Творческий театр и театральный конструктивизм спб., 1995. 255 с



жүктеу 3.86 Mb.
бет9/21
Дата14.06.2016
өлшемі3.86 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21

3. Искания новой сцены: МХТ


Формирование искусства режиссуры совпало по времени с «архитектурологическим» переворотом в изобразительном искусстве. Режиссера как организатора сценической жизни спектакля легко уподобить архитектору, строителю. Режиссер стал проектировать и строить «здание» спектакля. Первые режиссерские партитуры К. С. Станиславского — это не только анализ психологических мотивов поступков героев, ритмопластическая канва действия, — это настоящие планы, чертежи, фиксирующие мизансцены, активно трактующие хронотоп спектакля. «В них ощутим гений, — писал Ю. А. Завадский, — не гнушающийся кропотливости и технологии, через технологию находящий возможность самоосуществления»458. Как своеобразную «инженерию» спектакля характеризует режиссерские экземпляры К. С. Станиславского и их исследователь И. Н. Соловьева459.

Театр, изначально бывший искусством пространственно-временным, с приходом в него режиссуры стал выдвигать свою эстетическую сущность как закон профессии, которому уже недопустимо было всего лишь стихийно соответствовать, а стало необходимо — сознательно следовать. И драматургу, и актеру, и художнику.

Функцию режиссера в этой осознанной структуре действия правильнее всего было бы назвать — конструктивной, в том значении слова, которое получило сегодня широкое распространение в разных областях жизни — конструктивная идея, конструктивное решение и т. д. Ибо режиссеру, в идеале стремившемуся к гармонизации творческих воль всех участников спектакля, поначалу нередко приходилось выбирать наиболее целесообразный в художественном плане вариант. Ставя заслон всякой стихийности в творческом процессе, режиссер, даже если он этого не осознавал, становился представителем века науки в старейшем, традиционнейшем виде искусства. Мало того, что он был обязан познать законы других искусств — архитектуры, живописи, скульптуры, музыки, издревле связанных с различными областями точных знаний. Ему потребовалось прямое обращение к истории и философии, литературоведению и лингвистике, психологии и психофизике. Не случайно Станиславский, поначалу обходившийся в работе с актером творческой интуицией, скоро понял всю ее ненадежность и взялся за создание «системы» (с 1906 года), привлекая {123} для ее разработки, чем дальше, тем больше, новейшие научные открытия. Не случайно и то, что система Станиславского, так же, как и возникшая позднее биомеханика Мейерхольда, в свою очередь, используются сегодня в ряде научных экспериментов.

Кстати, сугубо научное понятие — эксперимент — еще во времена натуралистической эстетики перекочевало в искусство и прочно в нем утвердилось. Формирующаяся режиссура не могла не потребовать от публики права на эксперимент. Экспериментальными были многие европейские театры и театрики на рубеже XIX – XX веков; эксперимент, начиная со студии на Поварской (1905), непрерывно сопровождал творческий путь ее организаторов — Станиславского и Мейерхольда. Студийная система МХТ, созданная Станиславским, и театральные студии Мейерхольда — это творческие лаборатории, в которых формировался новый актер и новый театр.

Но самое первое, с чем столкнулась режиссура как профессиональное искусство, была проблема организации сценического действия. К. С. Станиславский очень точно назвал эту новую задачу — «писать мизансцену». Режиссерам, не обладавшим мышлением художника, стало трудно работать в театре. Не случайно первыми режиссерами русского театра, добившимися эстетической целостности спектакля, стали художники Московской Частной оперы, открытой в 1885 году С. И. Мамонтовым. Мамонтов пригласил для работы в Оперу крупнейших русских живописцев — В. Д. Поленова, В. М. Васнецова, М. А. Врубеля, В. А. Серова, К. А. Коровина, И. И. Левитана. Их сценография и была собственно концепцией спектаклей, оформленных ими.

Однако сценографическая реформа драматической сцены была связана не с этими художниками и не с близкими им мирискусниками, а с творчеством В. А. Симова. А ведь Станиславский еще до организации МХТ сотрудничал с таким выдающимся живописцем, как К. А. Коровин! («Микадо» А. Сюлливана — Алексеевский кружок, 1887; «Фома» (по повести Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели») — Общество искусства и литературы, 1891). Чтобы по достоинству оценить этот важнейший факт, следует помнить не только то, что Симов значительно уступал художникам «Мира искусства» в богатстве живописной выразительности («на вопрос, хорошо ли у Симова получилось озеро [в “Чайке”. — Г. Т.], Чехов иронически отметил: “Да, мокро”»460), но и то, что творчество мирискусников вовсе не было противопоказано театру, как утверждают сегодня некоторые адепты «действенной сценографии». И дело не только в том, что живопись большинства мирискусников {124} была театральна, т. е. ярка, нарядна, обладала зрелищной образностью; отвечала современным требованиям своей высокой культурой и стильностью. Мирискусники превосходно отдавали себе отчет в том, что работа художника в театре погранична. Преображая «реальное» пространство сценической коробки в пространство художественное, они, естественно, учитывали, что сценическое действие развертывается во времени, по законам временным. Поэтому они не просто декорировали сценическое пространство, но и оформляли сценическое действие. Но именно «оформляли», т. е. искали ему живописных созвучий. «Музыкальный» склад их декорационного мышления сохранялся и в драматическом театре.

Реформа В. А. Симова не ограничилась созвучием оформления действию. Ее революционный смысл точнее всего определил тот, кто и вызвал к жизни новое понимание задач сценографии, — К. С. Станиславский. «<…> Виктор Андреевич Симов, — писал он в 1933 году, — родоначальник нового типа сценических художников». Вспоминая о сотрудничестве с Симовым в первый период творчества МХТ, Станиславский продолжал: «<…> художник Симов живет интересами литератора или он мысленно ставит себя на место и в положение актера. Художник Симов мысленно строит дома для действующих лиц пьесы, и тогда он становится архитектором. <…> Виктор Андреевич ищет вместе с нами сверхзадачи произведения поэта и сквозного действия в ней, и в это время становится психологом. <…>

Виктор Андреевич — наш, он от актера, от литератора, от режиссера, от всех цехов обширного и сложного хозяйства сцены»461.

Конечно, четкость понимания Станиславским роли Симова как «создателя новой эры в области художественного оформления», как «родоначальника нового типа сценических художников-режиссеров», познавших «силу и значение третьего измерения на сцене»462, во многом объясняется тем, что заметки о Симове написаны в конце творческого пути самого Станиславского, когда он воочию и не только на примере МХАТ мог убедиться в общезначимости реформы Симова для драматического театра. Но ранний период их сотрудничества был отмечен именно теми поисками, которые Станиславский обобщил позднее в учении о сверхзадаче спектакля. Сам Симов в своих воспоминаниях подтверждает мысли Станиславского. «Не раз мне хотелось поярче блеснуть колоритом, но я сознательно подчинял свою живопись точным директивам режиссера. <…> Компонуя макет, я мысленно становился на место актеров, которые ведут свои сцены. Каждый выход, явление мною переживались. <…> Я добивался того, чтобы интерьеры вышли из {125} мастерской с крепким налетом “обжитости”, чтобы по одной внешности зритель мог судить о характере и привычках хозяина. Желаемая проникновенность достигалась иногда больше, иногда слабее, но стремление к ней мной всегда руководило»463.

Сценографическая реформа Симова адекватна режиссерской реформе Станиславского, они исповедовали один тип театра, были сторонниками одного метода — психологического реализма. Исследователь сценографии рубежа веков М. Н. Пожарская очень удачно, на наш взгляд, называет оформление Симова «психологической декорацией»464. Действительно, творчество Симова как бы иллюстрировало мысль Леонида Андреева, убежденного, что «играть на сцене Чехова должны не только люди — его должны играть и стаканы, и стулья, и сверчки, и военные сюртуки, и обручальные кольца»465.

Декорации Симова к чеховским спектаклям МХТ были не только жизненно-достоверной средой быта героев — они открывали свой подлинный смысл в скрытом взаимодействии с ними. Забор, отгораживающий от зрителя деревья в последнем акте «Трех сестер», — не просто деталь планировки, но ключ к финальной мизансцене, «когда за этим забором появятся сестры». «“Конец старой жизни”, холодок небытия в финале “Вишневого сада” ощутишь не столько от голых окон и стен, сколько от фигуры буднично лежащего на диване, забытого здесь Фирса»466.

Поэтому В. Э. Мейерхольд был неправ, противопоставляя принципы организации действия в чеховских спектаклях МХТ особенностям актерского исполнения. «Ни мизансцены, ни сверчки, ни стук лошадиных копыт по мостику, — писал он в книге “О театре”, — не это создавало настроение, а лишь исключительная музыкальность исполнителей, уловивших ритм чеховской поэзии и сумевших подернуть свои творения лунной дымкой»467. В чеховских спектаклях МХТ одно было неотделимо от другого. Не случайна широко распространившаяся волна спектаклей «по мизансценам МХТ». «Мизансцена, — как позднее замечательно определит Мейерхольд, — это вовсе не статическая группировка, а процесс: воздействие времени на пространство. Кроме пластического начала в ней есть начало временное, то есть ритмическое и музыкальное»468. Иными словами, мизансцена — есть режиссерское видение взаимодействия актера как носителя действия и сценического пространства Скопировать мизансцены МХТ это, по существу, воспользоваться той концепцией мира, которую сценически претворял ранний Художественный театр. Только новый, собственный взгляд на мир мог дать новую «мизансцену». Спектакли {126} других театров «по мизансценам МХТ», строго говоря, были мхатовскими спектаклями.

Другое дело, что чеховские спектакли МХТ, как показала дальнейшая сценическая история пьес А. П. Чехова, не исчерпывали, разумеется, всех запасов поэтики драматурга. Художественному театру было чуждо в Чехове то, что еще в начале XX века заметила в драматурге символистская мысль. «Чехов, — писал Андрей Белый, — истончая реальность, неожиданно нападает на символы»469. Сценическая среда, создаваемая Симовым, была неотторжима от духовной жизни чеховских героев в исполнении актеров Художественного театра. Предметы, вещи, окружавшие актеров, легко и свободно вступали во взаимодействие с ними по законам бытовой функциональности. Как и в реальном быте, в этих взаимоотношениях человека и вещи была бесконечная гамма психологических, нравственных и даже символических оттенков. Но так же, как обычно бывает в жизни, вещь от человека не отторгалась, не приобретала самостоятельного значения.

Что же касается Чехова, то он, начиная с «Чайки», символически использует само сценическое пространство, которое перестает быть просто местом действия, но входит в него в качестве одного из главных героев — «идеи уже не читаются вне определенных пространственных представлений»470. Справедливо полагая, что в «Чайке» заложена определенная «сценографическая программа», современный искусствовед пишет: «Показательно, что “программность” своего сценографического замысла Чехов подчеркнул тем, что дал пример его воплощения в конкретном образе — по ходу действия пьесы ее герои сооружают маленькую театральную сцену, на ней играется “спектакль в спектакле” с единственной героиней, тогда как остальные персонажи становятся зрителями этого “вторичного спектакля”, и вместе с тем этот спектакль служит предметом полемики героев. Театр как таковой — одна из главных тем “Чайки”»471. Добавим — и главное направление исканий новой сцены, взыскующей самодостаточного театра, но обязанной Чехову, вызванной к жизни Чеховым — и шире — «новой драмой» в целом.

«Работа» пространства во всех драмах Чехова после «Чайки» строго функциональна. Разобщенность персонажей почти зримо выражена в пространственных интервалах между ними — «кажется, что они заряжены отрицательной валентностью и между ними действуют силы отталкивания, как бы ни жаждали они приблизиться»472. Способность говорить об одном (например, о продаже вишневого сада), а чувствовать врозь, передана символически, с {127} помощью новой техники драматургического письма — монтажных связей персонажа и пространства.

Эта особенность драматургической структуры Чехова задела МХТ по касательной, оказалась ему не близкой, прежде всего, мировоззренчески. Ранний МХТ оптимально раскрыл в своем «хронотопе» ту сторону поэтики чеховских пьес, которая связывала их с достижениями отечественной прозы, где окружающая человека среда, природа и быт были неотъемлемы от его духовной жизни. Симов, вслед за Чеховым, сделал это окружение человека партнером актера: но на большее не покусился. Не порывая с привычным пониманием сценического пространства как места действия — по-мхатовски протекания жизни — режиссер и художник были далеки от того, чтобы считать пространство «героем» спектакля. Не случайно та сторона чеховской поэтики, которая связывала драматурга с достижениями новейшей поэзии и живописи, МХТ не заинтересовала.

Характерно, что последующие контакты Станиславского с художниками «Мира искусства» строились на «симовских» основаниях. Конечно, сценическая среда, скажем, в «Месяце в деревне» или «Николае Ставрогине» (художник М. В. Добужинский) была несравнима в колористическом богатстве и живописной эмоциональности с «передвижническими» пейзажами В. А. Симова, да и жили персонажи в «среде», созданной Добужинским, не по законам правдоподобия, а по законам красоты — планировка напоминала «раковину оркестра», была «нишей для скульптурной группы»473. Но принцип взаимодействия сценографической среды с актером по-прежнему покоился на гармоническом соответствии, изначально присущем методологии и мировоззрению МХТ. «Стильность» декораций А. Н. Бенуа к «Мольеровскому спектаклю» не предполагала полемики с типологией мхатовского спектакля как такового — теоретически спектакль режиссера Бенуа вполне мог идти и в декорациях Симова. Мирискусники не поколебали мхатовской методологии, а, как и следовало ожидать, скорее исподволь подчинились ей. Я. А. Тугендхольд отверг декорацию Добужинского к «Николаю Ставрогину» не только потому, что художник слишком любовно отнесся «к подробностям быта, ко всем этим портретам в золотых овальных рамках и бабушкиным креслам». «Быт» художника хоть и был исторически верен, внутренне не соответствовал Достоевскому. «В красной гостиной Варвары Петровны можно с таким же успехом разыграть Тургенева. А ведь Тургенев для Достоевского — “Кармазинов”»474. Так или иначе, основой мхатовской сценографии даже в условных постановках театра, вплоть до {128} Октября, оставалась «четвертая стена» — сцена была не «подмостками, где играют», а «миром, где живут»475.

Тем разительнее сдвиг, который происходит в сценографических принципах МХАТ в начале 1920–х годов. Рассмотрим для примера оформление «Лисистраты» художником И. М. Рабиновичем в Музыкальной студии МХАТ (1923).

В этой работе обозначилась готовность Вл. И. Немировича-Данченко учитывать новую методологию сценографии в очищенном от «левых» крайностей варианте. Рабинович использовал характерный для конструктивизма принцип установки, не связанной с колосниками и не зависимой от сценической коробки. На поворотном круге он построил архитектурную модель, дающую «образную кристаллизацию античной культуры»476. Концентрическая установка Рабиновича, состоящая из отдельных сценических площадок, показывала их зрителю по мере вращения круга. Будь подобное сооружение возведено в естественной среде, его понадобилось бы обойти вокруг. Здесь «ротонда» сама передвигалась перед зрителем, и новый ракурс движения давал «иную конфигурацию объемов, новое соотношение тяжести и равновесия масс, иную ритмическую и пространственную композицию». Целостный художественный образ раскрывался в сумме «выразительности всех основных ракурсов постановки»477. «Формально, — писал восхищенный П. А. Марков, — эта вращающаяся постройка не имеет “ни начала, ни конца”; появляясь под разными углами зрения, она всегда закончена и гармонична; совершенно особое ощущение, которое рождается у зрителя, когда сцена впервые начинает вращаться, — одно из незабываемых на театре переживаний. В этом звучит наша современность»478. Вращение установки было важно не только для зрительного восприятия ее собственной архитектонической сущности. Не ограничивал себя художник и технологическими услугами театру — с этой целью декорация на поворотном круге в русском театре использовалась и раньше. Вращающаяся установка И. Рабиновича позволяла «не только усилить темп спектакля, обеспечить непрерывность и слитность действия», но и предоставляла режиссеру возможность, «то убыстряя, то замедляя скорость вращения или фиксируя круг на определенной точке, разработать сложную партитуру ритмов»479.

Постановка «Лисистраты» показывает, как изменились требования Вл. И. Немировича-Данченко к сценографии в сравнении с ранним периодом МХТ. В «Юлии Цезаре» (1903), где тоже необходимо было создать «образ античности», он возникал из последовательно проводимого принципа исторической точности. {129} Правда, этнографическая помпезность стилистики В. А. Симова не отвечала истине трагических страстей у Шекспира; в отличие от оформления чеховских пьес, Симов здесь представал скорее как декоратор, чем психолог. Но декоратор, конечно, не традиционного плана. По справедливой оценке А. И. Бассехеса, сценография «Юлия Цезаря» была отмечена «превосходным знанием законов сцены, остротой и органичностью сочетания архитектурно-объемных и иллюзорно-живописных элементов оформления». «Все в этих картинах, — продолжал Бассехес, — было поставлено в масштабно соизмеримые отношения с фигурой актера, с действиями больших людских масс»480. Симов, как видим, и в оформлении исторического спектакля старался учитывать актера, но на гораздо более внешнем уровне, чем в декорациях к чеховским пьесам.

Три главные особенности отличают оформление «Юлия Цезаря» от сценографии Рабиновича. Симов последовательно стремился к иллюзорности, адекватной в его понимании принципу жизнеподобной среды, который он осуществлял в чеховских спектаклях. «Сцена не должна походить на сарай, только задекорированный, — записывал он в своем дневнике, — необходимо спрятать “коробку”, чтобы о ней никто не догадывался»481. Стремление к «подлинности», равно обязательной для Симова и раннего МХТ, совершенно не заботило Рабиновича. Ему было безразлично, на что походит коробка сцены; установка была зависима от нее только одним — пропорцией. Он не стремился к «уничтожению» коробки, к иллюзорности, и «образ античности», возникавший в движении установки, был заведомо условен. Условность была программно театральной.

В связи с этим и архитектурно-объемные элементы декорации Симова не имели, конечно, ничего общего с архитектоничностью, присущей оформлению Рабиновича У Симова архитектурные начала играли откровенно живописную роль. Объемные формы «Лисистраты» были попыткой выразить строительное мышление художника, отвечавшее современному театральному языку.

И, наконец, декорация Симова — статична, картинна. Отказавшись, и обоснованно, в работе над Шекспиром от испытанного на драматургии Чехова приема психологического созвучия декорации внутреннему миру героев, но оставаясь при этом в рамках привычной для себя бытовой стилистики, Симов сразу обнажил «бездейственность» изобразительной декорации. Рабинович, напротив, стремился включить установку в режиссерскую партитуру.

Несмотря на все эти очевидные новшества в сценографических принципах мхатовского направления современник спектакля {130} А. А. Гвоздев беспощадно отверг конструктивистские притязания И. М. Рабиновича, рассмотрев их как искажение «основного задания конструктивизма» «художником-декоратором, живописцем по таланту и призванию»482. «Пред нами, — писал он, — полная компромиссность постановки: вопреки всем лесенкам замысел живописца властно господствует, и живописующая статика декорации определенно господствует. Положение не спасается и тем, что вся декорация в целом, вместе с толпой, начинает двигаться на вращающейся сцене. И это не усиливает динамики действия. <…> Пока не достигнуто преодоление статики живописующего картины художника, до тех пор пред нами, как в панораме, будут двигаться картины, но драматическое действие от этого нисколько не обострится»483. В оценке А. А. Гвоздевым сценографии «Лисистраты» исторически закономерная борьба ведущего теоретика театрального конструктивизма за чистоту метода невольно сужает масштабы и сферу воздействия конструктивистской методологии. Конечно, Рабинович не был конструктивистом в подлинном смысле слова, но не был он и декоратором в старом значении. Не «живопись» сама по себе была преградой Рабиновичу к конструктивизму, а изобразительная предметность.

Установка «Лисистраты» — «предметный» образ античности. «Греция, — писал П. А. Марков, — сквозит в простых и строгих очертаниях его конструкций — в них есть непререкаемая убедительность, которая делает их неотделимыми от действия»484. С конструктивизмом сценографию «Лисистраты» сближало наличие внепортальной строенной установки — самостоятельной «вещи», которая может быть вынута из сценической коробки и поставлена куда угодно. Но при всем том установка Рабиновича — не новая «вещь», а «предмет» в старом эстетическом смысле слова. Рабиновичу чуждо понятие «конструирования» образа, возникшее на рубеже 1900 – 1910–х годов в русской живописи, которая, по словам современного искусствоведа Д. Сарабьянова, стремилась к «преодолению иллюзорности», к «обретению конструктивного живописного мышления»485.

Отрицание «предметности» эстетически означало постепенное увеличение зазора, а потом и полный разрыв между предметом изображения и художественным образом, тождественными у передвижников. «Вещь» — это по существу самодостаточный образ, утративший иллюзорную зависимость от реального предмета. Предметом новейшей живописи становится сам творческий акт, индивидуальность творца, художественный образ материализуется, «овеществляется», «опредмечивается» (думается, это имел в {131} виду Н. Н. Пунин, утверждавший, как уже говорилось, что «вещь» в новом искусстве занимает то же место, какое в старом занимал предмет). И именно это, на наш взгляд, в строго эстетическом смысле означает само понятие «беспредметность», методологически сближающее красного коня К. С. Петрова-Водкина с черным квадратом К. С. Малевича.

И. М. Рабинович такой методологии несомненно чужд. Образ античности в его «Лисистрате» — театрально обобщен, но вполне узнаваем, художник указывает своей установкой на вполне определенное место действия. Отсюда и раздражившая А. А. Гвоздева картинность, преобладание оформительского начала в ущерб функциональному. Однако как раз верность Рабиновича передвижническим основам, т. е. изобразительному подходу к предмету, при его несомненной чуткости к современным задачам сценографии, сделала художника близким тем основополагающим принципам, от которых руководители МХАТ не отрекались ни под каким напором современных художественных идей. А. М. Эфрос, чрезвычайно высоко ценивший Рабиновича, так писал об его взаимоотношениях с конструктивизмом: «Он не пугается страшных и модных течений, он разборчиво впитывает одно, отбрасывает другое — и остается самим собой… Театральные формы Рабиновича выдерживают давление трех конструктивистских гирь: “простоты, устойчивости и целесообразности” — и дают еще больше; они театральны и образны»486. Именно эти качества сценографии И. М. Рабиновича позволили Вл. И. Немировичу-Данченко и в дальнейшем приглашать его для работы во МХАТ, который, чем дальше, тем больше возвращался на путь конкретной изобразительности, обогащенной конструктивными завоеваниями начала 1920–х годов.

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   21


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет