над водой. Змеи выходят изо рта, их убивают. Девушка выходит замуж, у нее рождается ребе-

466

нок, которого называют Хэб-Хэб-эр-Реман, «гра­натовые зерна». Она возвращается к братьям, ко­торые прощают ее, услышав всю историю и уви­дев семь змей, которых она засолила и высуши­ла. Совершенно очевидно, что для того, чтобы создать этот рассказ или расшифровать, хотя бы частично, его содержание, достаточно владеть совокупностью схем, которые задействованы в производстве любого мифа об оплодотворении. Оплодотворить означает ввести, внедрить что-либо, что разбухает или способствует разбуха­нию, принятие пищи, от которой пухнут, упо­добляется половому акту или пахоте. (В другой сказке одна бесплодная женщина вырастила змея как собственного сына, этого змея отвергает его первая жена. В ответ змей распрямляется, разду­вается и выдыхает на нее отравленное огненное пламя, которое ее пожирает и превращает в пе­пел). Но здесь речь идет о ложном оплодотворе­нии: змеи, символ мужского начала жизни, семе­ни, которое должно умереть, чтобы возродить­ся и, следовательно, символ сухого, внедряются в живот девушки в форме яиц, т. е. в женском со­стоянии, и там же — весьма некстати — возвра­щаются в мужское состояние (по ходу одного ритуала оплодотворения, сообщение о котором находим у Вестермарка, съедается сердце — муж­ская часть змей). Набухание, которое происхо­дит в результате такого оплодотворения, бес­плодно и гибельно. Отсюда вытекает и лечение. Нужно добиться того, чтобы сухое повернулось в обратном направлении, сверху вниз — для это­го достаточно простого перевертывания, — а также от внутреннего к внешнему; но этого уже нельзя достичь простой механической операци­ей. Здесь следует иссушить сухое, добавляя в него в высшей степени сухое, т. е. соль, и таким обра­зом усилить тяготение к влажному, которое при нормальном оплодотворении, зачатии или севе устремляет сухое вовне, к влажной груди жен­щины или к земле, вскрытой лемехом. Сказка за­канчивается тем, что девушка доказывает свою



467

способность рожать благодаря рождению Хэб-Хэб-эр-Ремана, «гранатовых зерен» (этого абсо­лютного символа женской плодовитости, упо­добленного животу женщины), т. е. множества мальчиков, рожденных (или готовых родиться) из плодородного живота женщины, имеющей се­мерых братьев, т. е. рожденной в свою очередь из плодовитого (мужчинами) живота. А семь змеев, засоленных и высушенных, пребывают в состоя­нии, которое в структурном отношении им пред­писано, поскольку они являются символами муж­ского семени, способного к росту и к размно­жению в соответствии с циклом вхождения во влажное с последующим выходом из сухого.

К союзу мужского и женского, сухого и влажного че­рез брак или через пахоту обращен весь перформативный символизм ритуальности, призванный обозначать, т. е. ав­торитетно утверждать единство начал, которые обрече­ны на бесплодие, пока они находятся в разъединенном, не­парном, несовершенном состоянии. Отсюда использование в ритуалах свадьбы или пахоты всего того, что символизи­рует сдвоенность, парность, спаривание, и прежде всего пары быков (thayuga или thazwij — от ezwej, «жениться», «быть женатым»), идеальной пары, поскольку бык сам по себе уже является символом и приметой процветания и пол­ноты. Того, кому поручено начинать пахоту и кого иногда зовут «стариком на свадьбе», называют также «стариком с парой быков» (amghar natyugä).

Именно бык говорит: «Там, где я лягу, не будет голода» или: «Эй, голод, выходи; заходи, сытость» (Genevois, 1968,1, 29). Вот почему вве­дение в дом новой пары быков является благо­словением, сопровождаемым ритуалами, кото­рые исполняет хозяйка дома. Перед тем как мо­лодая жена войдет в дом, она кладет на порог alemsir, баранью шкуру, на которой происходит передача молотого зерна и которая называется «воротами товаров» (bab-errazq), поскольку они приносят полноту, процветание. Хозяйка привет­ствует быков: «Добро пожаловать, счастлив-



468

цы!», — она дает им воды, гладит их, привязы­вает и отвязывает, проходит между ними. Эти традиции, записанные в Аит Хишем, имеют мно­го общих черт с обычаями, наблюдаемыми при возвращении стада в azal (Rahmani, 1936). В Ма­лой Кабилии баранья шкура заменяется на сито для бобов, а молодым не предлагают воды. Дру­гими приносящими счастье парами являются двойной колос (на одном стебле), называемый «благословенным колосом», в честь которого за­резают козла и который хранят дома; а также близнецы (по утверждению некоторых информа­торов, мать близнецов получает право при­сутствовать при заклании животных)41. Соглас­но приметам, все парное — к добру (даже если речь идет о чем-то роковом, например, о воро­нах). И наоборот, непарное, единичное, одиноч­ное, например холостяк, имеет негативный смысл, символизируя бесплодие (незамужнюю де­вушку, а также быка, которого невозможно охо­мутать, называют «afrid»).

Другой способ обозначить успешное со­итие — это обработка, которой подвергается зер­но. Согласно различным информаторам, зерно, предназначенное для посева, никогда не смеши­вается с зерном для готовки или продажи. В зер­не для посева всегда попадаются зерна последне­го сжатого снопа, иногда последнего обмолочен­ного снопа, пыль с последней сжатой парцеллы, зерна, взятые на току при обмолоте последнего снопа, или пыль, взятая из мавзолея святого (Ser­vier, 1962, 229, 253), а также соль и т. п. Поэтому семенное зерно подготавливается в соответствии с обычаями и запретами, направленными на со­хранение его свойств, и хранится дома, в ларях

41 И здесь также практический символизм не лишен двусмыс­ленности. Мать близнецов, с одной стороны, благословенна, но с другой, подозревается в колдовстве: действительно, близнецы на­водят на мысль о ненависти, т. к. в еще большей мере, чем inulban, дети-погодки, которые дерутся за грудь матери, близнецы (akniwan) завидуют друг другу и ненавидят друг друга как жены многоженца, называемые thakniwin (в единственном числе thakna), близняшки.

469

или в маленьких кувшинах, thikufiyin, установ­ленных на разделительную стену. Иначе говоря, семена приручены благодаря длительному пребы­ванию в месте, исключительно благоприятном для зачатия, где мужское вступает в союз с женским, о чем свидетельствует — в самой архитектуре дома — единство женской распорки и мужской балки, которую та поддерживает, как земля — небо42. Но наиболее полно символическое един­ство воплощено в зажженной лампе (mes'bah'), которую несут перед свадебным кортежем (Devulder, 1957; Yamina, 1953) и которая горит всю ночь в спальне новобрачных. Согласно другой традиции, эта лампа сопровождает пахаря в пер­вый день пахоты на поле, оставаясь зажженной, пока не будет засеяна первая парцелла (thamtirth).

Обычная лампа символизирует мужчину, от которого идет свет (говорят: «Мужчина — это свет, женщина—это тьма»); в настенной росписи изображение лампы, напоми­нающей букву «М», символизирует лежащую с раздвину­тыми ногами женщину и означает совокупление (Devulder, 1951). Но, как и очаг, лампа не лишена двусмысленности мужского—женского. Она — свет, идущий изнутри, муж­ское в женском, что, собственно, и воспроизводится в ри­туалах43.

42 Связь между распоркой и балкой — это связь между женщи­ной и мужчиной (загадка: «женщина поддерживает мужчину»; «ба­бушка поддерживает дедушку» и т. д.), между рабом и хозяином (загадка: «раб душит своего хозяина» (Genevois, 1955 и 1963, 21-22). Тема удушения, безусловно, отражается в поговорке «Женщи­на — враг мужчины». Отесанная балка наверху крыши, которая покоится на двух распорках, отождествляется с честью хозяина дома (перетаскивание балки превращается в церемонию, собира­ющую всех мужчин деревни, как и перенос тела во время похорон).

43 Следует отказаться от бытующего в местном сообществе воззрения, имеющего, безусловно, ученое происхождение (оно встречается также и в других традициях), на соответствие между трехчастным устройством лампы и трехчастным строением чело­века, где глина представляет собой тело, масло — чувствующую душу, nefs, а пламя — тонкую душу, ruh' (Servier, 1964, 71-72) — отказаться, в частности, потому, что растительное масло однознач­но связано с сухим, горячим, мужским.

470

В свадебную лампу, которую несет кортеж, сопровождающий невесту из ее дома в дом же­ниха, старуха, наряжающая невесту, кладет соль, мед, а также продукт, встречающийся в ритуа­лах «совпадения по месяцу» под названием «орех совпадения» (Devulder, 1957). Погасшая в дороге лампа считается плохим предзнаменованием, потому старуха пытается это предотвратить за­говором. Лампа должна гореть в течение всей первой брачной ночи, а также в последующие дни, пока не кончится масло — ее ни в коем слу­чае нельзя гасить. Мотив настенной росписи, ко­торый называют «свадебная лампа», включает в себя одновременно изображение, походящее на букву «М», квадрат и thanslith (от корня «NSL», «начинать», «порождать»). Этот мотив образо­ван двумя треугольниками, соединенными меж­ду собой острыми углами, что является «нача­лом всякого тканья и любой жизни» (Chantréaux, 1942, 219-221; Servier, 1962, 132). Что касается изоб­ражения, также называемого «свадебная лампа», где лампа покоится на двух белых треугольни­ках, изображающих яйца, то оно отсылает нас к другой свадебной лампе, называемой mes'bah thamurth, «лампа страны», описание которой я нашел в Уадхья: характерно, что фитиль прони­зывает яйцо насквозь (практический эквивалент граната или живота женщины) через два проде­ланных в нем отверстия.

Символ единства и света изнутри, лампа, обозначая также мужчину и его мужественность, является, помимо всего прочего, символом возмужания, наподобие парных выстрелов, сопровождающих невесту, и, в частности, вы­стрелов, которые мужская родня жениха, эти стражи и гаранты его мужественности, делают по мишени, выстав­ленной на их пути (этот же обычай сопровождает рождение мальчика или операцию обрезания). Рассказывают, что когда-то дети при выходе из деревни устраивали своего рода засаду на делегацию родственников жениха, сопро­вождавших невесту из родительского дома в ее новый дом.

471

Камень (женское) или сырое яйцо, символ живота женщины и ее плодовитости, укладывались в углубление насыпи или в ствол дерева, а участникам шествия предлагалось пари, удастся ли им сбить мишень. Кортеж останавливался и сто­ял до тех пор, пока кто-нибудь не задевал мишень и та не падала на землю. В случае неудачи делегация должна была пройти под вьючным седлом осла (что, как известно, явля­ется синонимом подчинения, к которому часто прибегают в домашнем противоборстве, особенно магическом). По­скольку взрослые старались не обижать (чрезмерно) пригла­шенных гостей, обычай этот постепенно стал забываться и, утратив смысл состязания чести, превратился в игру, в которой участвуют члены делегации в своей собственной деревне, т. е. внутри группы (т. к. посторонние являются простыми приглашенными), на следующий после свадьбы день, в ожидании трапезы. Собственно сексуальная симво­лика стрельбы, имеющая массу прочих значений44, особен­но явственна в обычае, согласно которому служащие ми­шенью яйца, чтобы стрелки в них не попадали, трижды «прокатывали» (сверху вниз) под платьем девушки, тем самым сохраняя их «девственность» (Rahmani, 1949); а что­бы рассеять эти чары, какой-нибудь чужой в деревне и не входящий в эскорт мужчина протыкал яйца иголкой.

Выстрелы, которые в ритуалах заклинания дождя сим­волизируют мужское окропление, могут развязать то, что связано, а потому естественным образом подразумевают запрет на завязывание узлов, противостоящее как мужско­му действию «открыть», так и женскому «быть открытым», «открыться», «раздуться». Ритуал, всегда подчиненный поиску максимальной магической выгоды, можно сказать, убивает двух зайцев одним выстрелом, играя на совпаде­нии, хорошо выраженном двусмысленностью соответству-



44 Мужчина в песнях часто называется «ружьем дома». Жен­щине, у которой только дочери, говорят: «Бедняжка, я тебя жалею, я хочу, чтобы на стенке твоего ткацкого станка висело ружье» (tasga). Слово «thamazgulth», означающее бесплодное животное или животное, у которого был выкидыш, происходит от корня zgel, «промахнуться», «мимо цели». После того как состоялась свадьба, муж выходит из спальни, стреляя в воздух.

472

ющих глаголов «открывать» и «открыться», чтобы нало­жить запрет на действия, препятствующие открытию, жен­скому — в его пассивной форме, и мужскому — в актив­ной. (Точно так же в ритуалах, направленных на лишение мужчины или женщины способности к сексуальным отно­шениям, используют схему отрезания). Молодая жена дол­жна оставаться без пояса в течение семи дней, и только на седьмой день женщина, имеющая много сыновей, завязы­вает ей пояс. Точно так же женщина, несущая зерно, не должна туго затягивать на себе пояс; она должна также носить длинное платье со шлейфом (abruâ), которое прино­сит счастье. Волосы молодой должны быть распущены в течение семи дней, так же должна распустить волосы жен­щина, которая несет зерно45. Кроме как на закрытие, запре­ты, действующие во время свадьбы или пахоты, распро­страняются на все действия по очищению и удалению: за­прещается подметать, белить дом, бриться, стричься, под­резать ногти, вступать в контакт с любыми сухими или свя­занными с сухостью вещами, например, нельзя подводить глаза басмой, красить ладони хной, также нельзя употреб­лять в пищу специи.

Акты оплодотворения, т. е. воссоздания: свадьба и пахота, — практически трактуются46 как мужские дейст­вия открытия и осеменения, призванные вызвать женское действие набухания. В ритуальном спектакле использует­ся вся доступная двусмысленность предметов или практик: с одной стороны, применяется все, что открывает (ключ, отверстие), и все, что раскрыто (распущенные волосы и поя­са, шлейф), все сладкое, легкое и белое (сахар, мед, фини-

45 Известно, что во время родов запрещено вязать всевозмож­ные узлы (скрещивать руки или ноги, делать узелки на одежде, надевать пояса, кольца и т. п.) и закрывать (двери, сундуки, замки и т. п.), одновременно рекомендуется производить противополож­ные действия.

46 Я говорю «практически трактуются как», чтобы не привно­сить в сознание агентов (говоря, например, «проживаются как» или «расцениваются как») представление, которое нужно сконструи­ровать, чтобы постичь практики, объективно направляемые прак­тической схемой, и чтобы сообщить об этом постижении.

473

ки, молоко), а с другой стороны, все, что пухнет, разбуха­ет, поднимается (блины, оладьи, зерно, турецкий горох, бобы (ufthyen)), что множественно и плотно прижато одно к другому (зерна seksu, кускуса или зерна berkukes, разбух­шего кускуса, зерна граната, инжира), все то, что полно (яйцо, орех, миндаль, гранат, инжир). При этом наиболее высоко ценятся предметы, которые совмещают в себе не­сколько подобных качеств, как, например, яйцо, символ наполненности и полноты жизни как таковых, или гранат, одновременно полный, разбухший и состоящий из множе­ства частей, о котором в загадке говорится: «амбар на ам­баре, а в середине зерно красно» (Genevois, 1963, 73). Це­лый пласт многофункционального действия, исполняемого во время пахоты и свадьбы, выражен в жесте пахаря, когда он рассекает (felleq, взрывать, колоть, дефлорировать) ле­мехом плуга гранат или яйцо.

Ритуалы, сопровождающие первую пахоту или при­ход молодой жены в ее новый дом, когда в первый раз вво­дят пару быков, дают наглядное представление о продук­тах практического чувства, которые, будучи ориентиро­ваны на реализацию множества слабо разделенных функ­ций, извлекают максимум возможного из полисемии дей­ствий и вещей, чтобы производить символические и функ­ционально переопределенные действия, направленные на устойчивое достижение поставленной цели. Сито, которое преподносят невесте на пороге дома, напоминает сито, ис­пользуемое при пахоте (Servier, 1962, 141): в него кладут зерна пшеницы, орехи, сушеный инжир, финики (символы мужской плодовитости), яйца, оладьи, гранаты. Но как мы видели в других случаях (например, в ритуалах введения в дом пары быков или ритуалах azal), практический смысл этих всегда доступных замене и двусмысленных предметов полностью раскрывается только через их использование — только тогда обнаруживается подобие ритуалов, пускай и различающихся внешне, но осуществляемых в соответствии с одними и теми же схемами и ориентированными на одни и те же функции. Так, невеста разбивает яйца о голову мула, вытирает руки о его круп, затем бросает назад содержимое

474

сита, а дети, которые, толкаясь (множество означает изо­билие), бегут вслед за нею, стараются поймать разбрасы­ваемые продукты (Genevois, 1955,49). По другой версии, в сито кладутся ветви гранатового дерева, зеркало, яйца и зерно; невеста брызгает водой позади себя и разбивает яйцо о притолоку двери, в это время свекровь обмазывает яйцом стояк ткацкого станка (Yamina, 1953). Согласно другому информатору (Аит Хишем), мать мужа расстилает перед дверью циновку на alemsir, «воротах товаров» (очевидна аналогия с ритуалом «первого входа пары быков», обеспе­чивающим полноту), она выкладывает на нее зерно и бобы (ajedjig), приготавливает яйцо и горшок с водой; невеста делает то же самое (несколькими днями позже она выбро­сит ajedjig в фонтан). Сито, которое также называют «сито обычаев» (laâwayed), кроме зерна, бобов и яиц может со­держать блины, пищу, которая разбухла, как, например, ajedjig, и которая способствует разбуханию (Boulifa, 1913). В целом же молодую жену опрыскивает qibla или мать мужа, которая также, по крайней мере в одном случае (Сиди Аих), дает невестке выпить воды (в других местах — молока) из своих ладоней, как делает отец в момент отъезда (но быва­ет также, что обрызгивает невестку свекровь); она же бро­сает назад содержимое сита (орехи, блины, крутые яйца), за исключением зерна и бобов (обещание мужской плодо­витости), она по три раза берет их в руки, целует и кладет обратно в сито (эти зерна останутся на циновке, на которой молодая будет сидеть три последующих дня, пока не зач­нет). В целом проведенный анализ вариантов указывает на свободу, обеспеченную тем, что импровизация ведется в соответствии с не сформулированными явным образом прак­тическими схемами, а не с одной эксплицитной моделью: везде обнаруживаются одни и те же предметы и действия, общим является и глобальный смысл практики, но присут­ствуют всяческие субституты — как агенты (например, qibla, «свекровь», «невеста») и предметы, так и выполняе­мые ими действия (это и предопределяет поиск [этнографа­ми] самого хорошего, наиболее полного варианта, чем ру­ководствовался и я, по крайней мере вначале). Все проис-



475

ходит так, как если бы агенты порождали наугад, посред­ством импровизации, наполовину кодифицированной мес­тными традициями, все практики, которые будто бы вы­шли из одной (или нескольких) схемы, выбранной в зависи­мости от доминирующей интенции ритуала: схема «расти и размножаться», схема «рассекать» (или «дефлорировать»), кульминацией которой является момент, когда разбивается яйцо, служившее мишенью и лежавшее в сите или на тарел­ке с хной, и которое невеста должна была раздавить ногой (Сиди Аих), наконец, схема «опрокидывать мир», с пере­шагиванием порога, не прикасаясь к нему (на спине какого-либо «магического экрана», иногда — чернокожего).

Точно так же в «пахотное сито» (agherbal elh'erth, от­куда название ритуала thagerbalt), которое приносит жена пахаря, сопровождаемая детьми, символизирующими раз­множение, в разное время дня, в зависимости от регионов (утром, когда пахарь уходит из дома, или когда он, прийдя на поле, запрягает волов, или во время обеденного переры­ва), всегда кладутся блины, сухие бобы, пшеничные зерна, гранат. Согласно обычаю, пахарь останавливает работу, кормит скот, затем встает перед волами и разбрасывает сначала зерно, затем блины, которые дети стараются пой­мать на лету, на волов, на плуг и даже на землю, что явля­ется выражением щедрости, обеспечивающей изобилие, а также жертвоприношением. Наконец, отослав детей по­дальше, он бросает гранат, который должен поймать са­мый ловкий из них. Так дети бегают от поля к полю. Со­гласно другой записи этого ритуала (Hénine, 1942), в сито кладется, помимо всего прочего, ткацкий гребень. Произ­неся несколько молитвенных слов, жена закапывает два свежих яйца в последнюю борозду, а муж вспахивает но­вую, затем останавливает и кормит волов: если волы не соприкасаются друг с другом, год будет хорошим. После того как жена закопала амулет на краю поля, участники едят содержимое сита. Из всех многочисленных вариан­тов укажем следующий: пахарь разрезает лемехом два гра­ната, несколько лепешек, оладьев, остальное раздает при­сутствующим; приношения закапываются в первую борозду.

476

Можно было бы до бесконечности приводить примеры сходства двух ритуалов: молоком обрызгивают молодую (и сопровождающий ее кортеж), которая в свою очередь сама окропляет водой или молоком свой новый дом. Точно так же хозяйка дома обрызгивает водой или молоком плуг перед тем, как его вывезут на поле, невесте дарят ключ, которым она ударяет по перемычке двери (в других случа­ях ключом проводят под одеждой невесты, когда ее наря­жают); в мешок с семенами кладется ключ, который ино­гда бросают в борозду.

Отрицание убийства и обещание воскрешения, кото­рым заканчивается ритуал жатвы, выражается здесь в от­рицании насилия, являющегося условием воскрешения зер­на47. Заклание и последующее коллективное поедание быка может быть понято как подражательное представление цик­ла зерна, которое должно умереть, чтобы накормить груп­пу — жертва тем более примечательная, что касается жи­вотного, наиболее близкого человеку, наиболее тесно свя­занного с его жизнью, его работой и особенно с его страха­ми перед неопределенностью космических ритмов (от кото­рых бык зависит и частью которых он является в той же мере, что и человек).

В день зимнего солнцестояния, когда земля, которая покоится на рогах быка, переходит с одного рога на дру­гой, делается большой шум, слышный только испуганным быкам, которые переставали бы принимать пищу и дохли бы, если бы вся семья не собиралась бы в хлеву, производя много шума и приговаривая: «Не бойтесь ничего, быки, это солнце садится». В день весеннего равноденствия, ко­гда «солнце поворачивает», а дни становятся длиннее, что­бы быки не услышали, что их рабочее время должно удли­ниться, в хлеву также устраивают шум (согласно некото-



47 Именно эту диалектику смерти и воскрешения выражает поговорка (которая сегодня часто имеет обратный смысл в связи с конфликтом поколений): «Из смерти они извлекают жизнь, из жиз­ни — смерть» (эта схема находит свое отражение в загадках: «из живого выходит мертвый», отгадка — яйцо; «живой выходит из мерт­вого», отгадка — цыпленок).

477

рым информаторам, до восхода солнца в день «готовно­сти» в конце еппауеr входят в хлев и кричат быкам на ухо: «Радуйтесь, быки, еппауеr кончился!»).

Опровергнутое убийство, жертвоприношение почти человеческого существа, посредника и медиатора между природным и человеческим мирами, чье тело трактуется как образ и субститут социального тела, пресуществляется в коллективной трапезе, которая практически реализует воскрешение из мертвых благодаря тому, что она в полной мере является практическим воплощением аксиомы «жизнь за жизнь», которая [в свое время] приводила к допустимос­ти принесения в жертву старика — самого близкого к пред­кам — в обмен на дождь и выживание группы. Этот смысл тем более выражен, что коллективная трапеза, объединяю­щая всю группу, заключает в себе и обращение к мертвым. Статус постороннего (aghrib), который не может «вызвать» никакого предка и которого не «вызовет» (asker, «ожив­лять» и «называть») никакой потомок, напоминает о при­надлежности к группе, утверждаемой посредством собра­ния и сотрапезничества, которая предполагает власть на­зывать и вызывать предков и обеспечивает уверенность быть названным и вызванным потомками48.

48 «Могила чужака» или человека без мужского потомства яв­ляется одним из мест, куда изгоняется зло. Такое место можно най­ти почти в каждой деревне: оно бывает покрыто черепками, ваза­ми, плитами, которыми это зло «придавлено». В некоторых местах (Сиди Аих) могилы чужака нет, но место с говорящим названием «Сиди Али Алгхриб» выполняет ту же функцию; в других местах рассказывают о «последней могиле». Женщины, которые хотят снять с себя сглаз (или болезнь с ребенка) приносят на эту могилу горшок, наполненный водой, и яйцо, яйцо съедается, а скорлупки и горшок оставляют на могиле: «Зло, как говорят, не вернется, как и чужак не вернулся восвояси». Чтобы «усыпить ребенка в животе матери», берется камень из очага, камень вращается вокруг пояса беременной женщины — семь раз в одну сторону, семь раз в дру­гую, — а затем закапывается в могиле чужака. Точно так же, чтобы избежать беременности, женщина берет немного шерстяной пряжи и на ночь кладет ее под подушку; на следующий день она встает очень рано и, заложив руки за спину, семь раз переступает через спящего мужа, каждый раз завязывая узелок из пряжи, затем, не оглядываясь, идет на могилу чужака и там закапывает пряжу.

478

К воскрешению мертвых через живых обра­щается любая символика и, в частности, кулинар­ная. Так, боб, ярко выраженное мужское и сухое зерно, в сочетании с костями, которые являются убежищем для души, ожидающей воскрешения, вместе с турецким горохом и пшеницей представ­ляет собой ufthyen (или ilafthayen), зерна, кото­рые размножаются, увеличиваются в объеме при варке49 и которые едят во время первой пахоты (а также накануне еппауеr и, в частности, в Achura); боб входит также в состав abisar, блюда, пред­назначенного только мужчинам; он также отно­сится к числу тех предметов, которые бросают в первую борозду. Почти прозрачный символ мерт­вых (загадка о мертвом: «я посадил боб в землю, а он не взошел» (Genevois, 1963, 10)), пищей кото­рых он является («я видел, как мертвые грызут бобы: я едва не умер»), боб предназначен нести в себе символ смерти и воскрешения, являясь высу­шенным зерном, которое, будучи помещено во влажное лоно природы в соответствии с ритуа­лами, разбухает, чтобы воскреснуть, размно­житься, и оказывается первым проявлением рас­тительной жизни весной.

В случае тканья (см. схему 5), которое, как уже давно было отмечено (Basset, 1922, 154), представляет собой структуру, совершенно гомологичную (вплоть до ее дву­смысленности) структуре сельскохозяйственного цикла, но даже более прозрачную, поскольку она сводится к двум основным временным моментам: наладке ткацкого станка, связанной с открытием пахотных работ, и снятию соткан­ного материала со станка, связанного с жатвой, — аксио­ма, управляющая всей логикой жертвоприношения, обо­значена почти явным образом.

Помимо структурной гомологии, очень боль­шое число признаков прямо указывает на соот-



49 Эти растения, которые быстро растут и обильно размножают­ся — пшеница, бобы и турецкий горох, — называются также ajedjig, с их помощью выражаются пожелания счастья и процветания («что­бы они цвели», «чтобы они плодились и размножались»).

Схема 5. Цикл женских работ





480

ветствие сельскохозяйственного цикла циклу ткацких работ: наладка станка производится, пока на осеннем небе остается молодой месяц («со­зрели финики и ежевика, а у нас нет покрывал»); верхняя рама, называемая западной (Аит Хишем), или «рамой неба» (Servier, 1962, 65), и нижняя, называемая восточной, или «рамой земли», очер­чивают пространство, аналогичное тому, кото­рое очерчивает крестьянин, начиная пахать; ткут же внутри этого пространства снизу вверх, т. е. на восток. Женщина, которая собирается ткать, воздерживается от сухой пищи, ее ужин состоит исключительно из влажной пищи — кускуса, оладьев (thighrifin) и т. д. ) (Chantréaux, 88). Множе­ство признаков указывает, что ткацкий цикл, подобно сельскохозяйственному циклу, практи­чески отождествляется с процессом рождения, т. е. воскрешения: thanslith, узор в форме тре­угольника, с которого начинают ткать и кото­рый, как было показано, входит в изображение «свадебной лампы», является символом изобилия. Рассказывают, что искусство тканья было переда­но Титем Тахиттуст, женой кузнеца из Аит Иджер, известного своими коврами; в свою очередь, ей образцом послужил фрагмент волшебной тка­ни, обнаруженной в навозе и изображавшей зме­иную шкуру, также символ воскрешения (Chant­réaux, 219).

Решающий момент опасной операции объеди­нения противоположностей и, в частности пере­крещивание нитей — порождающее erruh', «душу» (эвфемизм, обозначающий опасность), всегда по­ручается старухе, менее ценимой, но одновремен­но менее уязвимой (Chantréaux, ПО). Согласно одному информатору, вход в дом, где установ­лен ткацкий станок (т. е. рождение нового чело­века), должен быть оплачен жизнью. Чтобы от­вести эту угрозу, на пороге дома закалывают курицу, кровью обрызгивают один из стояков ткацкого станка, а саму курицу вечером съедают (можно также прополоскать в воде кусок шерстя­ной ткани, «которая не видела воды», и этой во-

481

дой смочить станок). Точно так же, как хозяин поля собственными руками вяжет последний сноп, хозяйка дома иногда должна сама снимать ткань со станка, не пользуясь при этом железными пред­метами и предварительно смочив ткань водой, как поступают с умирающими, исполняя при этом песни времени жатвы (Basset, 1963, 70); в других местах эта опасная операция поручается старухе, которая, как говорят, «перерезает гор­ло» нити с помощью ножа, предварительно смо­чив его и произнеся chahada (Basset, 1963, 70; Genevois, 1967, 71). Эти разные способы опровер­гнуть убийство и уклониться от закона взаим­ной мены жизней, закона «душу за душу», вынуждающего избегать отрезания ткани в при­сутствии мужчины, также направлены на вос­крешение, как, например, ритуалы заклинания дождя периода жатвы, которые вызывают оро­шение, призывая с небес изобильный дождь на станок, который к тому моменту возвращается, как и скошенное поле, к состоянию бесплодной сухости.

Льну и глине, натуральным продуктам, со­ответствует приблизительно один и тот же цикл. Изготовленные из земли гончарные изделия при­надлежат жизни поля, а глину собирают осенью. Но с глиной никогда не работают ни осенью, ни зимой (когда удобренная земля полна), а только весной. Сырая глина (azegzaw) медленно сохнет в темноте (сухое—влажное), пока созревает зерно (сухой период — влажный период) (Servier, 1962, 164-166). Нельзя обжигать землю, покуда она не­сет зерно, и лишь после жатвы, когда оголенная земля ничего более не производит и огонь более не угрожает иссушить зерно (период сухой— сухой), можно приступить к обжигу на откры­том воздухе (сухой—сухой). Лен, который со­бирают после окончания холодов, моют в воде с мылом в тот период, когда все открывается и на­бухает, его кипятят в горшке вместе с пшеном и бобами (ufthyen), чтобы коробочки льна разбу­хали, как зерна. Лен просыхает в то же время,

482

что и глина, т. е. в период сухой—влажный. За­тем в середине сухого периода лен веют с помо­щью орудий, также типично «сухих» и мужских, как, например, чесальный гребень, который яв­ляется символом разделения и мужской жест­кости, продуктом труда кузнеца, используемым в ритуалах посвящения в мужчины и в профи­лактических ритуалах, которые изгоняют болез­ни, случающиеся по вечерам от сырости.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   33




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет