И Олега Лекманова Предисловие и примечания Олега Лекманова


В ЛИТЕРАТУРНОМ МИРЕ. (ДОКЛАД О НОВОЙ ПОЭЗИИ)



бет28/30
Дата23.06.2016
өлшемі2.9 Mb.
#155676
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   30

В ЛИТЕРАТУРНОМ МИРЕ. (ДОКЛАД О НОВОЙ ПОЭЗИИ)
31-го октября состоялось третье в нынешнем сезоне собрание нео-филологического общества, под председательством проф. Ф. А. Брауна. Доклад прив<ат>-доц<ента> Петроградского университета В. М. Жирмунского посвящен был характеристике нового направления русской поэзии – молодым поэтам группы «Гиперборея», объединенной принципом «преодоления символизма». Докладчик поставил себе задачу – констатировать и описать это явление. В русском символизме можно установить три поколения, три волны: первая – Бальмонт и Брюсов, вторая – Вяч. Иванов, А. Белый и А. Блок, третья – М. Кузмин. Первое поколение стремилось к освобождению от аскетической морали, выдвигая на первый план напряженность и яркость личности; это – лирика индивидуалистическая. Второе – более подлинно-символическое; поэзия становится религиозным служением, мистическая взволнованность – главная идея, стихотворная техника проникнута мелодичностью, которая предопределяет расположение и выбор слов, заметна большая близость к эстетике раннего немецкого романтизма. М. Кузмина как представителя третьего поколения докладчик называл «последним русским символистом», в творчестве которого уже открылся путь к преодолению символизма.

Непосредственно за М. Кузминым и под сильным его влиянием выступает новое поколение, творчество которого определяется новым «чувством жизни». Оно, в общем, характеризуется равнодушием к сложным религиозным переживаниям, его поэтическая техника основана не на мелодичности, а на графичности, – поэзия становится скорее живописной, чем музыкальной, исчезает лирическая напевность, вместо которой новое значение приобретает рациональный элемент, выражающейся в общей эпиграмматичности стиля (сближение с французским классицизмом). Докладчик напоминает манифест «акмеистов», которым из области поэзии изгонялась мистика, романский дух предпочитался германскому и учителем провозглашен был французский поэт Теофиль Готье. Далее докладчик перешел к главным представителям этой новой поэтической школы – Ахматовой Мандельштаму и Гумилеву. В поэзии Ахматовой есть элементы вечные, не укладывающиеся в схему – их докладчик оставляет в стороне. Другие элементы хорошо выражают новое движение. Ее стихи не напевны – мелодия не предопределяет слов; рифмы не назойливы, – они затушеваны то неполным торжеством звуков, то неодинаковостью логического ударения; стихотворная речь приближается к разговорной, походит на грациозную causerie: преобладает эпиграмматичность в виде «общих суждений», настроение передается не непосредственно, а через предметы внешнего мира, ясно и раздельно воспринимаемого; религиозность – спокойная, замкнутая в формах быта, стихотворения часто походят на маленькие новеллы, вместо женственного, неизменно женское. – Поэзия Мандельштама в первый период была близка к символизму. Мир – игра теней, прозрачный сон (близость к философскому идеализму). Отсюда кукольность изображения, искаженная перспектива, страх перед жизнью. Все это передается в тоне «сдержанного лиризма». Потом лирика пропадает, – поэт делается «посторонним наблюдателем», – являются абстрактные сентенции, графичная строгость, тяготение к чужим культурам, преувеличенность деталей, сообщающая гротескных характер образам (сближение с Гофманом). В поэзии Гумилева докладчик тоже отметил разные периоды: от первоначальных экзотических баллад, изобилующих пышной риторикой и тонкостью рифм, к последующим сборникам, где Гумилев проще, лиричнее. Особенно выделяются его военные стихи, проникнутые большим религиозным чувством. В заключение докладчик характеризует новую школу как неореализм, не лишенный, однако, субъективности: у каждого поэта – свой мир, действительного слияния с миром нет. Достигнуто большее, по сравнению с символизмом, формальное равновесие, но путем целого ряда уступок, – уничтожение невыразимое, внутренний мир беден, смысловые ассоциации ослаблены. Докладчик думает, что грядущая литература захватит более широкий круг, вместит в свой круг провинцию и деревню, станет народной, национальной.

В прениях больше всего указывали на одностороннее толкование поэзии Ахматовой, а также на чрезмерную общность признаков, положенных в основу схемы.
Печатается по: Б. Э. <Б. Эйхенбаум>. В литературном мире. (Доклад о новой поэзии) // Биржевые ведомости. Утренний выпуск. 1916. № 15901 (3 ноября). С. 5.

Л. Гроссман


ГИПЕРБОРЕЙЦЫ
Небольшая группа молодых поэтов, решительно отмежевавшихся от господствовавших недавно в русской поэзии символистов, объединилась внутренне направлением новой поэтической школы акмеизма, а внешне издательской фирмой «Гиперборея». За последние годы, несмотря на войну, в которой принимают участие некоторые из гиперборейцев, это новое поэтическое течение настолько возобладало, что в настоящее время уже становится предметом специального изучения. Вопрос, что нового внесли с собой в поэзию акмеисты, в чем их отличие от символизма, какова сущность их программы и высота их достижений – стоит на очереди в ряду текущих критических задач.

Этой теме был посвящен прочитанный на днях в неофилологическом обществе при Петроградском университете доклад приват-доцента В. М. Жирмунского, озаглавленный «Преодолевшие символизм».

Отцом и родоначальником новой школы докладчик признал поэта, новеллиста и романиста М. Кузьмина <так! – Сост.>. Он был одним из первых, заговоривших о необходимости возврата к «прекрасной ясности», столь чуждой символизму, об изгнании из поэзии чрезмерной мистики и психологической эмбриональности, о возрождении графически четкого рисунка и словесной живописи стихов. Ему принадлежит честь первого направляющего движения в новую сторону, и глашатаи акмеизма Гумилев и Сергей Городецкий исходили в своих манифестах от начал, провозглашенных Кузьминым.

Самым ярким представителем новой школы Жирмунский признает Анну Ахматову. Уже по форме своих стихов молодая поэтесса резко отличается от символистов. Их лирика рождалась из духа музыки, была по существу своему мелодична, напевна. Музыка давала первый импульс их творчеству, и напев предшествовал стиху.

Совершенно иные принципы формы у Анны Ахматовой. Стих ее не гонится за мелодичностью, его нелегко переложить на музыку. Если подходить к нему с этой стороны, его скорее нужно сравнить с романсом де Бюсси, чем со старинными мелодиями. Рифмы здесь затушеваны и не стремятся к полнозвучности, а чрезмерная звонкость рифмы даже явно избегается:
Было душно от жгучего света,

А взгляды его, как лучи…

Я только вздрогнула. Этот

Может меня приручить.


При этом никакой патетичности, никаких вещаний или громозвучных откровений. Всюду простая разговорная речь, повседневные слова, словно отрывки бесед задушевных разговоров:
Настоящую нежность не спутаешь

Ни с чем. И она тиха.

Ты напрасно бережно кутаешь

Мне плечи и грудь в меха.

И напрасно слова покорные

Говоришь о первой любви.

Как я знаю эти упорные,

Ненасытные взгляды твои!


Подобные стихи можно было бы сравнить с эпиграммами в старинном смысле этого слова, с точными и краткими описаниями внешне незначительных событий повседневной жизни. По стремлению к графической точности изображения, акмеисты близки к французским классикам и противоположны германским романтикам. Даже описывая чисто личные настроения, Ахматова затушевывает эмоциональный элемент и выдвигает на первый план все подробности реальной обстановки:
Столько просьб у любимой всегда!

У разлюбленной просьб не бывает.

Как я рада, что нынче вода

Под бесцветным ледком замерзает.

И я стану – Христос помоги! –

На покров этот светлый и ломкий,

А ты письма мои береги,

Чтобы нас рассудили потомки.


Или в другом стихотворении, где изображена глубокая драма расставания и любовного разрыва, несмотря на величайшее волнение автора, четко очерчена вся обстановка пережитой сцены:
В последний раз мы встретились тогда

На набережной, где всегда встречались.

Была в Неве высокая вода,

И наводненья в городе боялись.

Он говорил о лете и о том,

Что быть поэтом женщине – нелепость,

А я запомнила высокий царский дом

И Петропавловскую крепость.

Затем, что воздух был совсем не наш,

А, как подарок Божий – так чудесен,

И в этот час была мне отдана

Последняя из всех безумных песен.


Точно так же и в описании любимого человека все внешние детали образа – серые глаза, прекрасные руки, костюм, тюльпан в петлице – сопровождают лирические признания. Изображение мира и точное самонаблюдение – таковы основные черты поэзии Ахматовой. Даже ее религиозность сказывается не в мистических откровениях и видениях, а в простом выражении веры, близкой всем и свойственной многим. Это потребность высказать то, что переживает каждый в отличие от попыток символистов воплощать свои исключительные индивидуалистические дерзания, сообщает лирике Ахматовой глубоко человеческий тон. Она близка земному. В ее поэзии отражено не вечно женственное, а неизменно женское начало.

Тот же путь от символизма к чувству жизни пройден и другим поэтом-акмеистом Осипом Мандельштамом. Круг его интересов своеобразен: восприятие мира он сочетает с изысканной культурностью и в этом отношении напоминает отчасти ранних представителей французского символизма. Но в нем уже намечается и другой уклон:


Я так же беден, как природа,

И так же прост, как небеса.


В ранних стихах он еще выражает чувство призрачности мира: люди для него марионетки. Вся жизнь – игрушечный домик. Но в позднейших стихах он проникается очарованием различных культур и воспроизводит их образы и картины. Фигуры французских аббатов, образы старого Лондона времен Диккенса, отголоски Оссиана, Эдгара По, восхищение трагедиями Озерова, римскими энцикликами, Расином – вот новый мир его интересов и сочувствий. «Я получил блаженное наследство, Чужих певцов блуждающие сны», – говорит он в одном из своих позднейших стихотворений. Это особенно сказалось в таких его вещах, как «Аббат»:
О, спутник вечного романа,

Аббат Флобера и Золя –

От зноя рыжая сутана

И шляпы круглые поля;

Он все еще проходит мимо,

В тумане полдня, вдоль межи.

Влача остаток власти Рима,

Среди колосьев спелой ржи,

Храня молчанье и приличье

Он должен с нами пить и есть

И прятать в светское обличье

Сияющей тонзуры честь.

Он Цицерона на перине

Читает, отходя ко сну:

Так птицы на своей латыни

Молились Богу в старину.


Тяготение к латинской культуре характерно для Мандельштама. Он любит пышность и чопорность классических од, он меньше всего импрессионист. Он любит наряду с этим необычные странные образы, гротески искусства. В «Царском Селе» он отмечает карету «с мощами фрейлины седой», а мир старого английского романа выступает в его стихах во всей его трагической нескладности:
У Чарльза Диккенса спросите,

Что было в Лондоне тогда:

Контора Домби в старом Сити

И Темзы желтая вода.

Дожди и слезы. Белокурый

И нежный мальчик Домби-сын,

Веселых клерков каламбуры

Не понимает он один…

……………………………….

А грязных адвокатов жало

Работает в табачной мгле –

И вот, как старая мочала,

Банкрот болтается в петле.

На стороне врагов законы:

Ему ничем нельзя помочь!

И клетчатые панталоны,

Рыдая, обнимает дочь.
Так всюду Мандельштам схватывает трагическую карикатурность предметов, их искаженные облики, их странные очертания. Несмотря на всю графическую четкость его контуров, он не может считаться реалистом. Его нужно признать таким же реалистическим фантастом, каким был Гофман. Он фантаст слов, как немецкий романист был фантастом образов.

Но главным вождем и теоретиком нового направления следует признать Николая Гумилева. В нем откровенная мужественность, сильный темперамент, душевная напряженность – свойства в меньшей степени сказывающиеся на творчестве других гиперборейцев. Он редко говорит об интимных и личных переживаниях, он выражает себя в эпическом характере, в повествовательной манере. Отсюда его пристрастие к балладной форме, его влечения к поэтическому экзотизму. Муза Гумилева – муза дальних странствий. От «Жемчуга» до «Колчана» он сохраняет одно впечатление:


Как будто не все пересчитаны звезды,

Как будто наш мир не открыт до конца…


Он любит мотивы Испании, Италии, востока. В своих балладах он остается учеником Валерия Брюсова, он любит яркость образов, пышность рифмы. Великолепный риторизм. В своих стихах он часто берет: Forte! Но при этом он остается большим и взыскательным художником слов. Он умеет сочетать свое стремление к напряженности и яркости с графической четкостью языка. На Гумилеве особенно ярко сказался поворот новой поэзии к более рациональному словоупотреблению.

Муза Гумилева нашла себя в его военных стихах. Со свойственной ему мужественностью стиля он изображает войну как строгое и святое дело. Перед лицом смерти возникает религиозное чувство и на полях сражений понимаешь, что «одна лишь достойна смерть»! Пафос боя, пафос победы торжественно звенит в его строфах:


Я кричу, и мой голос дикий, –

Это медь ударяет о медь!

Я носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть…


Стихи Гумилева и Анны Ахматовой – лучшее, что создала в русской поэзии война.

Таким образом, поэзия «гиперборейцев» – явление новое, целостное, художественно значительное. Их объединила не случайная близость и не случайная вражда к символистам. Нужно признать симптоматичным для новой эпохи отказ от мистической поэзии, от всех притязаний индивидуализма, выход в богатый чувствами и впечатлениями мир. Этот новый реализм сказывается прежде всего в передаче раздельных и отчетливых впечатлений, в отношении к языку как к художественному произведению, в стремлении изобразить все богатство и разнообразие внешнего мира. Приятие или опровержение мистического опыта – вот главный признак их отличия от символистов.

Личный и женственный мир Ахматовой, культурный гротеск Мандельштама, напряженная мужественность Гумилева – все это одинаково выражает стремление и выход новой поэзии из личной души в мировую жизнь, из индивидуального восприятия жизни к смирению перед объективной правдой мира.

В акмеизме ли будущность нашей поэзии? По заключению докладчика, в лирике новой поэтической группы, несмотря на все ее крупные достижения, заметно все же некоторое сужение горизонта сравнительно с символизмом. Если внешний мир здесь изображен полнее, поэзия намеков и иносказаний символической школы, захватившей и область подсознательного, здесь совершенно отсутствует. Поэты-символисты в своей намеренной незавершенности были богаче, интереснее, глубже гиперборейцев и часто умели передать предчувствия иных миров. Поэзия будущего, лирика послевоенного времени, вероятно, расширит замкнутый неореализм гиперборейцев, включит в свой круг и провинцию и деревню, развернется до полного охвата национальной жизни и станет общерусской.


Печатается по: Л. Гроссман Гиперборейцы // Одесский листок. 1916. № 317 (20 ноября). С. 7. Автором отчета был будущий известный филолог Леонид Петрович Гроссман (1888 – 1965).

Лариса Рейснер


КРАТКИЙ ОБЗОР НАШЕЙ СОВРЕМЕННОЙ ПОЭЗИИ

(АКМЕИЗМ)
I

Искусство тем прекрасней,

Чем взятый материал

Бесстрастней;

Стих, мрамор и металл.
Этим четверостишием начинается знаменитый поэтический манифест Теофиля Готье, ставший художественной программой французских «парнасцев»64 и объединивший у нас в России в молодую эстетическую школу под общим названием «акмеизма». На русского читателя, избалованного небрежным, подчас бессмысленным, но зато музыкальным стихом Бальмонта, Минского, А. Белого, требование ясной и совершенной формы повеяло крещенским холодом, неприятной сдержанностью, почти косноязычием.

Все, к чему мы привыкли: мистическая расплывчатость, сумерки и настроения, оттенки и повторения, словом, все, заменявшее символистам содержание, – неожиданно оказалось «историческим прошлым», в роли ворчливой бабушки, терпимой, но все же помещенной где-то на антресолях.

«О, закрой свои бледные ноги». Еще недавно эта фраза звучала своеобразным вызовом, чуть ли не дерзанием, новизной. И что же? Не прошло и десяти лет, «бледные ноги» забыты, осмеяны, стыдливо куда-то спрятаны. Наши «великие» – Бальмонт и Брюсов – поэты, стяжавшие почти неограниченное признание, так полно вкусившие от всех земных наград, – корифеи, «Пушкины», превосходительные лирики,– что сталось с ними?

Бедные, вымученные книги, жалкие слова, нудные рассуждения! А эротика!? Невольно вспоминается желчная страничка Золя. Бедный полумертвый comte Muffat, готовый рассыпаться от болезней и дряхлости, но запутавшийся в кружевах и шелку прославленной Naná!

Всякий знакомый с «детским блеском очей», скандалезными стихами В. Брюсова, которые он осмеливался посвятить отрочеству и детству, не найдет наше сравнение нескромным или преувеличенным.

Но довольно о прошлом.

Что же такое, этот «акмеизм», так неожиданно появившийся и представленный тремя крупными именами Н. Гумилева, Анны Ахматовой и О. Мандельштама.

Критика единодушно навязывает нам одно надоедливое определение: «Они – форма, прежде всего форма, ничего, кроме формы, все в ней и для нее». Вот где корень зла, причина холодной лирики, сдержанного пафоса, иронии и гордости.

Бедная критика! Разве только звучной оболочкой, ямбами, хореями и анапестами отличается Гете от Пушкина, Эд. По от Шекспира? Разве вообще допустимо вульгарное деление красоты на форму и содержание, ремесленное тело и мистическую душу? В голосе музы нельзя прощупать механизм «органчика», слово чудесно соединило музыку с идеей, звук, пропорцию, колебание – и отвлеченное, идеальное понятие. Единство – первый признак совершенного, первое правило гармонии, а нам советуют портняжные приемы, обобщения, заимствованные у философии прошлого столетия.

Нет, не форма, а нечто гораздо большее роднит поэтов или делает их ожесточенными врагами.

Между тем есть странная ирония в похвалах и нападках, которые сопровождают поэта в начале его поприща.

Особенно карикатурна в этом смысле карьера О. Мандельштама, позже других замеченного и чрезвычайно изруганного поэта.

Каждое слово, каждую строчку его стихов надо произносить полно и медленно, как певец произносит трудную музыкальную фразу. И это не из уважения к таланту автора, а ввиду той действительно необычайной победы, которую форма одерживает над бесформенным и безобразным в каждой строфе, в каждом метре Мандельштама. Под ясным, хрупким зданием его стиха так близко, так очевидно присутствие темной и безглагольной силы, которая, питая вдохновение избытком своих мощных голосов и красок, с другой стороны, так властно зовет назад, к стихам и хаосу, к «первооснове жизни», к прозрачной, всепоглощающей глубине, где нет времени и пространства, числа и меры:
Останься пеной, Афродита,

И, слово, в музыку вернись,

И, сердце, сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито!…


Погрузиться в молчание, Silentium, огромный омут, где все «прозрачно и темно», где слово претворено в музыку, где вечная форма поэта, его книдская Афродита – только пена, «бледная сирень в мутно-лазоревом сосуде» – и оттуда вернуться к поверхности, к солнцу – вот в чем творческий путь Мандельштама.
То всею тяжестью оно (сердце) идет ко дну,

Соскучившись по милом иле,

То, как соломинка, минуя глубину

Наверх всплывает без усилий…


Из всех путей художника – это самый мучительный и неверный. Так обширны пространства души, ее подъемы и возмущения! Поэт – маленький шахтер, искатель таинственных россыпей, погруженный в самые недра подземного, подсознательного царства.

За ним – лабиринт фантазии, слепых ощущений, блуждающих догадок, которые должны стать образами, словами, искусством. Сколько нужно тоски и желания, чтобы не погрузиться навсегда в мягкую, вечную ночь, чтобы не бросить скудный фонарик, единственный залог возвращения к жизни.


Ничему не надобно учить,

Ни о чем не надо говорить

И спокойна так, и хороша

Темная звериная душа.


Но зато когда победа одержана и на смутном, пепельном фоне настроений все яснее проступает чудесный «отточенный» рисунок слов, какая радость «в сознании минутной силы, в забвении печальной смерти»!

Да, Мандельштам часто колеблется, и часто просит своего бога «да минет меня чаша сия», и отрекается от призвания, и клянет свое искусство! Но кто имеет право его осудить?

В его поэзии, пусть индивидуальной, пусть отрешенной от жизни и погруженной в себя, нет ни одной ноты плотной и сытой, какими обыкновенно страдают «мастера».

Разве уверенность, ремесло, привычное совершенство – знает эти долгие провалы в ничто, в пустоту и отчаяние, ради


Сознания минутной силы

Забвения печальной смерти.

И, как выздоравливающий после трудной болезни, М<андельштам> полон необычайной, светящейся нежности к людям и вещам, в минуты своего трудного достижения.

Тогда оживает все: и привратник-скиф у тяжелых ворот, и Адмиралтейство, и площадь с сугробами, и «оперные мужики», даже мертвая карта Европы, ее сухие, колючие очертания.

Взгляд необычайно зоркий, способность освещать мир не снаружи, а всегда изнутри, невесомым, душевным светом, – все это редкий дар, который сопровождает только большие дарования.

Но… да, есть еще одно «но», быть может, самое главное.

Нельзя постоянно опустошать свое сердце, чтобы оно стало пустым и легким, способным впитать и сохранить все звуки, все шорохи и всплески природы, самые нежные и заглушенные голоса.
…И хрупкой раковины стены,

Как нежилого сердца дом,

Наполнишь шепотами пены,

Туманом, ветром и дождем…


Нельзя долго и безнаказанно расточать себя в постоянном томлении от света к ночи и от ночи к свету, нельзя жить на Голгофе и творить под пыткой.

Религия и мистика, «холод католической тонзуры» и «дивный град», где


…голубь не боится грома,

Которым церковь говорит;

В апостольском созвучии «Roma»

Он только сердце веселит… –


все это не случайная склонность к обряду и пышности, но настоящая опасность и большое предостережение.

Но если Мандельштам действительно художник, которого обещает его книга «Камень», он не соблазнится тропинкой религиозного успокоения, и творчество его вступит в период обширных замыслов и работ.

Недаром с такой силой мечтал он о празднестве искусств, о празднестве Мельпомены, когда «отдернется мощная завеса»,
Расплавленный страданьем, крепнет голос,

И достигает скорбного закала

Негодованьем раскаленный слог.
Только здесь освобождение от «возвышенного косноязычья», первоначальной, летаргической немоты.
II
Анна Ахматова – первая поэтесса новой, акмеистической школы, не ставшая, однако, предметом ожесточенных нападок и односторонней критики.

Ее признали охотно как женщину-лирика, впервые заговорившую о любви сдержанным и резким тоном художника. Женское начало в ее поэзии сказалось, пожалуй, только в отсутствии чисто интеллектуальных, отвлеченных и общих тем, которые так мягко просвечивают у Ал. Блока, а у Гумилева и Мандельштама поставлены остро и прежде всего.

Даже сознательный, вполне определившийся индивидуализм Ахматовой не покоробил читателей и не привлек зловредного внимания общественно настроенной критики.

В ее поэзии нашли нечто общедоступное и всегда понятное, и притом в области чувства и чувственного познания. Понравилась лирика, вполне приспособленная к жизни, любовь не осуждающая, не ревнивая и безгневная. Немногие в равнодушии и терпимости умеют различать презрение, в самообладании – боль и горечь.

А между тем какая отчаянная, полная тоска в «Четках» Ахматовой. С первой встречи
Десять лет замираний и криков,

Все мои бессонные ночи

Я вложила в тихое слово

И его сказала напрасно.

Отошел ты, и стало снова

На душе и пусто и ясно…


С каждой строчкой, с каждым стихотворением все яснее образ любви, пришедшей как тяжелая болезнь, все уродуя, все коверкая на своем пути, ломая крылья творчеству и мысли.
О, как ты красив, проклятый!

А я не могу взлететь,

Хоть с детства была крылатой.
Вот он, конец свободы и одиночества! Теперь – зачумленная, «бражница» и «блудница» – только женщина, которая «одела узкую юбку, чтобы казаться еще стройней!» Ей – все унижения, все обиды этой не единственной, страстной и недолгой привязанности:
Все равно, что ты наглый и злой

Все равно, что ты любишь других…


Обман уже нельзя скрыть, трещины так очевидны, так безобразно они обнажаются.
И напрасно слова покорные

Говоришь о первой любви.

Как я знаю эти упорные,

Несытые взгляды твои.


Но человеческий дух, как он ни загнан туда, «где под душным сводом моста стынет грязная вода…» – все-таки превозмогает и выпрямляется. И уносит с собой, в свои торжества и странствия не месть и злобу, но ясную и очищенную мысль:
Лишь голос твой поет в моих стихах,

В твоих стихах – мое дыханье веет.

О, есть костер, которого не смеет

Коснуться ни забвение, ни страх.


Веры нет в этих гордых и прелестных стихах. Много победы и воли, много человеческого достоинства и призвания: но ничего похожего на надежду, милость и обещание.

Так говорят о мертвом.

И отныне – какая горькая радость: ничего не давать и ничем не жертвовать, но брать, брать жадно, во имя большого таланта, которому нужен новый опыт, постоянная пища чувства и настроения:
Прости меня, мальчик веселый,

Совенок замученный мой!

Сегодня мне из костела

Так трудно уйти домой.


И наконец вот она и достигнута, громкая, но «горькая слава». Слава тому, чью душу выпили «как соломинкой», слава – за «безнадежно одряхлевшее сердце», за «живую душу», «потерянную» и «нищую». Но ничего! Все притупится и затянется ржавой тиной, замолчит и заскучает.
Замечаю все как новое;

Влажно пахнут тополя

Я молчу, молчу, готовая

Снова стать тобой, земля


III
Со дна души, из ее глубокого подполья, к слову, образу и размеру – так пишет О. Мандельштам.

Анна Ахматова уже прекрасно знает внешний, реальный мир, но видит и ценит его только в очень узких пределах своего настроения, вкуса, и каприза.

Совсем иначе слагается вдохновение третьего и наиболее крупного поэта-акмеиста, Ник. Гумилева.

Косная материя, ее вечный и глухой сон – не тяготеет над его творческой волей.

В непрестанном движении мира вещи и тела только мимолетные струи и брызги, для которых жизнь и смерть – временное и случайное обличение. Царит – дух, воля и сознание, перед ним должно смириться слепое тело, охваченное страхом смерти, предчувствием временного уничтожения.
Расцветает дух, как роза мая,

Он, как пламя, разрывает тьму.

Тело, ничего не понимая,

Слепо повинуется ему…


С совершенно языческой смелостью, подобно Платону, который над бренным и смертным миром создал царство чистых и абсолютных идей, Гумилев наделяет искусство безграничной свободой, идеальным бытием, которое не знает уничтожения и не боится вечности.
Все прах. Одно, ликуя,

Искусство не умрет.

Статуя

Переживет народ.


Только «искусство» познает Бога в человеке, несмотря на его убогое и мгновенное существование, только художник, меняя образ, рифмы и метр, это стройное и вечно молодое тело поэзии, «расковывает косный сон стихий».

В его руках – судьба вселенского движения, он волен остановить мгновение, вышедшее из мрака и в мрак уходящее; любви и радости – подарить бессмертие.

И ее, любимую, «чье имя – пенье», «чье тело музыка», ее, дорогую, «с слабыми, узкими руками» и «как мед двухтысячелетний, душными, черными волосами» – и ее может спасти от «беспощадного исчезновенья» только гениальная воля и перевоплощение. Ему одному ведомы
……..слова –

Землетрясенья, громы, водопады,

Чтоб и по смерти ты была жива,

Как юноши и девушки Эллады.


Да, пока жив древний Eros, пока в храме духа «торжественном», «гранитокрылом» стучат «молоты и пилы», пока «над сумрачными алтарями» пылают «огненные знаки» – человек не проклят и не забыт. Над его жизнью и любовью – благословение творчества, дыхание чистого и бессмертного Духа.
Пока они живут на свете,

Творя обряд святого сева,

Мы смело можем быть как дети,

Любить друг друга, Женевьева…


Нет предела царству формы.

Все, что здесь на земле попирает тело, оскорбляет и насилует жизнь, превращая ее в кровавую свалку, – обращается в ничто, теряет значение и смысл перед восходящим солнцем Духа, которое светит так далеко от людских радостей и страданий, вне времени и пространства.

Во время боя и среди наступления, проходя «по дымному следу отступающего врага» в стране, «что могла быть раем, и стала логовищем огня», всегда и везде
Солнце Духа наклонилось к нам,

Солнце Духа благостно и грозно

Разлилось по нашим небесам…
И не совесть, не различие добра и зла хранит победителя от насилия, останавливает руку, занесенную над слабым и поверженным. Только дух, религия сильных, отвлеченная мысль, поставленная над миром и человечеством, одарена бессмертием:
Я, носитель великой мысли

Не могу, не смогу умереть…


Сводя все к господству идей, побеждая прах и плоть холодным оружием абстракции, Гумилев идет навстречу двойной опасности: полному циническому примирению с данной социальной средой, какою бы она ни была, ввиду неоспоримого совершенства иного мира, чистой мысли и творчества.

И, во-вторых, – художественному банкротству и обеднению.

Действительно, в безвоздушном пространстве всякая гармония вырождается в мертвую схоластику, катехизис, живые мощи.

Фантазия, оторванная от живого, народного наречия, бледнеет, замирает, чахнут ее живые ключи, слово обращается в торжественный соляной столб. На место красок и звуков – приходит «каких-то острых линий бесконечность», угловатые, сухие схемы, бездушные, ломаные плоскости.


В океане первозданной мглы

Нет голосов и нет травы зеленой

А только кубы, ромбы, да углы

И злые, нескончаемые звоны…


И Гумилев отлично чувствует тягостное одиночество, пыльную музейную красоту, боится ее, как бреда, как неизлечимой душевной болезни.
…как некими гигантами,

Торжественными фолиантами

От вольной жизни заперт в нишу,

Ее не вижу и не слышу…


Вот отчего с такой ослепительной ясностью предстала ему «Муза Дальних Странствий», богиня морей и земель, еще не открытых человеку, покровительница пешеходов и мореплавателей, охваченных горячкой движения и новизны.
В руках изменницы

В хрустальном кубке нéктар пенится,

И огнедышащей беседы

Ты знаешь молнии и бреды…


Но что же будет, когда гордые корабли вернутся в гавани, не найдя алмазных гор, но зато с грузом мертвых надежд, с печалью, которая напоминает о том, что «жизнь не удалась», и, наконец, с признаньями оскорбленной, утраченной и распятой любви, – «Есть на море пустынном монастырь из камня белого, золотоглавый». Сколько раз уставшее человечество грезило его золотым и белым покоем, сколько раз просило прощения и отдыха, милости и благоволения «к простым словам своим».

И действительно находило пустынную и светлую келью, забвение и безоблачный конец.

Но поэту – поэту монастырь не нужен.

Для него другие законы, то есть которые сливают живое и мертвое, Бога и человека, на небеса переносят смиренное право жизни, и на земле из праха и нищеты возводят дивные помыслы, неувядающие дела. В одном из лучших своих стихотворений Гумилев, быть может, невольно, предчувствует это высшее слияние жизни и творчества.


От битв отрекаясь, ты жаждал спасенья,

Но сильного слезы пред богом не правы,

И бог не слыхал твоего отреченья.
Говоря об «учителях» Акмеизма, нельзя не сказать несколько слов об эпигонах.

Как всегда в таких случаях именно у них, благодаря гораздо меньшему таланту, резко и наглядно сказываются недостатки школы. Начнем с наиболее известного, как по всевозможным художественным и малохудожественным изданиям, так и по двум сборникам стихов, – Георгия Иванова.

От поэтов, служивших ему образцом, Г. Иванов сумел взять немногое: правильную разнообразную форму – и чувство стиля.

Там, где Гумилев видит отвлеченную форму, которую и ставит над собой, – Иванов идеализирует действительность, подводит углем ее рябое лицо, широкую талию шнурует французским корсетом, а под глазом, простодушным и немигающим, кокетливо наклеивает мушку маркизы или пастушки.

Немного пудры и румян, желтый паркет дедовского зала, бабушкин музыкальный ящик – и реставрация удалась. Вот-вот скрипнет дверь, зашумят гости неискусными, но туго накрахмаленными робами, и, голосом несколько высоким и скрипучим, Monsieur Трикэ запоет, оправляя парик: «Oh! belle Tatiana!»

Кого бы ни рисовал Г. Иванов: Петра Великого, Неву, осенние сумерки или романтический кабачок, – это непременно «nature morte», «Антуанетин медальон» в овальной рамке, гравюра, панно, литография, но только не живая жизнь.

Даже самого себя поэт никогда не видит в халате и туфлях, с лицом, носящем следы бессонной ночи, внутренней борьбы, желания.

Нет, обязательно нужны подмостки, грим – картонные стены и бубенцы на шляпе:


Я плясун, плясун канатный

Бибабо, бибабо,

Я кричу: мой песик ватный

Пес Тубо, пес Тубо!


Есть, правда, область, где Г. Иванов говорит живым и вдохновенным языком. И это – о любви.
Я не запомнил точных линий,

Но ясный взор и нежный рот

Но шеи, над рубашкой синей

Неизъяснимый поворот…


К сожалению, и эта искренность, приправленная дозой показной, нескромной первезности, снова возвращает воображение в область утонченных, но – увы – бесплодных настроений.

Свободнее и как-то внутренне моложе Г. Адамович, поэт маленький, но не погруженный, по крайней мере, в прелесть и пыль антикварной лавки.

Бессмысленный, маленький мирок, открытый его взору, с пошлым граммофоном, глупой кукушкой и лохмотьями мокрой парусины, – изредка расширяется до трагического.
Скребут отравленные мыши,

Слабея, с ядом на зубах

Грызут зеленые обои.

Я только слушаю, но страх

Мне тоже не дает покоя.
В этой тревоге и бессоннице, в смятении и предчувствии большой «нагло-хохочущей» беды – единственная надежда Адамовича, если он пожелает и сможет стать настоящим художником. Но, повторю, пока это только возможности.
Печатается по: Лариса Рейснер. Краткий обзор нашей современной поэзии (Акмеизм) /публ. В. Кондрияненко // День поэзии. Ленинград. Л., 1989. С. 241 – 247. Статья, при жизни поэтессы Ларисы Михайловны Рейснер (1895 – 1926) не публиковавшаяся, датирована 1916 г. Первезность, здесь, – гомосексуальность.

Д. Выгодский



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   30




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет