Стереотипы



Дата11.07.2016
өлшемі270.96 Kb.
Липпман У. Общественное мнение / Пер. с англ. Т.В. Барчуновой. – М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2004. – 384 с.
Фрагменты

Глава 6. Стереотипы

Каждый из нас живет и работает на небольшом участке нашей планеты, вращается в узком кругу знакомых и из этого узкого круга знакомых лишь немногих знает достаточно близ­ко. Если происходит какое-то значимое событие, то мы, в лучшем случае, можем наблюдать определенную его фазу или аспект. То же самое можно сказать о важных участниках таких событий — людях, которые отдают приказы, составляют про­екты законов и утверждают их, равно как и об адресатах этих событий, то есть тех, кому адресованы приказы и кто заинте­ресован в заключаемых договорах и принимаемых законах. Поэтому наши мнения относятся к значительно большему пространству, более длительному времени и большему числу предметов, чем мы можем на самом деле наблюдать. Следова­тельно, мы должны реконструировать события на основании сообщений других людей и собственного воображения.

Однако следует отметить, что даже непосредственные свиде­тели события не способны объективно описать то, что наблюдали1, так как, судя по всему, очевидец привносит в описание что-то от себя, а потом представляет это как впечатление от описанного события. То есть обычно то, что выдается за объяс­нение события, в действительности является его видоизменени­ем. Лишь немногие факты целиком приходят в наше сознание извне. Большинство же, видимо, хотя бы отчасти конструируется в сознании. Воспринятое сообщение - это некий синтез позна­ющего и познаваемого, в котором роль наблюдателя всегда избирательна и обычно созидательна. Факты, которые мы видим, зависят от того, где мы находимся, и к чему привык наш глаз.

Незнакомая сцена подобна миру ребенка; это «какая-то единая, цветная, жужжащая разношерстная масса»2. Джон Дьюи описывает, как мы мыслим, неожиданно сталкиваясь с каким-то новым предметом, если это действительно новый и странный предмет. «Иностранные языки, которых мы не понимаем, всегда кажутся нечленораздельным бормотаньем, не поддающимся де­лению на отдельные группы звуков. Провинциал, оказавшийся в центре большого города; человек, обычно живущий вдали от моря и попавший на корабль; человек, не разбирающийся в спорте и сидящий на матче между двумя закоренелыми болель­щиками, сталкиваются с аналогичной проблемой. Новичку в первый день работы на фабрике представляется полной нераз­берихой хорошо организованный производственный процесс. Путешественнику, прибывшему в чужие края, все незнакомые люди другой расы кажутся на одно лицо. Если пастух распознаёт каждую овцу в своем стаде, то посторонний заметит только очень резкие различия между ними. То, что нам непонятно, представляется расплывчатыми пятнами или мельканием. Таким образом, проблема усвоения значения вещей или, иначе говоря, формирования навыка понимания является проблемой привнесения (а) определенности и различия и (б) непротиворечи­вости или стабильности значения в то, что первоначально представляется смутным и изменчивым»3.

Но характер определенности и непротиворечивости зависит от того, кто их привносит. В своем сочинении Дьюи далее показывает, насколько могут отличаться определения металла, данные обычным человеком и химиком. «Согласно определе­нию дилетанта, для металла характерны «гладкость, твердость, блеск, тяжесть... его можно ковать или растягивать, не боясь сломать; можно сделать более мягким путем нагревания и более твердым путем охлаждения; он сохраняет приданную ему форму; не разрушается под давлением». В то же время химик, вероятно, проигнорирует утилитарные и эстетические свойства металла и определит его как «любой химический элемент, который взаимодействует с кислородом, образуя оксид»4.

Для того чтобы охарактеризовать предмет, не обязательно видеть его. Обычно сначала мы даем ему определение, а потом рассматриваем. В огромном шумном многоцветии внешнего мира мы вычленяем то, что уже было определено нашей культурой. Мы воспринимаем предметы через стереотипы нашей культуры. Сколько великих людей из тех, что собрались в Париже вершить судьбы мира5, смогли увидеть Европу, а не свои представления о Европе? Если бы кто-то смог проникнуть в сознание Клемансо, то что бы он там обнаружил: образы Европы 1919 года или колоссальные наслоения стереотипных представлений, накопившихся и затвердевших за время долгого, полного конфликтами жизненного пути? Видел ли Клеман­со немцев, какими они были в 1919 году, или «типичного немца», каким его представляли с 1871 года6? Он видел такого Спичного немца в сообщениях, доходивших до него из Гер­мании, он воспринимал те и, видимо, только те факты, что соответствовали типу, существовавшему в его сознании. Если речь шла о хвастуне-юнкере, то это был подлинный немец а если говорилось о профсоюзном руководителе, который при­знавал вину империи, то это был немец не настоящий.

На Конгрессе психологов в Геттингене был проведен интересный эксперимент над толпой, скорее всего, подготовлен­ных наблюдателей,

Недалеко от того места, где заседал Конгресс, проходил празд­ник с бал-маскарадом. Вдруг дверь распахнулась, и в зал заседания ворвался клоун, а за ним — преследовавший его разъяренный негр с револьвером в руке. Они сошлись в середине зала, и началась драка. Клоун упал, негр наклонился над ним, выстрелил, а затем оба ринулись из зала. Весь инцидент длился не более двадцати секунд.

Председатель обратился к присутствующим и попросил немед­ленно написать короткое сообщение об увиденном, так как, очевидно, будет проводиться расследование происшествия. В пре­зидиум поступило сорок записок. Только в одной было допущено менее 20% ошибок в описании основных фактов. Четырнадцать содержали 20—40% ошибок; двенадцать — 40—50%, а еще три­надцать — более чем 50%. Более того, в двадцати четырех записках 10% деталей было выдумано. Десять отчетов воспроизводили ложную картину, еще шесть — достаточно правдивую. Короче говоря, четвертую часть описаний признали ложными.

Разумеется, весь этот эпизод был инсценирован и даже сфотографирован. Десять ложных описаний могут быть отнесены к категории сказок и легенд; двадцать четыре описания являются полулегендами; и только шесть примерно соответствуют требова­ниям точного свидетельства7.

Таким образом, большинство из сорока опытных наблюда­телей, добросовестно написавших отчет об эпизоде, произо­шедшем у них на глазах, увидели не то, что произошло на самом деле. Что же они увидели? Бытует мнение, что легче сказать, что на самом деле произошло, чем придумывать небылицы. Свидетели события увидели собственное стереотипное представление о драке. Все они не раз в жизни сталки­вались с образами подобных стычек, и именно эти образы мелькали у них перед глазами во время инцидента. У одного человека эти образы заняли менее 20% действительных событий, еще у тринадцати человек — более половины. У тридцати четырех из сорока наблюдателей стереотипы завладели по крайней мере десятой долей происходящего.

Один выдающийся искусствовед сказал, что «если учесть бесконечное число очертаний, которые принимает объект... и отсутствие у нас внимания и чувствительности к деталям, то вещи вряд ли обладают для нас формами и свойствами, на­столько ясными и определенными, что мы можем вызывать их в своей памяти, когда нам заблагорассудится. Потому мы вызываем в памяти стереотипные образы, которые нам одол­жило искусство»8.

На самом деле истина гораздо грубее, чем мысль, выска­занная в этом утверждении, поскольку стереотипные образы одалживаются миру не только искусством, то есть живописью, скульптурой и литературой, но и моральными кодексами, социальной философией и политической агитацией. Попро­буйте подставить в следующий отрывок из текста Беренсона слова: «политика», «бизнес» и «общество» вместо слова «ис­кусство» — и предложение сохранит свою истинность: «... по­скольку годы, потраченные на изучение всех школ в искусстве, не научили нас смотреть на мир своими собственными глаза­ми, мы имеем обыкновение отливать увиденное в формы одного-единственного знакомого нам искусства. У нас есть свой стандарт художественной реальности. Если кто-то из наших знакомых покажет нам формы и цвета, которые мы не сможем тут же привести в соответствие с собственным огра­ниченным набором форм и оттенков, мы покачаем головой, сожалея о неспособности знакомого воспроизвести вещи та­кими, какие они есть на самом деле, и обвиним его в неискренности».

Беренсон говорит о том неудовольствии, которое мы испытываем, когда «видение предметов художником отличается от нашего видения», и о сложности оценки искусства Средних веков, поскольку с тех пор «наш способ видения форм изменился тысячу раз»9. Он показывает также, как мы учились видеть в человеческой фигуре то, что видим. «Созданный Донателло и Мазаччо и санкционированный гуманистами новый канон изображения человеческой фигуры и лица... показывал правящим классам того времени тип человеческого существа, который имел значительно больше шансов победить в бою всех остальных... Хватило ли у кого-то сил и смелости сломать это новое стандартное видение и из всего хаоса вещей выбрать формы более точно выражающие реальность, чем те что были запечатлены этими гениальными людьми? Нет, не хватило. Людям пришлось волей-неволей смотреть на мир именно так, а не иначе, и видеть только запечатленные в искусстве формы и любить преподнесенные им идеалы...»10.

Поскольку мы не можем как следует понять действия других людей, пока не узнаем, что, по их мнению, они знают, то для того чтобы дать справедливую оценку, мы должны оценить не только известную им информацию, но и сознание, через кото­рое они ее отфильтровали. Ведь существующие типы, принятые образцы (patterns), стандартные варианты интерпретации пере­хватывают информацию на ее пути к сознанию. Например, американизация является, по крайней мере на поверхностном уровне, подстановкой американских стереотипов вместо европейских. Так, если крестьянин, относящийся к своему хозяину как к феодалу, а к своему работодателю — как к местному вельможе, подвергается американизации, то он привыкает смотреть на своего хозяина и работодателя в соответствии с американскими стандартами. Происходит изменение сознания, которое, по существу, в случае удачной «прививки» выливается в изменение зрительного восприятия. Его глаза видят иначе. Согласно признанию одной почтенной дамы, стереотипы иг­рают столь значительную роль, что, когда ее собственные стереотипы не задействованы, она не способна поверить, что человек человеку — брат и что все мы сотворены Богом. «На нас удивительным образом влияет одежда, которую мы носим. Одежда создает особую психологическую и социальную атмо­сферу. Можно ли надеяться на американизацию человека, настаивающего на том, что нужно одеваться у лондонского портного? Американизации способствует даже пища. Может ли сформироваться американское сознание у человека, употреб­ляющего sauerkraut11 и лимбургский сыр, или у человека, чье дыхание постоянно отдает чесноком?»12

Упомянутая выше особа вполне могла быть организатором и распорядителем зрелища под названием «Плавильный котел»13. Оно было организовано в День независимости в городке, где работало много иностранных рабочих. В центре бейсбольного парка на специальном возвышении был постав­лен огромный сделанный из дерева и полотна котел. К его краям с двух сторон вели ступени. После того как публика расселась по местам и оркестр исполнил свой номер, через один из входов на поле вошла группа людей. Она состояла из представителей всех национальностей, занятых на фабриках города. Они были одеты в национальные костюмы, пели национальные песни, танцевали национальные танцы и несли знамена всех стран Европы. Церемониймейстером был дирек­тор школы, одетый Дядей Сэмом. Он подвел их к котлу. Он указал им путь по ступеням, к краю котла и далее — внутрь сосуда. Спустя короткое время они показались опять — одетые в котелки, пальто, шляпы, жилеты, жесткие воротнички и галстуки в крапинку, распевая «Звездно-полосатый флаг».

Для режиссеров этого зрелища и, вероятно, для большин­ства его участников оно должно было продемонстрировать, как сложно устанавливать дружественные отношения между теми кто издавна живет в Америке, и вчерашними иммигрантами. Однако оказалось, что их стереотипные представления проти­воречат их общей человеческой сущности. Этот эффект хоро­шо известен людям, меняющим свое имя. Они хотят изменить себя и отношение к себе посторонних.

Безусловно, существует некоторая связь между событиями происходящими извне, и сознанием, через которое они пропус­каются, точно так же как на каком-нибудь сборище радикалов всегда присутствуют длинноволосые мужчины и коротко остри­женные женщины. Но для торопливого наблюдателя достаточно и самой поверхностной связи. Если среди публики окажутся две коротко остриженные женщины и четыре бородатых мужчины, для репортера, знающего об особенностях внешнего вида членов данного общества, это будет собрание коротко остриженных женщин и бородатых мужчин. Существует связь между нашим ^восприятием и фактами внешнего мира, но эта связь обычно носит странный характер. Человек редко смотрит на пейзаж, .если у него нет необходимости оценить, насколько данная -территория пригодна для строительства и на какие строительные участки ее можно разделить. Но он любуется пейзажами на картинах, висящих в его гостиной. Глядя на них, он привыкает думать о пейзаже как о розовом закате или о посеребренной лунным светом сельской дороге, ведущей к церкви. Предполо­жим, ему пришлось поехать в деревню. Целый день напролет он не видит ни единого пейзажа. И вот, когда день близится к концу и заходящее солнце окрашивает горизонт в розовые тона, он узнает знакомый пейзаж и вскрикивает от восторга. Но два дня спустя, вернувшись в город, он не может вспомнить увиденного и, как это ни странно, вспоминает только некоторые пейзажи со стен гостиной.

Если этот человек не был пьян, не спал или не находился в состоянии умопомрачения, то он действительно видел закат. Но он увидел и запомнил из него в основном то, чему его научило созерцание написанных маслом картин, а не то, что увидели бы и запомнили художник-импрессионист или утонченный япо­нец. А японец и художник, в свою очередь, тоже смогли бы увидеть в пейзаже в основном те детали, которые предусмотрены усвоенной ими формой, если только они не относятся к редкой категории людей, обладающих способностью показывать чело­вечеству новые способы видения. Необученный наблюдатель вычленяет из внешнего мира те знаки, которые он может распознать. Знаки являются символами идей, а идеи выполняют роль имеющейся у нас в запасе системы образов. Мы не столько видим данного человека и данный закат, сколько замечаем, что данный предмет — это человек, а данное явление — это закат, а затем переключаем внимание в основном на то, что ассоциируется в нашем сознании с этими предметами.

Это связано с экономией усилий. Ведь попытка увидеть все вещи заново и в подробностях, а не как типы и способы обобщения, утомительна, а если вы очень заняты, то она прак­тически обречена на провал. В кругу друзей и в отношениях между товарищами или соперниками не существует способов сокращения или замены в процессе индивидуализированного понимания. Те, кого мы любим и кем восхищаемся, в большин­стве своем — это мужчины и женщины, сознание которых густо населено главным образом личностями, а не типами. Эти люди знают скорее нас самих, а не классификацию, под которую нас можно подвести. Ведь даже не формулируя этого для самих себя, мы интуитивно понимаем, что построение любой классифика­ции служит какой-то, не обязательно нашей собственной, цели, что ни одну форму связи между двумя человеческими сущест­вами нельзя считать возвышенным союзом, в котором другой член союза ценен для его партнера сам по себе. Каждый контакт между двумя людьми таит в себе молчаливое согласие о том, что ни один из них не обладает личной неприкосновенностью.

Но современная жизнь полна пестроты и спешки. Кроме всего прочего, очень часто люди, связанные друг с другом жизненно важными отношениями (работодатель — наемный Работник, государственное лицо — избиратель), отделены друг от друга значительным расстоянием. И у них нет ни времени, ни возможности для близкого знакомства. Поэтому, усмотрев в ком-то человеке знакомую, свойственную определенному типу черту, мы восполняем отсутствующую информацию о нем с помощью стереотипов, содержащихся в нашем сознании. Предположим, что он агитатор. Мы либо замечаем это сами, либо узнаем из других источников. Так... Дальше... Агитатор - это человек вполне определенного сорта, и потому наш агита­тор — тоже такой. Он интеллектуал. Он плутократ. Он иностра­нец. Он — «выходец из Южной Европы». Он с Бэк-Бэй14. Он - выпускник Гарварда. Это звучит совсем иначе, чем «выпускник Йеля». Он кадровый военный. Он выпускник военной академии в Вест-Пойнте. Он сержант в отставке. Он живет в Гринвич-Вилледж15. Что еще мы о нем или о ней не знаем? Он работает в международном банке. Он с Мэйн-стрит16.

Самые тонкие и самые распространенные механизмы воз­действия — это те, что создают и поддерживают репертуар стереотипов. Нам рассказывают о мире до того, как мы его видим. Мы получаем представление о большинстве вещей до того, как непосредственно сталкиваемся с ними. И если полу­ченное нами образование не помогает четко осознать существо­вание этих предубеждений, то именно они управляют процессом восприятия. Они маркируют объекты либо как знакомые, либо как странные и необычные, усугубляя различие по этому пара­метру: слегка знакомое подается как очень близкое, а чуть-чуть странное — как абсолютно чужое. Эти различия вызываются к жизни с помощью мелких знаков, варьирующих в диапазоне от подлинных индексов до неясных аналогий. Они наводняют свежее восприятие старыми образами и проецируют на мир то, что было сокрыто в памяти. Если бы в окружающей человека среде не было никакого практически осмысленного единообра­зия, то привычка принимать сложившийся ранее образ за новое впечатление вела бы не к экономии усилий, а только к ошибкам. Но поскольку единообразие все-таки существует, то отказ от всех стереотипов в пользу абсолютно наивного подхода к опыту обеднил бы человеческую жизнь.

Большое значение имеют характер стереотипов и доверчи­вость, с которой мы их используем. А это, в конечном итоге, зависит от образцов (patterns), из которых складывается наша философия жизни. Если, согласно этой философии, мы допус­каем, мир закодирован с помощью кода, которым мы владе­ем то мы, вероятно, будем описывать мир так, как будто он управляется нашим кодом. Но если, согласно нашей философии, каждый человек - это только незначительная часть мира, а человеческий разум с помощью очень грубой сети идей улавли­вает в лучшем случае только отдельные стадии и аспекты собы­тий, то мы не станем строго придерживаться стереотипов и охотно их поменяем. При этом мы начинаем все лучше осозна­вать, когда и где возникают наши идеи, как они приходят к нам и почему мы их принимаем. В этой ситуации может оказаться очень полезной история. Она позволяет нам узнать, какие сказки, учебники, традиции, романы, пьесы, картины, фразы породили тот или иной предрассудок в сознании индивидов.

Желающие подвергнуть цензуре искусство не понимают его и недооценивают его влияния. Они, как правило, стремятся помешать другим людям увидеть то, что не санкционировано ими лично. Но в любом случае (как, например, видно из рассуждений о поэтах Платона) они смутно ощущают, что существует тенденция, согласно которой вымышленные сим­волы накладываются на реальность. Так, нет никаких сомне­ний в том, что кино конструирует образную систему, которая затем актуализируется посредством слов, прочитанных в газе­тах. В истории человечества до сих пор не было ни одной системы визуализации, подобной кино. Если флорентиец хотел представить себе святых, он мог посмотреть на фрески в соборе, написанные в соответствии с каноном, заданным во время Джотто. Если афинянин хотел представить себе богов, он шел в храм. Но количество изображенных объектов там было невелико. А на Востоке, пронизанном духом второй заповеди, изображение конкретных предметов было еще более ограниченным, и, вероятно, по этой причине способность к тактическим решениям была столь ослабленной. В то же время в западном мире за последние два века существенно выросло количество и разнообразие описаний светского харак­тера, словесных картин, повествований, иллюстрированных повествований, немого и звукового кино.

Сегодня фотографии обладают такой властью над вообра­жением, какой вчера обладало печатное слово. Они кажутся совершенно реальными. Мы думаем, что снимки являются точным изображением предметов, в которое человек не может ничего привнести, и они представляют собой легкую пищу для ума. Любое словесное описание или произведение живописи требуют напряжения памяти, пока не зафиксируются в созна­нии. А в кино весь процесс наблюдения, описания, сообщения и затем воображения был проделан за вас. Не напрягая вооб­ражения и прилагая усилия только к тому, чтобы не заснуть, вы можете наблюдать за событиями, которые изображаются для вас на экране. Смутная идея становится яркой и очевид­ной, а ваши туманные представления принимают отчетливые формы. Например, образ ку-клукс-клана оживает благодаря Гриффиту17, когда вы смотрите его фильм «Рождение нации». С исторической точки зрения образы могут быть ложными, а с моральной — порочными, но это все равно образы. И я не сомневаюсь, что любой, кто видел фильм и знает о ку-клукс-клане не больше, чем Гриффит, услышав название этой орга­низации, вспомнит белых всадников из созданного им фильма.

Поэтому, когда мы говорим о сознании группы людей, о сознании французов, милитаристском сознании или больше­вистском сознании, мы можем сильно запутаться, если не дого­воримся о том, что нужно отличать сугубо инстинктивное уст­ройство сознания от стереотипов, моделей (patterns) и формул. Эти последние играют существенную роль в построении мен­тального мира, к которому должен приспособиться формирую щийся ум и на который он должен реагировать. Когда это различие не проводится, то становятся возможными неясные рассуждения о коллективном сознании, национальной душе и психологии расы. Стереотип столь последовательно и авторитет­но передается из поколения в поколение, что кажется присущим физиологии индивида. В некоторых отношениях, отмечает Г. Уоллес, мы биологически паразитируем на нашем социальном наследии18. Но, разумеется, не существует никаких научных данных, которые позволили бы кому-то доказать, что люди рождаются с политическими привычками страны, где они появ­ляются на свет. Когда речь идет о схожих политических предпо­чтениях людей данного государства, то объяснения этого сход­ства следует искать прежде всего в принципах воспитания в детском саду и в школе, во влиянии церкви, а не в заоблачном пространстве, где обитают Групповое Сознание и Национальный Дух. До тех пор пока вы не подвергли глубокому анализу тради­цию, унаследованную от родителей, учителей, духовных лиц и ближайших родственников, грубейшей ошибкой будет припи­сать политические различия влиянию протоплазмы зародыша.

Таким образом, можно предварительно обобщить сравни­тельные различия между людьми одной категории — людьми, объединенными одинаковым образованием и опытом. Но даже эти скромные обобщения следует считать довольно рискован­ными. Ведь практически не существует двух сходных опытов или двух одинаковых детей даже в одной семье. Так, старший сын никогда не поймет, каково это быть младшим в семье. Следовательно, до тех пор, пока мы не научимся принимать во внимание различия в воспитании двух людей, мы должны воздерживаться от суждений по поводу их природных разли­чий. Точно так же, чтобы оценить плодородность двух видов почвы, мы не можем ограничиваться только сравнением полу­ченного на них урожая. Мы должны знать, откуда взяты эти образцы — с Лабрадора или из Айовы, распахивали ли их, удобряли ли их или они просто не возделывались.




Глава 7. Стереотипы как защита

Помимо экономии усилий существует еще одна причина, по которой мы так часто следуем стереотипам, в то время как могли бы придерживаться и более объективного взгляда на вещи. Системы стереотипов могут служить ядром нашей личной тра­диции, способом защиты нашего положения в обществе.

Они представляют собой упорядоченную, более или менее непротиворечивую картину мира. В ней удобно разместились наши привычки, вкусы, способности, удовольствия и надежды. Стереотипная картина мира может быть не полной, но это картина возможного мира, к которому мы приспособились. В этом мире люди и предметы занимают предназначенные им места и действуют ожидаемым образом. Мы чувствуем себя в этом мире как дома. Мы вписаны в него. Мы его составная часть. Нам известны все ходы и выходы. Здесь всё чарующе знакомо, нормально, надежно. Горы и овраги этого мира находятся там, где мы привыкли их видеть.

Чтобы вписаться в этот шаблон, нам пришлось отказаться от многого из того, что ранее представлялось привлекатель­ным. Но как только мы в него вписались, мы почувствовали себя в нем уютно, как в старых, разношенных башмаках.

Поэтому не удивительно, что любое изменение стереотипов воспринимается как атака на основы мирозданья. Это атака на основания нашего мира, и когда речь идет о серьезных вещах, то нам на самом деле не так просто допустить, что существует какое-то различие между нашим личным миром и миром вообще. Если в данном мире уважаемые нами люди оказыва­ются негодяями, а презираемые нами люди — верхом благородства, то такой мир действует на нервы. Мы видим анархию там, где привычный для нас порядок не является единствен­ным. Если кроткие и вправду должны наследовать землю; если первые будут последними; если только те, кто без греха, могут бросить камень; если только кесарю положено кесарево, — то основы самоуважения будут поколеблены у тех, кто устроил свою жизнь так, будто эти максимы неверны.

Система (pattern) стереотипов не является нейтральной. Это не просто способ замены пышного разнообразия и беспоря­дочной реальности на упорядоченное представление о ней. Не просто сокращенный и упрощенный путь восприятия. Это нечто большее. Стереотипы служат гарантией нашего самоува­жения; проецируют во внешний мир осознание нами собст­венной значимости; защищают наше положение в обществе и наши права. Следовательно, стереотипы наполнены чувства­ми, которые с ними ассоциируются. Они — бастион нашей традиции, и, укрывшись за стенами этого бастиона, мы можем чувствовать себя в безопасности.

Когда, например, в IV веке до н. э. Аристотель, наперекор растущему скептицизму, выступал в защиту рабства19, афин­ских рабов в большинстве своем было трудно отличить от свободных граждан. Зиммерн приводит любопытный отрывок из Старого Олигарха, объясняющий обращение с рабами20.

Так, рассуждает Аристотель, существуют люди — рабы по своей природе. «Ведь раб по природе — тот, кто может принад­лежать другому (потому он и принадлежит другому)...» (Поли­тика, Кн. I. Гл. II. 1225в:20)21. Таким образом, смысл этого отрывка сводится к тому, что если кто-то становится рабом, то это заложено в него природой. С логической точки зрения это рассуждение не выдерживает никакой критики, но оно и не является логическим суждением. Это стереотип или, по крайней мере, часть системы стереотипов. Остальные выводы делаются, на основе этого стереотипа. Согласно Аристотелю, рабы понимают, что такое разум {reason), но не наделены способностью им пользоваться. Он утверждает также: «...природа желает, чтобы и физическая организация свободных людей отличалась от физической организации рабов — у последних тело мощное пригодное для выполнения необходимых физических трудов свободные же люди держатся прямо и не способны к выполне­нию подобного рода работ, зато они пригодны для политической жизни» (Политика, Кн. I. Гл. II. 1225в:25-30)22.

Если мы зададимся вопросом, в чем проблема аргументации Аристотеля, мы обнаружим, что он воздвигает барьер между собой и фактами. Когда он провозгласил, что рабы являются рабами по своей природе, он тем самым оставил без ответа роковой вопрос — являются ли люди, попавшие в рабство, именно теми, кому природой предназначено быть рабами. Ведь такой вопрос может поставить под сомнение любой конкрет­ный случай рабства. А поскольку сам факт статуса раба не является в этом случае прямым доказательством рабской при­роды человека, то невозможно провести никакую проверку. Так что Аристотель совершенно исключает подобное деструк­тивное сомнение. Те, кто являются рабами, должны ими быть, Любой рабовладелец должен был смотреть на принадлежащих ему рабов как на рабов от природы (natural slaves). Наученный воспринимать их таким образом, он должен был отметить как подтверждение их рабской природы тот факт, что они занима­ются рабским трудом, обладают навыками рабского труда, а также необходимыми для этого физическими способностями.

А это классический пример стереотипа. Его отличительный признак состоит в том, что он начинает действовать еще до того, как включается разум. Эта форма восприятия накладывает спе­цифический отпечаток на данные, которые воспринимаются нашими органами чувств еще до того, как эти данные достигают рассудка. Стереотип — это нечто незыблемое, подобно синим окнам на Бикон-стрит23 или привратнику на бале-маскараде, который решает, одет ли прибывший в подобающий карнаваль­ный костюм или нет. Ничто так не сопротивляется образованию иди критике, как стереотип. Он накладывает свой отпечаток на фактические данные в момент их восприятия. Впечатления людей, возвращающихся из путешествия, интересны именно потому, что по ним можно судить об изначальном их «багаже». Если такой путешественник захватил с собой главным образом аппетит, любовь к облицованным кафелем ванным комнатам, убеждение, что пульмановский вагон — это верх удобства, а также представление о том, что необходимо давать чаевые официантам, водителям такси и парикмахерам, но ни в коем случае — кассирам и швейцарам, то его одиссея будет наполнена прекрасными обедами и обедами отвратительными, приключе­ниями в поездах, а также острой потребностью в деньгах. Если же наш путешественник относится к числу людей с более серьезными запросами, то он во время своей поездки может оказаться в исторических местах. Дотронувшись до стены зна­менитого сооружения и бегло окинув его взглядом, он уткнется в путеводитель, прочитает там каждое слово и ринется к следу­ющему историческому месту. Вернувшись домой, он привезет с собой компактное и упорядоченное представление о Европе, каждая составляющая которого будет помечена одной или двумя звездочками.

В определенной степени внешние стимулы, особенно про­изнесенные или напечатанные слова, активизируют некоторую часть системы стереотипов, так что непосредственное впечат­ление и ранее сложившееся мнение появляются в сознании одновременно. Они перемешиваются, как это происходит, когда мы смотрим на красное сквозь синие очки и видим зеленое24. Если то, на что мы смотрим, совпадает с тем, что мы ожидали увидеть, стереотип получает дополнительное под­крепление на будущее. Например, человек, который заранее полагает, что японцы хитры и коварны, и, к своему несчастью, наталкивается на двух нечестных японцев, будет и впредь считать всех японцев обманщиками.

Но допустим, опыт вступает в противоречие со стереотипом. Тогда возможен двоякий исход. Если индивид уже утратил определенную гибкость или ему в силу какой-то сильной заинтересованности крайне неудобно менять свои стереотипы он может проигнорировать это противоречие и посчитать его исключением, подтверждающим правило, или подвергнуть со­мнению свидетельские показания, или найти какую-то ошиб­ку, а затем забыть об этом событии. Но если он не утратил любопытства или способности думать, то новшество интегри­руется в уже существующую картину мира и изменяет ее. Иногда, если событие достаточно необычное и если человек чувствует его несоответствие устоявшейся схеме, — он может испытать такой шок, что потеряет доверие ко всем принятым способам видения мира и решит, что вещь никогда не оказы­вается той, какой она обычно должна быть. В крайних случаях, особенно у людей, наделенных художественным даром, может появиться страсть переворачивать с ног на голову моральную норму, превращая Иуду, Бенедикта Арнольда25 или Цезаря Борджиа в главных героев своего повествования. Роль, которую играют стереотипы, хорошо видна в немец­ких россказнях о бельгийских снайперах. Любопытно, что эти россказни были впервые опровергнуты организацией немец­ких католических священников под названием «Pax»26. Приме­чательно не то, что ходило множество историй о жестокости вражеских солдат, и не то, что немецкий народ в них охотно верил. Примечательно то, что большая группа консервативно настроенных немецких патриотов уже 16 августа 1914 года начала опровергать клеветнические россказни о врагах, хотя эта клевета играла исключительно важную роль в успокоении встревоженных умов их соотечественников. Почему иезуит­ский орден, в частности, взялся уничтожать фикцию, столь важную для боевого духа Германии?

Позвольте мне процитировать объяснение этого феномена у ван Лангенхове.
Едва немецкие подразделения вошли в Бельгию, как начали циркулировать странные слухи. Они распространялись из одного места в другое, воспроизводились прессой и затем наполнили всю Германию. Говорили, что бельгийцы, подстрекаемые духовенст­вом, весьма враждебно настроены против немцев. Они веролом­но нападают на немногочисленные отряды; указывают на места расположения войск противника; старики и даже дети учиняют страшные зверства над ранеными и беззащитными немецкими солдатами, выкалывая им глаза, отрезая пальцы, носы и уши; а священники со своих кафедр призывают народ совершать эти преступления, обещая за это награду в Царствии Небесном, и даме руководят подобными варварскими деяниями.

Общественность доверчиво внимала этим историям. Высшее руководство страны воспринимало их без малейшего сомнения и даже подтвердило их...

Общественное мнение Германии было возбуждено. Люди негодо­вали в особенности против священников, ответственных за варварство, приписывавшееся бельгийцам... В силу естественного переключения ненависть, предметом которой стали священники, была направлена немцами против католического духовенства в целом. Протестанты позволили старым религиозным распрям ожить в их сознании и вклю­чились в антикатолические выступления. Началась новая Kulfurkampf27

Католики не замедлили отреагировать на эти враждебные выпады ответными действиями (курсив мой. — В. Л.)28 .
Не исключено, что действительно были произведены снай­перские выстрелы. Невероятно, чтобы каждый возмущенный бельгиец бросался в библиотеку за томом международного права и выяснял, законно ли выстрелить в бесчеловечного нарушителя общественного порядка, топающего тяжелыми сапогами по ули­цам его родного города. Было бы не менее странно, если бы войска, никогда не подвергавшиеся обстрелу, не принимали бы во внимание любую выпущенную по ним пулю, во-первых, в силу причиненного ущерба, а во-вторых, в силу нарушения правил Kriegspiel29, которая к тому времени составляла их единст­венный опыт войны. Возможно, самые чувствительные из них туг же убедили себя в том, что люди, которым они причиняют столько зла, этого заслуживают- Так, вероятно, складывалась легенда, до тех пор пока она не достигла ушей цензоров и пропагандистов, которые, независимо от того, верили они в нее или нет, оценили ее и ознакомили с ней немецких граждан. Последних также не слишком огорчило известие, что люди, над которыми они совершали насилие, были недо-человеками. И, кроме того, поскольку источником легенды были их герои, немцы проявили бы отсутствие патриотизма, не поверив в нее.

Но никакая проверка и никакой контроль невозможны там, где столь большое пространство отдано на откуп воображению. Ведь реальное место действия скрыто дымом войны. Легенда о свирепых бельгийских священниках открыла шлюзы пото­кам старой ненависти. А в сознании большинства патриоти­чески настроенных немцев-протестантов, особенно принадле­жавших к высшим классам, картина побед Бисмарка включала длительную ссору с римско-католической церковью. По ассо­циации бельгийские священники стали священниками вооб­ще, а ненависть к бельгийцам была перенесена на всех като­лических священников. Нечто подобное произошло с рядом американцев, которые из-за стресса, связанного с войной, создали объект ненависти, который включал как внешних врагов, так и всех противников внутри страны. Против этого синтетического врага — варваров в Германии и варваров внут­ри страны — они направили всю бушевавшую в них ненависть.



Сопротивление католических священников распространению рассказов о зверствах носило, разумеется, оборонительный харак­тер. Оно было направлено против тех конкретных фикций, кото­рые возбудили ненависть по отношению ко всем католикам, а не только по отношению к бельгийским католикам. «Informations Pax», сообщает ван Лангенхове, вынесло только церковное опре­деление, «сосредоточившись исключительно на предосудительных действиях, приписывавшихся священникам». Стоит задуматься, как жилось в империи Бисмарка католикам? И существовала ли какая-то связь между этой проблемой и тем фактом, что выдаю­щимся немецким политиком, который во время заключения пере­мирия был готов подписать смертный приговор империи, был Эрцбергер, лидер центристской католической партии30.


1 Ср., напр.: Locard E. L'Enquete Criminelle et les Methodes Scientifiques. Paris, Flammarion, 1920. За последнее время было собрано огромное ко­личество интересного материала о надежности свидетельских показаний, из которого следует, как отмечено в прекрасной рецензии на книгу доктора Локара («The Times» (London) / Literary Supplement. 1921, August), что достоверность показаний зависит от типа свидетелей и событий, а также от типа восприятия. Так, оказывается, что мало надежны осязатель­ные, обонятельные и вкусовые восприятия. Слух человека ненадежен в оценке источника и направления звука. А когда человек слушает разговор других людей, то «слова, которые не слышит, он добросовестно рекон­струирует. Пропущенные слова он замещает такими, которые соответст­вуют его представлению о содержании разговора». Даже зрительные вос­приятия могут быть ошибочными, как это происходит при идентификации, узнавании, оценке расстояния или количества, например при оценке размера толпы. Если человека специально не обучали, то чувство времени у него также зависит от обстоятельств. Все эти дефекты восприятия осложняются проделками памяти и исключительно творческим характером воображения. (См. также: Sherington Ch.S. The Integrative Action of the Nervous System. New York: C. Scribner's Sons, 1906. P. 318-327). Профессор Г.Мюнстерберг в зрелые годы написал об этом популярную книгу «О взгляде свидетеля».

2 James W. Principles of Psychology. V.I. P. 488.

3 Dewey j. How We Think. London: Heath, 1909. P. 121.

4 Ibid. p. 133.

5Речь идет о Парижской мирной конференции 1919—1920 годов, созванной ранами-победительницами в Первой мировой войне. — Прим. пер.

6 1871 год - год окончания франко-прусской войны. — Прим. ред.

7 Gennep von A. La formation des legendes. Paris; Flammarion, 1910. P. 158—159. Цит. по: Langenhove van F. The Growth of a Legend; a study based upon the German accounts of francstireurs and «atrocities» in Belgium. New York & London, G.P. Putnam's sons, 1916. P. 120—122.


8 Berenson В. The Central Italian Painters of the Renaissance. New York: Putnam, 1897. P. 60 et al.

9 Ср. также комм. Беренсона к «Dante's Visual Images, and His Early lllu5' trators» в его работе «The Study and Criticism of Italian Art» (First Series. London: Bell, 1901—1916): «Мы не можем не одеть Вергилия как римлянина, не придать ему «классический профиль» и соответствующую его статусу колесницу. Однако дантов визуальный образ Вергилия, вероятно, был не менее средневековым и не более укорененным в критической реконструкции античности, чем его представление о римском поэте в целом. Иллюстраторы XIV века рисовали Вергилия похожим на средневекового ученого, одетого в римскую тогу, и нет оснований полагать, что у Данте был иной визуальный образ Вергилия» (Р. 13).

10 Berenson В. Ор. cit. P. 66-67.

11 Sauerkraut - немецкое национальное блюдо из капусты (нем.). — Прим. пер.

12 Цит. по ст. Bierstadt Е.Н. Ц New Republic, June 1, 1921. P.2l. (Название статьи установить не удалось — Науч. ред.)

13 Плавильный котел (melting pot) — метафора, служащая для наименования процесса этнической ассимиляции. — Прим. пер.

14 Бэк-Бэй (Back Bay) — престижный район Бостона. — Прим. ред.

15 Гринвич-Вилледж (Greenwich Village) — район Нью-Йорка. — Прим. ред.

16 Мэйн-стрит (Main Street) — дословно «Главная улица» - традиционное название центральной улицы в американских городах. Здесь возможна аллюзия на роман С. Льюиса «Главная улица» (см. прим. 1 на с. 36). — Прим. ред.

17 Гриффит Дейвид Уорк (1875—1948) — американский кинорежиссер, пио­нер звукового кино. Речь идет о его фильме «The Birth of a Nation», вышедшем на экраны в 1915 году и оцененном критиками как новатор­ский с точки зрения развития кинематографа и одновременно как расистский по содержанию. — Прим. пер.

18 Wallas G. Our Social Heritage. New Haven: Yale University Press, 1921. P. 17.

19 Аристотель. Политика. Соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1984. Т. 4. Кн. I, Гл. 5. — Прим. пер.

20 Zimmem A.E. Greek Commonwealth. Oxford: Clarendon Pr., 1911. P. 383.

21 Аристотель. Там же. С. 383. — Прим. пер.

22 Там же. С. 384. - Прим. пер.

23 Бикон-стрит (Beacon street) -— фешенебельная улица в аристократическом квартале Бэк-Бэй в Бостоне. — Прим. ред.

24 Липпман, вероятно, ошибся — при смешении синего с красным должен получиться не зеленый, а фиолетовый. — Прим. ред.

25 Арнольд Бенедикт (1741—1801) — участник Американской революции, впоследствии переметнувшийся на сторону англичан и умерший в Лон­доне. Поэтому его имя в США служит синонимом предательства (см.: Britannica CD). — Прим. пер.

26 Langenhove van F. Op. cit. Автор этой книги — бельгийский социолог.

27 Kulturkampf — война культур (нем.). — Прим. пер.

28 Langenhove van F. Op. cit. P. 5—7.

29 Kriegspiel — игра в войну (нем.). — Прим. пер.

30 Маттиас Эрцбергер был убит в 1921 году представителями националисти­чески настроенных слоев. — Прим. пер.



Достарыңызбен бөлісу:




©dereksiz.org 2020
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет