Дмитрий Львович Медведев Черчилль: быть лидером



жүктеу 5.65 Mb.
бет18/25
Дата16.06.2016
өлшемі5.65 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   25
...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «Эффективные подчиненные не ждут, пока создадут условия для их роста. Вместо этого они сами создают возможности для своего развития и раскрывают свой потенциал».

Профессор Ричард Л. Дафт

Карьерный рост

Причина, почему эффективные служащие, деятельность которых ориентирована на результат и постоянное расширение диапазона рассматриваемых ими вопросов, чаще и быстрее других продвигаются по карьерной лестнице, проста – они быстрее достигают той стадии, когда им становится тесно в ограниченных рамках занимаемой должности. Они чувствуют, что их нынешняя деятельность не содержит элемент новизны и не приносит им удовлетворения. Они начинают ясно ощущать, что достигли своей планки и самое время продвигаться дальше, наверх. И когда этот момент настает, удержать их практически невозможно.



...

ИСКУССТВО УПРАВЛЕНИЯ: Эффективные служащие чувствуют, что их нынешняя деятельность не содержит элемент новизны и не приносит им удовлетворения. Они начинают ясно ощущать, что достигли своей планки и самое время продвигаться дальше, наверх.

Уинстон Черчилль достиг потолка (первого в своей жизни) меньше чем через два года после назначения в Министерство по делам колоний.

Во время путешествия по Восточной Африке в октябре 1907 года он стал проигрывать сценарии возможного повышения, все более склоняясь к тому, чтобы войти в состав кабинета, сохранив за собой пост заместителя министра по делам колоний.

«Это подойдет мне наилучшим образом, – делился амбициозный политик со своей матерью. – Я опасаюсь лишь за лорда Элджина, положению которого не позавидуешь. Он такой застенчивый и скромный» [985] .

Размышления Черчилля подпитывала ситуация. В начале 1908 года резко ухудшилось состояние здоровья премьер-министра Генри Кэмпбелла-Баннермана. «Его уход со сцены будет связан с большими переменами», – заявил подопечный лорда Элджина и не ошибся [986] . Третьего марта, после визита к своему первому министру на Даунинг-стрит, король Эдуард VII пригласил в Букингемский дворец канцлера Казначейства, второго человека в Либеральной партии (а значит, первого претендента на премьерство) Герберта Генри Асквита. Содержание беседы двух достопочтенных джентльменов теперь уже не секрет – состав будущего правительства. Среди прочих обсуждалась и кандидатура молодого 33-летнего политика Уинстона Черчилля.

Эдуард VII отказался поддержать выдвижение заместителя министра по делам колоний, сославшись на прецедент. Его мать, королева Виктория, в свое время уже накладывала вето на предложение премьер-министра Арчибальда Розбери ввести в состав кабинета заместителя министра иностранных дел Эдварда Грея.

Асквит заметил, что Черчилль несомненно обладает всеми качествами, чтобы войти в кабинет. С этим монарх спорить не стал. По словам будущего премьера, «король очень тепло отозвался об Уинстоне, похвалил его и предложил ему подождать, пока не освободится какое-нибудь место» [987] .

В свете намечавшихся перемен перед Черчиллем открывались четыре возможности – возглавить Министерство по делам колоний, Адмиралтейство, орган местного самоуправления и Министерство торговли.

Сам Уинстон отдавал предпочтение родному Министерству по делам колоний.

« Я знаю (выделено в оригинале. – Д. М .) это ведомство, – объяснял он. – За прошедшие два года практически все принятые в министерстве решения, носящие конструктивный характер, а также вся парламентская активность стали результатом моей деятельности. Меня многое связывает с этим ведомством, а также мной начата реализация многих планов».

Кроме того, Черчилль рассчитывал помочь текстильной промышленности – представители которой составляли большинство в его избирательном округе в северозападном Манчестере, – построив железную дорогу между «хлопковыми» областями в Восточной и Западной Африке.

В качестве последнего аргумента Уинстон привел «личные связи, от которых сильно зависит слаженная работа министерства».

«Мне посчастливилось установить множество полезных контактов в различных кругах, на повторное налаживание которых у другого уйдет много времени» [988] .

К предложению возглавить Военно-морское министерство Черчилль отнесся на удивление индифферентно, по всей видимости не распознав до конца всех возможностей, которые открывались перед первым лордом. Свой отказ он объяснил тем, что Адмиралтейство возглавляет лорд Твидмаут, который приходился ему не только дядей [989] , но и «дорогим другом» [990] .

Совсем иначе обстояло с органом местного управления – своеобразным ведомством, включенным в состав британского правительства после принятия в 1871 году Закона об органе местного самоуправления и просуществовавшим до 1919 года. По словам молодого политика, «во всем правительстве не было места более трудоемкого, более беспокойного, более неблагодарного, более занятого всевозможными пустякам, более переполненного неразрешимыми трудностями».

В организационном словаре должность главы органа местного самоуправления можно сравнить с «плавучим гробом». Этот термин впервые ввели британские моряки, используя его для обозначения судна, которое не подлежало восстановлению или ремонту. Применимо к теории управления «плавучий гроб» означает «должности, которые регулярно топят даже самых способных работников» [991] .

«Я лучше продолжу служить под началом лорда Элджина в Министерстве по делам колоний и останусь без места в кабинете министров, чем перейду работать в местное самоуправление», – заявил Черчилль Асквиту [992] .

В конце марта 1908 года врачи убедили 72-летнего премьер-министра, что его физическое состояние не позволяет продолжать работу и ему необходимо оставить пост. Третьего апреля Кэмпбелл-Баннерман передал прошение об отставке королю. Эдуард VII в этот момент находился на юго-западе Франции, в городке Биарриц, который так полюбился ему после визита 1906 года. Для наших читателей этот курорт, возможно, будет интересен тем, что на его территории располагалась вилла Федора Шаляпина, а в одном из местных отелей – «Виктория» – в сентябре 1897 года проживал Антон Павлович Чехов. Также в Биарриц частенько наведывался Дмитрий Набоков вместе с супругой и сыном Владимиром, будущим великим писателем.

В апреле 1908 года для торжественной церемонии «целовать ручки» в Биарриц направился Герберт Асквит (первый и единственный эпизод в многолетней истории Соединенного Королевства, когда глава правительства для этих целей покидал пределы Туманного Альбиона). Восьмого апреля 1908 года Асквит возглавил кабинет. В тот же день из своего номера в отеле Palais он написал Черчиллю, предложив ему пост министра торговли.

«Я с огромным удовольствием буду приветствовать Ваше вступление в кабинет, как по общественным, так и по личным соображениям», – отметил премьер [993] .

Черчилль был готов к новому назначению [994] . Спустя два дня он отправил ответное послание, в котором указал, что «принимает предложение возглавить Министерство торговли, которое Вы сделали мне, оказав тем самым большую честь» [995] .

При этом он умолчал о том, что еще за несколько месяцев до формирования нового правительства, во время своего африканского путешествия, начал активно изучать проблемы, связанные с созданием бирж труда, а также тематику страхования по болезни и безработице. Молодой политик тщательно анализировал немецкий опыт решения злободневных социальных вопросов. Также он консультировался со специалистами о возможностях создании «системы государственных гарантий, которая смогла бы объ единить в себе достоинства английской и немецкой системы» [996] . Подобное поведение весьма характерно для эффективных сотрудников (подчиненных).

Вступив в должность, Черчилль активно взялся за решение вопросов, которые ему были в новинку. За время работы в Министерстве торговли он сделает многое. Однако все достигнутое нисколько не преуменьшает того простого факта, что новая должность была превосходной возможностью для приобретения дополнительного опыта, налаживания новых связей, расширения кругозора. Все это могло пригодиться в будущем.

Черчилль прекрасно понимал это, как, впрочем, и его куда более опытные коллеги. В частности, министр по делам Индии 70-летний Джон Морли сказал по случаю нового назначения:

«Министерство торговли заставит тебя соприкоснуться с величайшими имперскими вопросами. Но для тебя, в этот период твоей жизни, само министерство еще не все, оно значит гораздо меньше, чем приобретение и накопление влияния, авторитета и власти в кабинете» [997] .

Активности Черчиллю было не занимать. За двадцать два месяца, что он возглавлял указанное министерство, им было принято больше решений и запущено больше проектов, чем его предшественником за двадцать восемь месяцев работы. А предшественник Черчилля также не отличался пассивностью и личностью был далеко не ординарной. Речь идет о будущем премьер-министре Дэвиде Ллойд Джордже.

Следуя уже сформировавшемуся стилю лидера, Черчилль не ограничивал свою деятельность одними лишь проблемами подотчетного ему ведомства. Если у него возникала хотя бы малейшая возможность влезть в какую-нибудь проблему, имеющую самое отдаленное отношение к его зоне ответственности, он всегда этим пользовался. Так, например, министр торговли поддержал канцлера Казначейства Дэвида Ллойд Джорджа в борьбе против предложений Адмиралтейства о строительстве шести судов нового класса, известных как дредноуты ( Dreadnought, букв. – «неустрашимый»). Новое чудо военно-морской техники было оснащено десятью 12-дюймовыми пушками в пяти башнях. Бортовой залп дредноута равнялся залпу двух обычных броненосцев, а при стрельбе с носа – трем кораблям. Не менее впечатляющей выглядела и скорость – двадцать два узла вместо общепринятых семнадцати. Появление дредноутов должно было стать достойным ответом «владычицы морей» амбициозной программе Альфреда фон Тирпица, военно-морского министра Германии.

...

ЛИДЕРСТВО ПО ЧЕРЧИЛЛЮ: Черчилль не ограничивал свою деятельность одними лишь проблемами подотчетного ему ведомства. Если у него возникала хотя бы малейшая возможность влезть в какую-нибудь проблему, имеющую самое отдаленное отношение к его зоне ответственности, он всегда этим пользовался.

Требование Адмиралтейства о спуске на воду шести судов нового класса было в штыки встречено «экономистами». Последние получили свое прозвище не за увлечение экономикой как наукой, а за призывы экономить средства из государственного бюджета. По мнению министра финансов Ллойд Джорджа, страна не могла позволить себе такую роскошь, как шесть дредноутов. Максимум – четыре судна. Разделяя его точку зрения, наш герой вступил в бой. Он написал главе Адмиралтейства Реджинальду Маккене подробнейший документ объемом в две тысячи слов, в котором привел тщательный анализ расход ной части новой военно-морской программы, принятой в Германии [998] .

«За все мои годы работы в кабинете я еще никогда не видел, чтобы один министр составлял столь детальную и продуманную бумагу на предложения его коллеги, сферы ответственности которых даже не пересекались», – признается Рой Дженкинс [999] .

Маккена был вынужден ответить не менее детализированным документом, разбитым на два столбца: в правом – доводы министра торговли, в левом – его собственные контраргументы [1000] .

В конечном счете противостояние «экономистов» и «алармистов» (именно так прозвали британских политиков, ратовавших за гонку вооружений с Германией) закончилось необычным решением: выделить средства на постройку четырех дредноутов немедленно и еще четырех – по мере необходимости. Принимая во внимание эскалирующий характер гонки вооружений, появление подобной необходимости ждать оставалось недолго. «„Экономисты“ говорили о не менее четырех дредноутах, „алармисты“ – о не менее шести, – язвили противники гонки вооружения. – В итоге договорились о восьми» [1001] . Заметим к слову, что именно на восьми дредноутах настаивал адмирал Фишер, популяризуя свои идеи в лозунге « We want eight, we won’t wait! » [1002] [1003] .

Активность Черчилля не прошла даром, и назначение его на новую должность было лишь вопросом времени. Время пришло в начале 1910 года, когда в Великобритании состоялись всеобщие выборы, по результатам которых (в случае победы Либеральной партии, в чем Черчилль не сомневался) предполагалось, что Асквит произведет перестановки в кабинете.

Привыкший решать проблемы до их возникновения, а к ответственным событиям своей жизни готовиться заранее, Черчилль стал зондировать почву о своем перемещении еще до начала всеобщих выборов. В декабре 1909 года к нему поступила информация о предполагаемом переводе на пост главы ненавистного органа местного самоуправления. Черчилль тут же связался с опытнейшим Джоном Морли, с которым, несмотря на двукратную разницу в возрасте, у него установились очень теплые отношения. Наш герой признался: «Я пишу Вам, потому что мне не к кому больше обратиться на этот счет». Он подтвердил свой категоричный отказ возглавить это «самое трудоемкое, беспокойное, неблагодарное» ведомство. Зато теперь молодой политик, заинтересовавшись проблемами развития военно-морского флота, был бы не против возглавить Адмиралтейство.

«Два года назад я до конца не осознал, какую огромную роль играют военные вопросы во внутренней жизни либерального кабинета, – писал Черчилль. – Я очень сожалею, что упустил тогда эту возможность» [1004] .

В конце января 1910 года, в самый разгар всеобщих выборов, проходивших на территории Великобритании с 15 января по 10 февраля 1910 года, Джон Морли поделился со своим молодым другом последними новостями о предполагаемых кадровых перестановках. Ричард Бардон Халдейн, военный министр, сообщил ему в конфиденциальной беседе, что смена первого лорда Адмиралтейства не представляется возможной без проявления к Реджинальду Маккене неуважения. «Но если ты, Уинстон, решишь пойти в Министерство внутренних дел, вне всяких сомнений, оно будет в твоем распоряжении», – заметил Морли [1005] .

Первого февраля с Черчиллем связался Герберт Асквит. Поблагодарив коллегу за работу во время избирательной кампании («Ваши речи, от первой до последней, заслуживают самой высокой оценки, они станут достоянием истории»), премьер предложил ему «самый щекотливый и трудный пост: главы Министерства по делам Ирландии» [1006] .

Черчилль ответил вежливым отказом. Подчеркнув, что он «очень растроган тем признанием моих личных заслуг, которое Вы сделали мне, пред ложив в сложившихся обстоятельствах этот пост», наш герой тем не менее твердо дал понять, что ведомство, связанное с «ответственностью за ирландскую администрацию», его «сейчас не привлекает».

«Если Вы позволите высказать мне свою точку зрения, я полагаю, что министрам следует занимать посты исходя из степени их влияния в стране», – начал Черчилль дипломатично и издалека, но в конце концов изложил пожелание возглавить Адмиралтейство (с припиской «если это место будет свободным») или Министерство внутренних дел. Отдавая себе отчет в огромной важности этого письма, Черчилль дважды переписывал его, прежде чем направить премьер-министру [1007] .

Асквит отнесся к письму с пониманием, предложив своему коллеге пост министра внутренних дел. На тот момент Черчиллю было всего тридцать пять лет, что делало его самым молодым главой МВД со времен Роберта Пиля, занявшего аналогичную позицию в 1822 году в возрасте тридцати трех лет [1008] . Не менее важным для нашего героя было и то, что новое назначение представляло собой безусловное продвижение по службе. Руководитель МВД входил в четверку так называемых главных должностей [1009] , что делало Черчилля одним из влиятельнейших политиков современности.

Наш герой с головой окунулся в проблемы нового ведомства. Аналогично опыту работы в предыдущих министерствах, он старался мыслить системно, постоянно расширяя свой кругозор и сферу ответственности. Изрядно поднаторев в вопросах социальной политики, Черчилль занялся (новой для себя) тематикой, связанной с национальной безопасностью. Причиной резкой перемены сферы деятельности стал международный конфликт, разгоревшийся летом 1911 года и вошедший в мировую историю под названием Агадирский кризис.

Агадирский кризис – один из самых комичных эпизодов в дипломатии XX века, за которым могли стоять совсем не комичные последствия. Все началось в апреле 1911 года с восстания, вспыхнувшего в окрестностях столицы Марокко – Фесе. Под предлогом защиты французских граждан от нападения берберов Франция ввела в город войска, чем недвусмысленно дала понять мировому сообществу, и в первую очередь Германии, что отныне Марокко переходит под власть галлов. Эти два государства уже спорили относительно контроля над султанатом Марокко в 1905 году. Во время Альхесирасской конференции, проходившей в Испании с 15 января по 7 апреля 1906 года и ознаменовавшей дипломатическое поражение Германии, было принято решение о провозглашении независимости султаната. Теперь, с вводом войск в Фес, французы нанесли своему восточному соседу повторное оскорбление, которое те сносить отказались.

Для защиты своих подданных Германия решила ввести в расположенный на юго-западе Марокко порт Агадир свой флот. Однако с реализацией этих планов возникли две сложности. Первая из них была связана с тем, что военно-морского флота как такового вблизи северного побережья Африки у Германии не имелось. Исключение составляла канонерская лодка «Пантера» с ее 130 членами команды, включая музыкантов военно-духового оркестра. В связи с тем что ничего другого флот фон Тирпица предложить не мог, «Пантере» пришлось взять на себя роль защитника немецких граждан, а также обозначить военно-морское присутствие кайзеровской Германии в Марокко.

Вторая проблема была намного сложнее и нелепее, однако, как показало дальнейшее развитие событий, решение ей все-таки нашлось. Правда, такое же нелепое, как и сама проблема. Дело заключалось в том, что в Агадире… не имелось ни одного немецкого подданного, поэтому и защищать от расправы местных жителей было некого. В срочном порядке некоему сотруднику гамбургской компании герру Виллбургу, который на тот момент ближе всех находился к Агадиру, дали четкое предписание явиться в порт и проследовать на военно-морское судно, прибывшее для его спасения.

«Пантера» вошла в Агадир 1 июля 1911 года. Немецкие газеты тут же окрестили это действо гордым Panthersprung – «Прыжок „Пантеры“». Однако, к огромному удивлению матросов, вместо толп ищущих спасения подданных Вильгельма II их взору предстали мирные песчаные пляжи. Даже герр Виллбург и тот не успел к назначенной дате. Жара оказалось настолько изматывающей, что бедняга задержался в пути на два дня, а по прибытии 3 июля в Агадир, вместо того чтобы направиться на канонерку, прибывшую для его спасения, предпочел поспать. Только на следующее утро он предстал перед командой «Пантеры», не слишком довольный ни своим «спасением», ни вояжем, который ему пришлось ради этого совершить.

Все эти перипетии – хорошая основа для пьесы, если бы не одно «но». Описанные события вполне могли привести к военному противостоянию между державами и стать причиной жертв миллионов людей. Угроза конфликта обрела еще более реальные очертания, когда после «Прыжка „Пантеры“» Францию поддержала Великобритания, заявив, что введет свой флот в Средиземное море, если Германия не одумается. Свою поддержку высказала и Россия.

К счастью, на этот раз мирового конфликта удалось избежать: дипломатия восторжествовала, и стороны разошлись полюбовно. Франция получила протекторат над Марокко, а Германия расширила свои колониальные владения в Конго.

В рамках нашего исследования Агадирский кризис интересен в первую очередь тем, что привлек внимание Черчилля, который, по его же собственному признанию, именно после событий в Марокко впервые серьезно увлекся вопросами национальной безопасности и хитросплетениями европейской политики.

В частности, Черчилль с удивлением обнаружил, что в сферу ответственности его ведомства входит охрана складов со стратегически важными запасами угля. Склады эти формально охранялись силами нескольких местных констеблей. Столь безалаберное отношение Черчилля, разумеется, не устроило. По его личному распоряжению охрана была усилена в несколько раз.

Внимание главы МВД снова привлекли вопросы, которые напрямую не входили в его непосредственные обязанности. Среди них: готов ли военно-морской флот Его Величества – как, впрочем, и само Адмиралтейство – к возможному противостоянию? Ответ был неутешительным, что вызвало бурную реакцию Черчилля, весьма характерную для его активного нрава.

Тридцатого августа 1911 года Черчилль связался с главой Форин-офиса сэром Эдвардом Греем:

«Вероятно, пришло время решительных действий. Прошу рассмотреть следующие шаги, если переговоры относительно Марокко не увенчаются успехом – предложить Франции и России тройственный союз для гарантии независимости Бельгии, Голландии и Дании».

Далее министр внутренних дел поделился соображениями о совместном использовании британской, французской и бельгийской армий и о стратегических пунктах, которые следовало захватить. Также Черчилль осудил предложение Адмиралтейства о «ближней» блокаде [1010] . По его мнению, флот следовало передислоцировать на север, на военно-морскую базу Скапа-Флоу [1011] .

На следующий день Черчилль связался с министром финансов Дэвидом Ллойд Джорджем. Он хотел узнать мнение канцлера Казначейства о вчерашнем письме Грею. Черчилля беспокоил бельгийский вопрос. Отмечая необходимость гарантировать нейтралитет Бельгии, он, тем не менее, отмечал, что «бельгийцы должны быть способны защитить себя собственными силами. Откуда мы знаем, не поддерживают ли они секретные отношения с Германией?». Также он вновь повторил свою мысль о целесообразности перевода флота в Северную Шотландию.

«Это не из-за Марокко и не из-за Бельгии я принимаю участие в этом ужасном деле, – сказал глава МВД. – Только одна причина может оправдать наше вмешательство – предотвратить унижение и разграбление Франции прусскими юнкерами – разорительную катастрофу для мира целиком и фатальную для нашей страны» [1012] .

Тринадцатого сентября Черчилль написал премьер-министру Герберту Асквиту. На этот раз его волновало:

«Понимает ли Адмиралтейство всю серьезность сложившейся в Европе ситуации? Мне сообщили, что сотрудники Военно-морского министерства почти в полном составе ушли в отпуска. После недавних откровений сэра Артура Уилсона [1013] я не могу испытывать в нем полную уверенность. Ни один человек, обладающий реальной властью, не может говорить такие глупости» [1014] .

Проблема отсутствия ключевых исполнителей в неподотчетном ему ведомстве вызывала у Черчилля такое беспокойство, что на следующий день после отправки письма премьер-министру он подготовил еще одно послание – второму человеку в правительстве Дэвиду Ллойд Джорджу:

«Практически все ответственные лица на отдыхе. Исключение составляет Уилсон, который отправляется на отдых завтра. На вопрос, как он может покинуть свой пост в столь напряженный момент, адмирал ответил, что все приготовления сделаны и все, что нужно, так это в нужный момент нажать кнопку. По словам Уилсона, это может сделать как любой клерк, так и кто-нибудь еще».

В конце Черчилль заключает: «Надеюсь, все действительно так и обстоит» [1015] .

Настрой Адмиралтейства действительно вызывает удивление. Что же до Черчилля, то его забота о военно-морском флоте и общем состоянии обороноспособности страны вызвала восхищение у главы правительства, который пригласил главу МВД в свое загородное поместье Арчерфилд в Шотландии на приватный разговор. Также приглашение получил военный министр Ричард Халдейн. Официально джентльмены планировали поиграть в гольф, неофициально – обсудить назревшие перестановки в кабинете, и в первую очередь кандидатуру нового главы Адмиралтейства.

Черчилль заметно нервничал перед поездкой. Его супруга Клементина открыла Библию на 106-м псалме, и взятая наугад цитата успокоила обоих: «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах, видят дела Господа и чудеса Его» [1016] .

И Черчилль, и Халдейн, оба были большими охотниками за открывающейся должностью. К большому недовольству Халдейна, Адмиралтейство досталось его 36-летнему коллеге. Перед военно-морским флотом отныне ставились крупные стратегические задачи – создание военно-морского штаба, техническое перевооружение судов и обеспечение их надлежащей боеспособности. Асквит был уверен в Черчилле, активная позиция которого во время Агадирского кризиса еще больше убедила премьера в правильности выбора.

«Асквит желал видеть во главе Военно-морского министерства человека, который не попал бы под влияние сияющих золотом адмиралов, – объясняет профессор А. И. Уткин, – человека, который верил бы лишь в себя и в судьбу страны, которого не испугали бы технические сложности оружия нового века, который стремился бы реформировать флот и не поддался бы предрассудкам» [1017] .

И Черчилль оказался именно таким человеком.

Узнав о назначении, он был вне себя от радости. И это притом, что с точки зрения карьеры перевод в Адмиралтейство никаким повышением не выглядел. Скорее наоборот – Военно-морское министерство стояло ниже в табели о рангах, чем МВД. Но о каком карьеризме можно говорить, если речь шла о государственных интересах, а также о новой, актуальной и интересной работе!

«Лицо Уинстона сияло от удовольствия», – записала в дневнике дочь премьер-министра Вайолетт Асквит. Она предложила ему чая, но тот быстро вымолвил:

– Я не хочу чая, я не хочу ничего в мире. Только что ваш отец дал мне в распоряжение весь военно-морской флот Великобритании. Наконец это произошло, мне дали великолепный шанс. Теперь я смогу показать все, на что я способен [1018] .

Практическая направленность – вот что больше всего привлекало нашего героя в этом назначении. «Я теперь могу сносить яйца, вместо того чтобы царапаться, окруженный пылью и кудахтаньем, – объяснял он. – Свежие яйца от плодовитой курицы» [1019] .

Вечером, стоя на берегу и наблюдая за проходившими мимо линкорами, он скажет:

– Посмотрите на людей, с которыми я имел дело до сих пор, – это были судьи и заключенные. Для меня то, что случилось, – это нечто огромное, это шанс, которого у меня никогда не было, и за него я отдам все [1020] .

Ночью, перед отходом ко сну, Черчилль обратил внимание на Библию, лежавшую на столе в спальне. «Мой ум был переполнен событиями, которые произошли сегодня», – скажет позже новоиспеченный глава Адмиралтейства. Он начал размышлять о «неподготовленной Британии» и «могущественной Германии». После чего открыл книгу на девятой главе Второзакония и начал читать:

«Слушай, Израиль: ты теперь идешь за Иордан, чтобы пойти овладеть народами, которые больше и сильнее тебя, городами большими, с укреплениями до небес, народом [великим,] многочисленным и великорослым, сынами Енаковыми, о которых ты знаешь и слышал: „кто устоит против сынов Енаковых?“ Знай же ныне, что Господь, Бог твой, идет пред тобою, как огнь поядающий; Он будет истреблять их и низлагать их пред тобою, и ты изгонишь их, и погубишь их скоро, как говорил тебе Господь».

«Это прозвучало как послание, полное утешения», – подумал про себя первый лорд [1021] .

Черчилль действительно покажет все, на что он способен, максимально подготовив военно-морской флот к кровопролитным сражениям Первой мировой. Активность, проявленная им на новом посту, заставит министра иностранных дел Эдварда Грея, человека, повидавшего много лидеров и хорошо разбирающегося в людях, заявить:

«В самом скором времени Уинстон, с его умственной энергией и активностью, будет неспособен занимать в кабинете министров никакой должности, за исключением премьер-министра» [1022] .

К аналогичному выводу придет и секретарь Военного координационного комитета полковник Ян Джейкоб:

«Умственная деятельность Уинстона настолько сверхактивна, что он может занимать только один пост – премьер-министра» [1023] .

Приведенные высказывания относились к тому времени, когда Черчилль возглавлял Адмиралтейство. Однако удивительно не то, что к похожим выводам пришли два совершенно разных человека. Удивительно другое: эти фразы разделяет больше четверти века. Эдвард Грей говорил о Черчилле времен Первой мировой войны, Джейкоб – о том же Черчилле в том же Адмиралтействе, но уже в годы Второй мировой.



...

ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ: «Умственная деятельность Уинстона настолько сверхактивна, что он может занимать только один пост – премьер-министра».

Полковник Ян Джейкоб

Несмотря на стремительный взлет, в первой трети XX века Черчилль премьер-министром не станет. Его славная служба по развитию военно-морского флота закончится бесславным провалом Дарданелльской кампании 1915 года и вынужденной отставкой. В правительство нашего героя вернет «уэльский колдун» в 1917 году, а в 1924 году, с приходом к власти Консервативной партии, Черчилль взлетит еще выше – на второй в политической иерархии Великобритании пост канцлера Казначейства. Тем не менее ему все равно не суждено будет до «часа Х» стать первым министром короля. Фактически Черчилль достиг предела своего роста. Его личные качества, его превосходство над окружающими – все то, что в течение тридцати лет толкало его наверх, теперь служило препятствием к дальнейшему продвижению.

«Черчилль – человек огромного порыва и живого воображения, но он поглощен страстью делать нечто потрясающее, за что ему должны ставить памятники», – признавался Невилл Чемберлен [1024] .

Должны были пройти десять лет в политическом ауте, должна была разразиться новая мировая война, прежде чем Черчилля не то чтобы возведут на политический олимп – ему предоставят возможность вновь вступить в игру, а уж дальше все зависело от него, и он не подвел.

...

ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ: «Черчилль – человек огромного порыва и живого воображения, но он поглощен страстью делать нечто потрясающее, за что ему должны ставить памятники».

Невилл Чемберлен

На прежнем посту

Вернувшись в сентябре 1939 года в Адмиралтейство, Черчилль не стал ограничивать свою деятельность одними военно-морскими делами. Следуя хорошо зарекомендовавшей себя схеме, он установил активные письменные отношения с главой правительства Невиллом Чемберленом, регулярно знакомя его со своей точкой зрения по самому широкому кругу вопросов.

«Я считал, что как член военного кабинета обязан придерживаться общей точки зрения, и я не отказывался подчинить свои собственные ведомственные нужды основному плану, – вспоминал Черчилль. – Я стремился найти общую почву с премьер-министром, а также передать ему все свои знания в этой области, накопленные до этого. Поощренный его вежливостью, я написал ему ряд писем по различным проблемам по мере их возникновения. Я не хотел вступать с ним в споры на заседаниях кабинета и всегда предпочитал излагать все на бумаге».

Круг общения Черчилля не ограничивался одним лишь Невиллом Чемберленом. По его собственным словам, он также «писал другим членам военного кабинета и министрам», с которыми у него «были ведомственные и другие дела» [1025] .

Одновременно с налаживанием полезных связей в Адмиралтействе была внедрена новая система отчетности, в дальнейшем распространенная на другие ведомства – Министерство военно-воздушных сил, Военное министерство, Министерство снабжения и даже на Министерство торговли. Таким образом, все вышеперечисленные структуры попали в зависимость от Военно-морского министерства. Появившееся после начала Армагеддона Министерство ведения экономической войны было практически полностью поглощено Адмиралтейством. «Тот факт, что пост министра экономической войны все еще существовал, выглядел неким бюрократическим недоразумением», – констатирует Б. Тененбаум [1026] .

В 1930-х годах Черчилль пришел к выводу, что «капризы судьбы непредсказуемы, а ее пути – неисповедимы. Иногда она грозно хмурится именно в тот момент, когда хочет преподнести головокружительный дар» [1027] . Всего год назад потомок герцога Мальборо был не самым популярным заднескамеечником, активно критикующим правительство и имеющим мало шансов на политическое будущее. Теперь, когда прозвучал набат новой мировой войны, благодаря своей активности он снова оказался в первых рядах и снова привлек внимание современников.



...

ГОВОРИТ ЧЕРЧИЛЛЬ: «Капризы судьбы непредсказуемы, а ее пути – неисповедимы. Иногда она грозно хмурится именно в тот момент, когда хочет преподнести головокружительный дар».

Коллеги Черчилля, да и просто те, кому посчастливилось соприкоснуться с ним в первые месяцы войны, тут же почувствовали эту перемену. Перед ними предстал настоящий лидер, готовый вдохновлять и вести за собой.

«Я говорил тебе, что ставки Уинстона пошли вверх, люди ожидают увидеть его на посту премьер-министра», – делился с отцом личный секретарь Черчилля во время работы в Министерстве финансов Перси Григ [1028] .

«С самого начала мы стали размышлять о том, какие шансы, что Уинстон станет премьер-министром», – признался один из членов секретариата военного кабинета Гилберт Флеминг [1029] .

«Уинстон имел очень хорошие позиции в стране, – сказал после первого месяца войны один из коллег Черчилля по военному кабинету сэр Сэмюель Хор. – На данный момент он один из самых популярных членов кабинета» [1030] . Послу Великобритании в Вашингтоне Хор добавлял: «Я с ужасом думаю, что было бы, если бы у нас сейчас был другой военно-морской министр, а Черчилль находился бы в оппозиции» [1031] .

Особенно ярко личность Черчилля заиграла на фоне апатичного Чемберлена.

«Уинстон единственный человек в кабинете министров, кто может убедить людей завершить начатое, – писал в конце сентября прежний заместитель секретаря кабинета Томас Джонс. – Премьер-министр заторможен и бездеятелен, он говорит о стойкости и победе в пораженческих интонациях» [1032] .

Интересное сравнение выступлений двух политиков в парламенте в этот период сделал Гарольд Никольсон.

Первым выступал Чемберлен:

«Премьер-министр окружен скорбным и траурным настроением. Во время его речи чувствовалось, как уверенность и воодушевление депутатов исчезают с каждым новым словом. Когда Невилл сел на место, ему практически никто не аплодировал».

За ним словом взял Черчилль. Тон Никольсона резко меняется:

«Эффект от речи Уинстона был, вне всякого сомнения, гораздо больше, чем можно себе представить, если просто прочесть его текст. Явственно ощущалось, как моральный настрой депутатов возрастал после каждого слова. В эти двадцать минут Черчилль никогда еще так близко не подходил к посту премьер-министра. После заседания в кулуарах палаты даже сторонники Чемберлена перекидывались такими фразами, как „Теперь мы обрели нашего лидера“» [1033] .

Не только лица, симпатизирующие нашему герою, признавали произошедшие перемены. «У меня появилось желание, чтобы Уинстон стал премьер-министром», – вырвалось у леди Астор, когда она услышала одну из речей Черчилля. А ведь это та самая леди Астор, которая еще совсем недавно, во время визита в СССР, говорила Сталину, что «с Черчиллем покончено»! Правда, она и на этот раз сделала оговорку: «Эта мысль об Уинстоне-премьере была очень кратковременной, и я понимаю, что она была неправильной, но таково было воздействие его выступления» [1034] .

Не менее показательной была реакция куда более влиятельного визави Черчилля, первого летчика Германии генерал-фельдмаршала Германа Вильгельма Геринга. Узнав о включении британского политика в состав военного кабинета, он грузно рухнул в кресло, тяжело вздохнул и недовольным тоном пробурчал:

– Черчилль в кабинете министров! Это означает – война действительно началась. Теперь нам придется сражаться с Англией [1035] .

После вступления Великобритании в войну страна остро нуждалась в новом лидере. Ей нужен был человек, который смог бы вдохновить людей на подвиги, повести их за собой по изматывающему пути страданий и лишений. Ни Чемберлен, ни кто-либо другой в первом военном правительстве взять на себя эти функции не мог. Образовался вакуум, который с лихвой заполнил Черчилль – своей безграничной энергией, своей несгибаемой силой воли, своим многолетним опытом государственного деятеля. Как это нередко бывает в карьерах выдающихся лидеров, Черчилль стал премьер-министром задолго до того, как официально вступил в эту должность.



...

ЛИДЕРСТВО ПО ЧЕРЧИЛЛЮ: Образовался вакуум, который с лихвой заполнил Черчилль – своей безграничной энергией, своей несгибаемой силой воли, своим многолетним опытом государственного деятеля. Черчилль стал премьер-министром задолго до того, как официально вступил в эту должность.

Но, как вы уже знаете, для достижения успеха мало одних способностей и лидерских качеств. Популярность Черчилля вызывала восторженную реакцию далеко не у всех обитателей Уайтхолла. Например, лидер Лейбористской партии, глава второй после консерваторов политической силы Великобритании, Клемент Эттли называл своего коллегу «наполовину гением, наполовину чертовым дураком» [1036] . На вопрос, станет ли Черчилль премьером, Эттли ответил:

– Только не Уинстон! Шестьдесят пять лет – много даже для него [1037] .

Это было сказано в декабре 1939 года, когда выступления Черчилля по радио слушала вся страна, а его деятельность в Адмиралтействе и военном кабинете (причем трудно сказать, где энергии прикладывалось больше) стала приносить ему долгожданную популярность.

Лидер лейбористов был не одинок в своем скептицизме, куда опаснее для военно-морского министра было недоверие рядовых членов его же собственной партии. Действительно, а как еще относиться к человеку, который именно в тот момент, когда Консервативная партия понесла тяжелейшее поражение на выборах, перешел в стан политических противников, где сделал головокружительную карьеру? А когда дела в Либеральной партии пошли из рук вон плохо, снова покинул тонущий корабль и присоединился к тем, кого покинул двадцать лет назад. Но и это еще не все. После пяти лет в правительстве, занимая один из самых влиятельных постов, Черчилль перешел в оппозицию, правда на этот раз внутреннюю, без смены партийной принадлежности, и целое десятилетие неустанно критиковал руководство собственной партии и проводимую им политику. Стоит ли удивляться, что рядовые консерваторы, мягко говоря, недолюбливали непотопляемого мэверика Вестминстера?

В этом отношении очень интересное письмо накануне включения Черчилля в состав правительства написала Невиллу Чемберлену от своего имени и от имени супруга, бывшего председателя Консервативной партии (не путать с лидером партии), член парламента леди Дэвидсон:

«Джон и я очень сильно встревожены в последние несколько дней той возмутительной пропагандой, которую ведут журналисты в отношении мистера Черчилля. Подобное случалось и раньше – как правило, когда мистер Черчилль хотел занять должность, – и я чувствую, что я обязана, как самый обычный заднескамеечник, сказать – насколько сильно я надеюсь, что Вы не (выделено в оригинале. – Д. М .) включите его кандидатуру в состав военного кабинета» [1038] .

Возможно, это прозвучит странно, но Черчилль оказался практически одинок, не считая нескольких верных друзей, которых он попытался расставить на ключевые должности. С одной стороны, у него было все необходимое для занятия поста, о котором он столько мечтал, с другой – недоверие, а иногда и просто негативное отношение, которые создавали серьезное препятствие на пути наверх.

Фактически перед Черчиллем открылась дорога, по которой не раз шли до него и не раз будут идти после. На верстовых столбах этой дороги крупно написано «Заговор». В парламенте было достаточно депутатов, которые восприняли войну с Германией как крушение надежд, возлагаемых на Мюнхенское соглашение 1938 года, а если говорить жестче – как предательство. Черчилль обладал достаточным влиянием, чтобы сформировать фракцию, объявить вотум недоверия, нанести болезненный, а может, и сокрушительный удар по правительству. Он мог поднять бунт и на его волне обосноваться на Даунинг-стрит.

Но Черчилль не сделал этого. Во-первых, заговоры и интриги были не в его стиле.

«Уинстон чрезвычайно открытая и прозрачная личность, – вспоминал о нем один из современников. – Я никогда не видел и не слышал от других, чтобы он занимался интриганством» [1039] .

Эту характеристику, особенно слова об «открытости и прозрачности», не следует воспринимать буквально. И тем не менее Черчилль действительно не испытывал склонности к изощренным методам «подковерной» борьбы – по крайней мере, насколько это позволяло ему занимаемое положение.

«Фактом является, что Черчилль пренебрег жалкими экзерсисами в предательстве, столь свойственными, увы, политической жизни, – констатировал А. И. Ут кин. – Его великодушие не вязалось с хладнокровным коварством. В его книгах можно найти что угодно, кроме гимнов макиавеллизму» [1040] .

...

МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА: «Черчилль пренебрег жалкими экзерсисами в предательстве, столь свойственными, увы, политической жизни. Его великодушие не вязалось с хладнокровным коварством. В его книгах можно найти что угодно, кроме гимнов макиавеллизму».

Профессор А. И. Уткин

Во-вторых, Черчилль чувствовал себя обязанным премьеру за возвращение в правительство. Несмотря на все разногласия, он сохранял верность по отношению к Чемберлену. И даже больше – когда позволяла ситуация, не скупился на похвалу.

«Вы знаете, я не всегда соглашался с мистером Чемберленом, хотя мы всегда оставались друзьями, – говорил он в одном из выступлений. – Мистер Чемберлен сделан из очень крепкого материала. И я могу вас заверить, что он так же упорно будет сражаться за победу, как он делал это, сражаясь за мир» [1041] .

Свою поддержку премьеру Черчилль выражал не только на публике, но и в приватных беседах. Во время одного из семейных обедов кто-то из его детей решил пошутить над никчемностью Чемберлена. Черчилль нахмурился и недовольным тоном произнес:

– Если ты собираешься делать оскорбительные заявления о моем шефе, тогда тебе лучше выйти из-за стола. Мы объединены общим и великим делом, и я не намерен терпеть подобное по отношению к премьер-министру [1042] .

Отношение Черчилля к главе правительства не было секретом не только для коллег, но и для самого Чемберлена. В одном из писем он отмечал:

«По отношению лично ко мне Уинстон проявляет полную лояльность, и я постоянно продолжаю слышать от других слова восхищения, которые он не перестает выражать по поводу премьер-министра» [1043] .

Черчилль выбрал другой путь наверх, более тяжелый, но, как показало дальнейшее развитие событий, более эффективный. Первый лорд Адмиралтейства просто добросовестно выполнял свое дело, демонстрируя все, на что способен. И это не осталось незамеченным. Пока некоторые политики выражали скептицизм в отношении более «ретивого» коллеги, британский народ избирал себе нового лидера. Черчилля все громче приветствовали во время киносеансов, когда его грузная фигура с тростью появлялась в кадрах кинохроники, и это было не единственным проявлением любви к нему.

«Черчилль вызывает намного больше симпатий, чем любой другой член кабинета, – писал в отчетах один из наблюдателей, сотрудник специальной организации, отслеживающей общественное мнение. – Только его имя и слышно в казармах» [1044] .

Одним из первых признаков, что Черчилль пошел по правильному пути, сделав ставку на активное исполнение своих обязанностей, было его включение в феврале 1940 года в число участников пятого заседания Высшего военного совета Великобритании и Франции, отвечавшего за разработку планов для союзных армий. Это недвусмысленно говорит о том, что на Черчилля смотрели не только как на главу одного из военных ведомств, но как на человека, мнение которого может быть полезно в решении стратегических вопросов. Обычно именно с подобного расширения обязанностей и начинается поступательное движение наверх.

Утром 5 марта 1940 года на юге Франции скончалась давняя подруга Черчилля Максин Элиот. Ее последними словами были: «Уинстон знает, как брать ответственность, – ничто не сможет его испугать, он должен стать премьер-министром» [1045] .

В начале апреля, после отставки лорда Чэтфилда с поста главы Военного координационного комитета, его место занимает Черчилль. Газеты реагируют незамедлительно, называя его «главным военным начальником» [1046] . Некоторые начинают видеть в Черчилле заместителя премьер-министра.

Все эти события происходят на фоне военной кампании по захвату норвежских портов с целью отрезать Германию от поставок железной руды. Немецкие войска опережают англичан, вторгаясь в Норвегию раньше, и захватывают главные порты – Осло, Тронхейм, Берген и Нарвик. Британская миссия, за которую больше всего ратовал Черчилль, начинает терпеть неудачи. Однако по счастливому стечению обстоятельств гнев народа и его слуг, депутатов палаты общин, устремился отнюдь не на первого лорда Адмиралтейства, которого продолжали оценивать по ярким довоенным выступлениям против канувшей в Лету политики умиротворения.

Сам Черчилль вспоминал об этом следующим образом:

«Неудача в Тронхейме! Тупик в Нарвике! Таковы были в первую неделю мая единственные результаты, которые могли видеть английский народ, наши союзники и весь нейтральный – дружественный и враждебный – мир. Учитывая видную роль, которую я играл в этих событиях, и невозможность разъяснить погубившие нас трудности, было поистине чудом, что я удержался и сохранил уважение общественности и доверие парламента. Это объяснялось тем, что в течение шести-семи лет я правильно предсказывал ход событий и выступал с бесконечными, оставленными тогда без внимания предостережениями, о которых сейчас вспомнили» [1047] .

Довоенная репутация Черчилля, последовательно отстаивавшего свою точку зрения несмотря на критику и остракизм коллег, теперь играла на него. Прошлое стало определять его будущее.

...

ЛИДЕРСТВО ПО ЧЕРЧИЛЛЮ: Довоенная репутация Черчилля, последовательно отстаивавшего свою точку зрения несмотря на критику и остракизм коллег, теперь играла на него. Прошлое стало определять его будущее.

«Вы, насколько я полагаю, единственный человек в кабинете, кто не повинен в начале этой войны, – писал Черчиллю один из членов Либеральной партии 2 мая 1940 года. – Вы не одного поля ягода с теми, кто заключил Мюнхенское соглашение. Ваш призыв вооружаться проигнорировали. Вы не позволите бросить маленькие государства или наших друзей на растерзание волкам» [1048] .

На следующий день, 3 мая, начальник имперского Генерального штаба генерал Эдмунд Айронсайд записал в дневнике:

«Я слышал, в палате общин планируется большая перебранка и есть сильное желание избавиться от премьера. Заднескамеечники все чаще упоминают имя Черчилля. Уинстон действительно единственный, кто может сменить главу правительства. Он очень непостоянен, но в нем есть выдающиеся способности довести войну до конца» [1049] .

Лидер нации, и не только…

Айронсайд оказался прав. В парламенте действительно назревала буря. Во вторник, 7 мая 1940 года, давно накалявшееся среди депутатов возмущение вырвалось наружу и нанесло мощный удар по правительству.

«Один за другим ораторы с небывалым ожесточением и горячностью под аплодисменты, раздававшиеся отовсюду, нападали на правительство и особенно на его главу», – вспоминал Черчилль [1050] .

На следующий день прения продолжились, а с ними и нападки на Чемберлена.

В эти два дня было сказано много такого, что стены палаты общин не слышали в течение десятилетий. Каждое выступление было острей, ярче, сокрушительней предыдущего. Словно молния, поразили депутатов слова старого, еще со времен учебы в школе Хэрроу, друга Черчилля Лео Эмери, который в конце своей сорокаминутной речи повторил слова Оливера Кромвеля, обращенные в 1653 году к Долгому парламенту: «Вы слишком долго заседали. Пора покончить с вами. Во имя Бога, уходите!» [1051] . Дэвид Ллойд Джордж скажет впоследствии, что это была самая мощная концовка речи, которую он когда-либо слышал [1052] .

Семидесятидевятилетний Ллойд Джордж также нашел в себе силы взять слово. Это было одно из последних серьезных выступлений «уэльского колдуна», и оно оказалось одним из самых опасных для правительства Чемберлена.

«Я торжественно заявляю, что премьер-министр должен подать пример самопожертвования, ибо ничто другое не будет больше способствовать победе в этой войне, как его уход с поста премьер-министра», – заявил он [1053] .

Как же повел себя в эти два дня нападок на Чемберлена и его правительство Уинстон Черчилль? Так же, как и прежде. Он сохранил верность своему шефу.

Черчилль выступил с речью, которая прерывалась небольшими репликами депутатов и продлилась сорок девять минут. В ней не было красноречивых оборотов, зато в ней слышалась поддержка правительству и его лидеру [1054] .

Свою позицию Черчилль открыто обозначил еще до того, как взять слово, воскликнув во время выступления Ллойд Джорджа:

– Я беру на себя всю ответственность за все действия Военно-морского министерства и всецело готов разделить бремя.

Старый коллега предупредил, что «достопочтенному джентльмену не следует превращаться в бомбоубежище для защиты его коллег от осколков», однако Черчилль совету Ллойд Джорджа не внял и во время своего выступления «топить» Чемберлена не стал [1055] .

Речь первого лорда Адмиралтейства, закончившаяся в одиннадцать часов вечера, стала последней в этой двухдневной утомительной гонке. Результаты голосования оказались такими: 281 голос «за» и 200 «против» существующего правительства. Кредит доверия упал с 213 голосов до 81. В других обстоятельствах в этом не было бы ничего критичного, многие правительства оставались у власти и при меньшем числе голосов. Но в сложившейся ситуации подобное падение было равносильно призыву к отставке.

После заседания Чемберлен попросил Черчилля зайти к нему в кабинет. Мужчины беседовали больше сорока минут. Премьер был подавлен, считая, что «так больше продолжаться не может» и пришло время сформировать национальное правительство, поскольку «одной партии не под силу нести подобную ношу» [1056] .

На следующий день, 9 мая, Черчилль переговорил со своими сторонниками – Энтони Иденом, Бренданом Брекеном и Максом Бивербруком. Затем он отправился на встречу с премьер-министром, на которую также были приглашены лидер Лейбористской партии Клемент Эттли и его заместитель Артур Гринвуд. По словам Черчилля, «беседа шла в самом вежливом тоне» [1057] . В это же время в Борнемуте проходила ежегодная конференция лейбористов, на которой решался вопрос об участии партии в национальном правительстве. Решение было принято только на следующий день: Лейбористская партия согласна войти в национальную коалицию, но при одном условии – Чемберлен не будет премьер-министром.

О том, что ему не суждено продолжать руководство страной, Чемберлен понял еще 9 мая. Поэтому уже за день до оглашения решения лейбористов [1058] он пригласил к себе в кабинет двух возможных претендентов: военно-морского министра, члена палаты общин Уинстона Черчилля и министра иностранных дел, члена палаты лордов первого графа Эдварда Галифакса.

Черчилль следующим образом описал эту «самую важную встречу в моей жизни»:

«Мы с Галифаксом сели за стол напротив Чемберлена. Он сказал нам, что, по его мнению, он не в силах сформировать национальное правительство. Ответ, который он получил от лейбористских лидеров, не оставил у него сомнений на этот счет. Поэтому встал вопрос, кого он должен рекомендовать королю после того, как будет принята его отставка. Он держался хладнокровно, невозмутимо и как бы вполне отрешившись от личной стороны дела. Обычно я много говорю, но на этот раз я молчал. Чемберлен явно имел в виду бурную сцену, разыгравшуюся недавно в палате общин, когда я, кажется, вступил в столь горячий спор с Лейбористской партией. Хотя я сделал это, чтобы поддержать и защитить его, он тем не менее понимал, что это может по мешать лейбористам поддержать меня при данных условиях. Поскольку я продолжал молчать, последовала длительная пауза. Затем заговорил Галифакс. Он сказал, что, по его мнению, положение пэра и не члена палаты общин затруднит ему выполнение обязанностей премьер-министра в такой войне, как эта. Он нес бы ответственность за все, но не имел бы возможности руководить парламентом, от доверия которого зависит каждое правительство. Он говорил в таком духе несколько минут, и к концу стало ясно, что этот жребий выпадет и уже фактически выпал – мне» [1059] .

Так обстояло дело по воспоминаниям Черчилля, или, вернее сказать, он хотел, чтобы эта встреча осталась в истории именно в таком виде. Однако беседа проходила в несколько ином ключе и требует небольшого пояснения.

Девятого мая 1940 года Черчилль, как никогда, близко подошел к самому заветному для себя призу – посту премьер-министра. Ему оставался всего один шаг. Но что это был за шаг, учитывая условия, в которых его предстояло сделать! Против кандидатуры Черчилля было много людей, в том числе очень влиятельных. Против него был Чемберлен. Против него было консервативное, самое старое крыло правящей партии. Наконец, против него был король. (Описывая события 10 мая, а именно встречу с Чемберленом, предмет которой – сложение полномочий премьер-министра, Георг VI запишет в дневнике, что в процессе обсуждения возможного преемника он, «безусловно, предложил Галифакса». Когда же Чемберлен заметил, что это невозможно из-за пэрства главы МИД, эти слова вызвали у короля «нескрываемое разочарование» [1060] .)

На стороне Черчилля был только сам Черчилль – с его способностями, с его опытом и готовностью взвалить на себя гигантский груз ответственности по выводу нации из кризиса.

Возвращаясь к встрече на Даунинг-стрит 9 мая – что именно было сказано в тот день? Впоследствии, в беседах с близким окружением, Черчилль изложил эту историю следующим образом.

Чемберлен спросил нашего героя:

– Уинстон, ты видишь какие-нибудь препятствия, чтобы в наши дни пэр мог стать премьер-мини стром?

Черчилль, по его собственным словам, расценил этот вопрос как ловушку. Ответь он положительно, ему пришлось бы предложить взамен свою кандидатуру – то есть явно обозначить позицию, что в подобных беседах делать нецелесообразно. В случае отрицательного ответа (а непреодолимых препятствий и в самом деле не было, что наглядно продемонстрирует Александр Дуглас-Хьюм, отказавшийся в 1963 году от пэрства ради премьерства) Чемберлен мог сыграть на этом и сказать: «Ну что ж, если Уинстон меня поддерживает, тогда я отвечу королю, что предлагаю кандидатуру лорда Галифакса».

Черчилль решил ничего не говорить. Он повернулся спиной к двум джентльменам и устремил свой взор на площадь конной гвардии. Именно в этот момент и возникла та самая «длительная пауза», о которой он пишет в мемуарах. И именно после этой паузы слово возьмет Галифакс, фактически расставив все точки над i – руководство кабинетом в сложившейся ситуации не входит в его планы [1061] .

На следующий день, 10 мая, Черчилля пригласят к королю. Его Величество принял пожилого джентльмена любезно. Несколько мгновений он смотрел на своего министра испытующе и лукаво, после чего спросил:

– Полагаю, вам неизвестно, зачем я послал за вами?

Подстраиваясь под его тон, Черчилль ответил:

– Сэр, я просто ума не приложу зачем.

Король засмеялся и сказал:

– Я хочу просить вас сформировать правительство.

– Конечно, я это сделаю, Ваше Величество, – ответил Черчилль, новый премьер-министр [1062] .

На обратном пути из Букингемского дворца в Адмиралтейство премьер ехал с верным телохранителем, инспектором Томпсоном. Всю дорогу, которая заняла не больше пяти минут, они проделали молча. Только на выходе из машины Черчилль повернулся к телохранителю и сказал:

– Ты знаешь, почему я направился в Букингемский дворец, Томпсон?

– Да, сэр, – ответил инспектор и после слов поздравления добавил: – Единственное, хотелось бы, чтобы эта должность вам досталась в более спокойные времена. Сейчас на вас лежит огромнейшее бремя.

Слезы потекли по щекам Черчилля.

– Одному Богу известно, насколько оно велико, – сказал он. – Я надеюсь, что еще не поздно. Нам осталось только продемонстрировать все, на что мы способны!

После чего он повернулся, пробурчал что-то себе под нос, сжал челюсть и, придав лицу выразительный бойцовский вид, направился в Адмиралтейство, чтобы сформировать первое в своей жизни правительство [1063] .

В своих мемуарах Черчилль напишет об этом судьбоносном в его жизни дне следующее:

«Таким образом, вечером 10 мая, в начале этой колоссальной битвы, я был облечен величайшей властью в государстве, которым я с тех пор и управлял во все большей мере в течение пяти лет и трех месяцев, пока шла мировая война. В эти последние, насыщенные событиями дни политического кризиса мой пульс бился все так же ровно. Я воспринимал все события такими, какими они были. Но я не могу скрыть, что, когда я около трех часов утра улегся в постель, я испытал чувство большого облегчения. Наконец-то я получил право отдавать указания по всем вопросам. Я чувствовал себя избранником судьбы, и мне казалось, что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию. Одиннадцать лет политической жизни, когда я был не у дел, избавили меня от обычного партийного антагонизма. Мои предостережения на протяжении последних шести лет были столь многочисленны, столь подробны и так ужасно подтвердились, что теперь никто не мог возразить мне. Меня нельзя было упрекнуть ни в развязывании войны, ни в нежелании подготовить все необходимое на случай войны. Я считал, что знаю очень много обо всем, и был уверен, что не провалюсь. Поэтому, с нетерпением ожидая утра, я тем не менее спал спокойным, глубоким сном и не нуждался в ободряющих сновидениях. Действительность лучше сновидений» [1064] .

Итак, Черчилль стал премьер-министром, занял пост, который, по его же собственным словам, он «любил больше всего» [1065] . Чего можно было ожидать от него на новой должности? Лидер, который всю свою жизнь только и делал, что расширял сферу своих полномочий, погружался в решение бесчисленных проблем, никогда не ограничиваясь должностными обязанностями, теперь занял самый высокий пост. Стоит ли удивляться, что он довел свои обязанности и зону ответственности до запредельных масштабов. И так ответственный за все решения правительства, он замкнул непосредственно на себе всю военную тематику, назначив себя главой Министерства обороны.

Со времен Кэмпбелла-Баннермана Черчилль стал самым старым политиком, возглавившим правительство в первый раз. Однако в отличие от своего предшественника и несмотря на возраст (шестьдесят пять лет), по активности и энергии он мог дать фору более молодым коллегам. Держа под контролем все ключевые моменты, он постоянно теребил подчиненных: что, как, почему, когда, в каком состоянии? – заваливал он их бесконечными записками.

«Появилась атмосфера срочности, – вспоминают очевидцы. – Никаких задержек, постоянные совещания штабистов, телефонистки соревновались в скорости, устанавливая соединения. Исчез привычный распорядок дня, спутаны часы труда и отдыха, оставлены выходные» [1066] .

Ян Джейкоб описывал впоследствии, как уже 13 мая – спустя три дня после прихода Черчилля – он понял: Британия может выиграть войну. На эту мысль его навел постоянный заместитель одного из министров, который без пиджака бежал (!) по коридорам Уайтхолла с бумагами в руках. «С этого момента я был уверен – Черчилль растормошит машину госаппарата», – признался Джейкоб. Показательно, что этот эпизод очень нравился Маргарет Тэтчер, другой обитательнице десятого дома на Даунинг-стрит, которая исповедовала схожие принципы управления [1067] .

Отдельного упоминания достоин тот факт, что Черчилль не просто стал главой коалиционного правительства – он стал лидером нации.

Что значит быть лидером нации? На этот вопрос Черчилль ответил в своем эссе, посвященном премьер-министру Франции времен Первой мировой войны Жоржу Клемансо:

«Правда состоит в том, что Клемансо воплощал и выражал Францию. Он был Францией в той мере, в какой одно человеческое существо волшебным образом могло бы увеличиться до масштабов нации. Фантазия рисует народы в виде символических зверей: британский лев, американский орел, русский – тоже орел, только двуглавый, галльский петух. Но Старый Тигр в своей причудливой стильной кепке, с седыми усами и говорящими глазами представлял собой более точный символ Франции, чем любой обитатель птичьего двора» [1068] .

В 1930-х годах, рассуждая над тем, как изменился мир со времен Великой войны, Черчилль приходил к неутешительному выводу о «вопиющем недостатке индивидуального лидерства».

«Современные условия не позволяют взрастить сверхдоминирующую и героическую личность, – с грустью констатировал британский политик. – Министры и президенты, стоящие во главе крупных проектов, практические решения которых ежечасно связаны с множеством важнейших вопросов, больше не вызывают трепета. Напротив, они выглядят как обычные парни, которых будто на время попросили принять участие в масштабных проектах. Ганнибал и Цезарь, Тюрен и Мальборо, Фридрих и Наполеон больше не вскочат на своих коней на поле боя, больше не станут словом и делом среди пыли или под светом утренней зари управлять великими событиями. Они больше не разделят опасности, не вдохновят, не изменят ход вещей. Их больше нет с нами. Они исчезли со сцены вместе с плюмажами, штандартами и орденами. Воин с сердцем льва, чья решительность превосходила все тяготы сражений, чье одно только появление в критический момент могло изменить ход битвы, исчез. Теперь генерал сидит в командном пункте в пятидесяти – шестидесяти милях от фронта, беспокойно слушая отчеты по телефону, как будто он всего лишь наблюдатель. Посмотрев на него, вы никогда не поверите, что он руководит армиями в десять раз больше и в сотни раз сильнее, чем самая могущественная армия Наполеона. Трудно поверить, что он герой. Нет, он не герой. Он похож на управляющего фондовой биржей. Мы лишились наших титанов, мы сожалеем, что их век прошел» [1069] .



...

ГОВОРИТ ЧЕРЧИЛЛЬ: «Современные условия не позволяют взрастить сверхдоминирующую и героическую личность. Воин с сердцем льва, чья решительность превосходила все тяготы сражений, чье одно только появление в критический момент могло изменить ход битвы, исчез. Мы лишились наших титанов, мы сожалеем, что их век прошел».

На самом деле век титанов еще не прошел, и Черчилль стал наглядным тому подтверждением.

«Люди доверяют Черчиллю и ждут его указаний, – отмечали журналисты The Sunday Times . – Все, что он попросит, они исполнят. Еще ни один британский государственный деятель времен войны не имел за собой столь сплоченную нацию» [1070] .

...

ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ: «Люди доверяют Черчиллю и ждут его указаний. Все, что он попросит, они исполнят».

The Sunday Times

Коллега Черчилля по правительству Лео Эмери признавался, что в его шефе «воплотился дух старой Англии, с его непоколебимой самоуверенностью, суровым весельем, неиссякаемым чувством юмора, моральным духом и несгибаемой силой воли» [1071] .

Именно это принятие лидерства в критический для страны момент, именно это олицетворение и воплощение в своем образе таких качеств, как смелость, сила воли, решимость, готовность до конца отстаивать то, во что веришь, и заложили основу последующих героических интерпретаций образа Черчилля. После Второй мировой войны британский политик примкнет к когорте великих, став одним из самых выдающихся людей столетия. Еще при жизни его личность мифологизируют, а все сделанное им станет легендой. Даже увлечения Черчилля, которых, на счастье его поклонников, было так много, и те лишь подтвердят всеобщее мнение о неординарности «старого доброго Уинни», как ему кричали жители разрушенных городов во время поездок по стране.

Как еще можно относиться к человеку, который помимо своей основной деятельности написал несколько десятков томов, нарисовал несколько сот картин? Причем за первые он получил Нобелевскую премию по литературе, за вторые – признание выдающихся критиков и коллег по пленэру. Даже знаменитый своим несговорчивым нравом Пабло Пикассо отметил, что «если бы Черчилль занимался исключительно живописью, он мог бы спокойно зарабатывать себе этим на жизнь» [1072] .

...

ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ: «Если бы Черчилль занимался исключительно живописью, он мог бы спокойно зарабатывать себе этим на жизнь».

Пабло Пикассо

Имя Черчилля превратилось в бренд, проникнувший во множество сфер нашей жизни. В честь британского политика называли города, деревни, улицы, железнодорожные станции, аэропорты, ипподромы, больницы, колледжи, школы, пабы, магазины, отели, парки, реки, водопады, площади, спортивные сооружения и турниры, танки, корабли и подводные лодки. Даже цветоводство, не самое сильное увлечение нашего героя, и то обессмертило его – имя «Черчилль» получили новые сорта хризантем, астр, фуксий, гладиолусов, гиацинтов и роз.

Английский философ сэр Исайя Берлин назовет Черчилля «человеком, который был больше чем жизнь» [1073] . А американка Вирджиния Коулз заметит в 1953 году, что только Леонардо да Винчи может сравниться с британским политиком по невероятному охвату интересов. Об аналогичном широчайшем и «нехарактерном для современности» диапазоне интересов упоминал и британский историк, автор теории цивилизации Арнольд Тойнби, знаменитый своим монументальным двенадцатитомным трудом «Постижение истории». Правда, в отличие от Леонардо, Черчилль, по мнению исследователей, «внушал благоговение и трепет».

Один из американцев, посетивший его в резиденции на Даунинг-стрит, до последних дней гордился тем, что имел честь «пожать руку самой истории», а издатель Вальтер Грабнер написал:

«Даже во время отдыха и досуга, за самым обычным разговором за столом я, как, впрочем, и все, кто соприкасался с Уинстоном, всегда осознавал неотъемлемое величие, присущее его личности. В его действиях всегда был своего рода éclat [1074] , бродил ли он около пруда с золотыми рыбками или встречал гостей к обеду, – все, на что он обращал внимание, приподнималось в этот момент над обыденностью» [1075] .



...

ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ: «Даже во время отдыха и досуга, за самым обычным разговором за столом я, как, впрочем, и все, кто соприкасался с Уинстоном, всегда осознавал неотъемлемое величие, присущее его личности».

Вальтер Грабнер

Такова сила воздействия одного человека на других людей. Почему именно это происходит, что лежит в основе влияния, какие приемы использовал Черчилль в своей практике? Эти и многие другие вопросы, связанные с лидерством, мы рассмотрим в следующих главах нашей книги.

1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   25


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет