С. В. Букчин. Ревнитель театра 5 Читать Легендарная Москва Уголок старой Москвы 48 Читать Мое первое знакомство с П. И. Вейнбергом 63 Читать М. В. Лентовский. Поэма



жүктеу 12.82 Mb.
бет12/135
Дата22.02.2016
өлшемі12.82 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   135

{69} МВЛентовский
Поэма из московской жизни
Маг и волшебник
63

I


Голова Фидиева Зевса64. Серебряные кудри. Подломленные, согнутые тяжелыми временами богатырские плечи. Грустная, ироническая улыбка.

Казалось, что его губы шепчут под надушенными мягкими усами тургеневскую фразу:

— И все они померли… померли…65

Он имел вид человека, у которого «все его» умерли. Который задержался на этом свете, где больше не знает, что ему делать.

Это была красивая, — красивая! — руина красивого здания.

Он был красив, — Алкивиад66 Москвы!

Ее:

— Маг и волшебник!


II


Это был не человек, а легенда.

Вы помните его?

Красавец. Богатырь.

С шапкой черных кудрей. Борода надвое.

Затянутый в синюю куртку. В английском шлеме, с развевающимся голубым вуалем.

Фантастический.

От него веяло энергией, несокрушимой силой. И красотой.

Громкий голос. Красивый жест.

Сад «Эрмитаж» переполнен десятитысячной толпой.

По Божедомке, по Самотеке нет проезда. Все запружено народом.

На площадях, на Сухаревской, на Страстной, в Замоскворечье, на Калужской, на Серпуховской, в Лефортове, в Хамовниках, — толпы народа.

Все смотрит вверх.

— Что такое?

— У Лентовского сегодня…

Розовым светом загорелись облака на бледно-зеленоватом летнем московском небе.

{70} Над садом «Эрмитаж» поднимается шар с человеком, — как козявка, — на трапеции.

Поднялся на страшную высоту. Стал как мячик.

Черная точка отделилась от шара и как камень полетела вниз.

У всей Москвы, — это спектакль для всей Москвы, — перехватило дух.

Какая-то струйка дыма, черточка, зигзаг вьется над этой точкой.

Но вот эта струйка растет, надувается, пухнет.

И на бледном, зеленоватом небе красивым, пестрым, огромным зонтом развертывается парашют.

Это Шарль Леру67 совершает свое «публичное покушение на самоубийство».

И при аплодисментах, при криках всей Москвы плавно и красиво спускается на землю.

Куда-нибудь на крышу.

— Готовьсь… Отпускай! — раздается громовой голос Лентовского.

И с «круга скоморохов» легко, плавно, красиво поднимается пестрый воздушный шар.

Под ним, держась зубами за трапецию, повисла в воздухе Леона Дар68.

Ее шелковый белый плащ, красиво плавая в воздухе, медленно падает на землю.

И сама она, обтянутая трико, вся розовая в лучах заходящего солнца, красивая как богиня, уносится все выше и выше.

Словно чудная статуэтка. Словно красивая игрушка.

Это уже спектакль не для одной Москвы.

Не на одних московских площадях…

В Кунцеве, в Царицыне, в Одинцове, в Перове, в Кускове стоят толпы «поселян», задрав головы вверх.

— У Лентовского в Москве нынче…

В Кунцеве наблюдают:

— Не на нас ветер-то…

— На Царицыно!

— Ну, царицынские тоже не выдадут, — говорят успокоительно.

— Царицынские? Царицынские себя покажут!

О чем идет речь?

Дуть воздухоплавателей!

— За что?!?!

— Атак… не летай!..

Это будущие «черные сотни»69. Пока еще только злобно развлекающиеся. «Играющие» по-звериному.



{71} Как ни старались отучить пейзан от этих пагубных привычек.

Лентовский платил огромные деньги за потраву, если шар спускался на огороды или тощие овсы.

Вслед за шаром летели сломя голову на лихачах десятки «эрмитажных» служащих.

Подмосковные пейзане70, все равно, били смертным боем воздухоплавателей, насиловали Леону Дар, разрывали шар на клочки.

— Не лятай!

Жестокий зверь — толпа.

Даже если она и добродушный, — жестокий она зверь. Страшно с ней играть. Страшно ее развлекать: из всякого развлечения сейчас безобразие сделает.

— Но и зрелища же были! Жестокие!

Это мы говорим в 1906 году.

Тогда так не думали. Тогда об этом не задумывались.

Лентовский развлекал жадную до зрелищ Москву невиданными зрелищами.

И Москва его за это боготворила:

— Маг и волшебник1.

III


Но вот теплый летний вечер спускался на землю, — и, как сказка, десятками тысяч огней вспыхивал веселый и шумный «Эрмитаж».

Сказка была, а не сад.

Я видел все увеселительное, что есть в мире. Ни в Париже, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке нет такого сказочного увеселительного сада, каким был московский «Эрмитаж».

Все переполнено.

Надо развлекать десять, пятнадцать тысяч людей!

В закрытом театре идет оперетка71.

Какая оперетка!

Вельская — красавица в Серполетте72. Театр влюбленными глазами смотрит на нее. Зорина за душу хватает в Жермен73 своим дрожащим страстью, своим знойным, своим цыганским голосом.



{72} Красавец Давыдов шутя кидает «мазиниевские» ноты74 и чарует чудным mezzo-voce75. Красавец Чернов76 как бог хорош, как черт блестящ в маркизе Корневиле.

Театр умирает над Завадским77, великолепным комиком. Леонидов78 в нотариусе, это — гениальная карикатура, это гомерический хохот. Вальяно79 в Гаспаре дает среди этого акт драмы, если не настоящей трагедии.

«Корневильские колокола», каких больше не слыхал никто, никогда и нигде.

В театре «Антей» феерия, стоящая десятки тысяч.

Колоссальная феллука80, в натуральную величину, погибает среди волны.

Иллюзия полная урагана среди моря.

В красивом костюме, в красивой позе, красивый как статуя Нэна-Саиб81, Лентовский громовым голосом командует:

— Руби снасти!

С грохотом рушатся мачты. Раскаты грома. Рев волн.

Как они там все друг друга не перебьют в этом хаосе!

На колоссальном «кругу скоморохов», залитом электрическим светом, какой-то «полковник Бона»82 в клетке с десятью дикими зверями, к общему ужасу, кладет голову в пасть к старому, разъяренному льву, которого он только что избил хлыстом по морде до полного бешенства.

(Эксперимент, который вскоре, за границей, стоил «полковнику» жизни. Лев голову откусил).

Через пруд, ярко освещенный электрическими прожекторами, по канату какой-то кавказец…

— Где только Лентовский всех их откапывает!

Какой-то отчаянный Керим, словно с горы, летит по канату83, стоя «для ужаса» обеими ногами в медном тазу, с кипящим самоваром на голове.

Одно неловкое движение!..

У публики замер дух.

Но публики слишком много. Она не вмещается нигде.

На открытой сцене неистощимый Гулевич84 сыплет своими рассказами, какой-то феноменальный стрелок пулей из ружья сбивает яблоко с головы жены85.

(Тоже стоило бедняге вскоре за границей жизни).

И все эти зрелища, по всем концам сада, одновременно.

Близится двенадцать часов.

Публика устала от удовольствий. Но и опьянела от них. Требует зрелищ, еще, еще.

{73} Как ребенок, — страшно избалованный ребенок! — который ни за что не хочет ложиться спать и требует, чтобы елка продолжалась «еще», — вечно!

Гремят оркестры музыки. Поют хоры. Мужской. Женский. Среди иллюминации кувыркаются, летают над головами публики на трапециях гимнасты.

Всегда лучшие гимнасты Европы.

Толпа, выйдя из театров, запрудила весь сад, все дорожки, все площадки, все лестницы, все балконы.

И там, и здесь среди нее крики.

Аплодисменты.

— Браво! Браво! Браво Лентовский!

Его голубой газовый шарф на шлеме развевается везде.

Его громовый голос раздается там, здесь, тут.

Звон брелоков, словно золотых кандалов. Толпа расступается.

— Лентовский! Лентовский! Сам Лентовский!

Его фантастическая фигура.

Словно, действительно, какие-то

Птенцы гнезда Петрова…86

его помощники, распорядители, управляющие, какие-то люди в орденах, без орденов, — десятком за ним.

Он появился. Взглянул. Что-то крикнул. Куда-то показал рукой.

Там, куда он показал, словно по волшебству, вспыхнула новая иллюминация.

Исчез.


Его голос гремит в другом месте.

Он «совершает новое чудо».

И толпа вокруг него кричит, вопит, беснуется.

Как умеет толпа бесноваться вокруг своих кумиров.

— Браво! Браво! Лентовский!

Пьяная, — не от вина, — от зрелищ, от радости, от восторга. И он, опьяненный, — не шампанским, не монохорумом87, — опьяненный этой толпой, жаждущей новых, новых зрелищ. По его лицу мелькнула довольная улыбка.

— Мысль!

Он приказал что-то. На этот раз тихо. Все кругом ждет:

— Что? Что такое?

По толпе идет говор:

— Лентовский что-то готовит! Что-то выдумал еще!

Гремит его голос:



{74} — Господа! Прошу к пруду!

Он приказал тихо:

— Сжечь весь фейерверк! Все, что есть в запасе! Все!

Иногда чуть не на десяток тысяч.

Огромный пруд вспыхивает огнем. Какой-то ад ракет, бураков88, римских свечей. Этот грохот слился с рукоплесканиями всей толпы. Нет ни одного человека, который бы не аплодировал. Толпа, кажется, рехнулась от восторга.

— Браво! Браво! Лентовский! Лентовский!

От дьявольской канонады вздрагивают Божедомка, Самотека. Испуганно кидаются к окнам.

— Батюшки! Светопреставление?

На улицах светло, как днем, от разноцветных искр, которыми засыпано все небо.

Божедомка, Самотека с досадой ворчат:

— Этот Лентовский! Эк его!

Но на целый час все же прилипают к окнам, очарованные чудными зрелищами.

Что Божедомка, что Самотека! Что соседи!

Долго еще ночью не будут спать Зацепа, Хамовники, Лефортово.

Разбуженные канонадой.

Тогда только такие канонады будили Москву…

— Лентовский на всю Москву колобродит! Всей Москве спать не дает!

И, переворачиваясь с боку на бок, будут говорить:

— Эк его!.. Маг и волшебник!

Ему все прощали.

Даже обыватель то, что он по ночам будил всю Москву. Как прощают все тем, кого любят. Он был Алкивиадом Москвы.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   135


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет