С. В. Букчин. Ревнитель театра 5 Читать Легендарная Москва Уголок старой Москвы 48 Читать Мое первое знакомство с П. И. Вейнбергом 63 Читать М. В. Лентовский. Поэма



жүктеу 12.82 Mb.
бет48/135
Дата22.02.2016
өлшемі12.82 Mb.
1   ...   44   45   46   47   48   49   50   51   ...   135

{356} Друг актера
Н. А. Рудзевич
800


Есть человек, который мог бы составить:

— Путеводитель по России.

Для гг. актеров.

Город такой-то.

Какой в нем театр? Сколько сбору? И что надо тамошней публике?

И каков там полицеймейстер?

— Анафема, каких свет не видывал?

Или:


— Милейший человек в мире! Ну, ангел!

Требуют ли цензурованного экземпляра «Ревизора»?

Или даже «Горе от ума» на веру разрешают.

— Я никаких Грибоедовых не знаю. Я на вас, Николай Александрович, полагаюсь! Вы говорите, что дозволено, — я подписываю!

— Боже ж ты ж мой!

И какой в том городе агент общества драматических писателей. Ходит ли по бесплатным билетам «только сам». То есть:

— С женой, детьми и свояченицей.

Или водит с собой еще деверя, свояка, золовок и остальной город.

Встретившись в пути с Геннадием Демьянычем Несчастливцевым или с Аркашей Счастливцевым, Н. А. Рудзевич мог бы им указать: первому — как ближе всего пройти из Керчи в Вологду, второму — в какой станице земли войска Донского можно дать по дороге:

— Лиро-комический вечер и «заработать».

Рубля два с полтиной…

Я не знаю, сам он совершал ли такие пешие путешествия…

Но, судя по тому, что антрепризу держать…

Рудзевич — антрепренер!!!

Это просто — друг актеров.

Человек, для которого весь мир делится на две неровные половины:

— Актеры и все прочее.

Считается только первое.

Россия, это — актеры.

И с ними со всеми Рудзевич на ты.



{357} «Остальное» — не считается.

Это:


— Так! Публика!

Он любит театр, принесший ему разорение и приносящий только материальные беды.

Любит с упрямостью хохла.

Любит искусство, любит драму, но больше всех любит актера.

Любит настоящею, всепоглощающею любовью.

Что такое любовь?

— Порыв ненависти между двумя порывами страсти! — определил Поль Бурже801.

Об актере он не может говорить:

— Не тепло, не холодно.

Он кипит.

Проклинает или словословит. Актер это или:

— Хеный802! Понимаете ли, настоящий хеный?!

Или:

— Боже ж ты ж мой! И это актер?! Актер?!



Радзевич готов разбить себе голову об стену:

— С отчаянья.

В зависимости от того, как актер сегодня сыграл: хорошо или плохо.

Служа у Рудзевича «в антрепризе» и играя шесть раз в неделю, один и тот же актер три раза побывает в гениях, а три раза окажется, что этого гения:

— Помелом надо гнать со сцены! Помелом!

Этот человек никогда не говорит. Он только кричит.

От восторга или от душевной боли.

В своем восторженном сердце он откапывает самые удивительные похвалы.

Прелестная молодая талантливая начинающая артистка едет в первую свою провинциальную «поездку».

Она из старой дворянской семьи.

Ее родня «с Сивцева Вражка»803, чопорная, фамусовская, приезжает проводить ее на вокзал.

И тети в лорнет смотрят на театральную «bohème’у»1, которую видят в первый раз.

И вдруг к столику подлетает «антрепренер» Рудзевич.

И палит:


{358} — Когда я вас третьего дня видел на сцене, — Боже ж, какое у вас лыцо! У вас нэ лыцо, а цэлая дэрэвня!!!

— Как деревня?

Все лорнеты попадали.

А Рудзевич пояснил, схватившись за голову:

— Чего только на этом лыце нет!

Но бешенство подсказывает ему и иные фразы.

— Вы меня не в тот город завезли! — надувая губку, говорит гастролирующая премьерша.

И Рудзевич мрачно:

— Город-то тот. Гастролерша не та. Это верно!

В этих проклятиях и благословениях «сборы» не играют никакой роли.

Рудзевич «требует», чтобы актер играл для него хорошо. Он занимается театром для собственного удовольствия. И если публики, — при этой хорошей игре, — нет ни души:

— Так разве ж эти дураки что-нибудь понимают!

Догадываюсь, может быть, поэтому у него ничего и нет?

Публика у него всегда виновата.

О публике он невысокого мнения.

И если театр набит битком, а актер играет «скверно», — этот «дикий антрепренер» не постесняется заорать в коридоре на весь театр:

— Видали дураков? А? Дурака смотрят!

Рудзевич старовер.

Во «всех этих новых гг. режиссеров» не верит. Для него:

— Театр — это актер.

Театр, сцена, обстановка, пьеса — только оправа для актера. Земной шар, кажется, только:

— Подставка для актера.

И среди этой верной, трогательной, страстной, горячей, необузданной любви к актеру и его творчеству у Рудзевича в его театральной жизни, — а другой у него, кажется, и не было, — был роман, роман его души — Н. П. Рощин-Инсаров.

Это была самая большая и святая его любовь в театре.

Он любил Рощина так же, как нянька любит ребенка, как Соломон любил своего Кина804.

Любил с энтузиазмом.

С фанатизмом.

Кажется, в Рыбинске, куда Рудзевич приехал «передовым», полицеймейстер спросил его в фойе театра, и «довольно небрежно»:



{359} — А что, этот Рощин-Инсаров, которого вы везете? Он, действительно, хороший актер?

Рудзевич побледнел и затрясся. У него перехватило горло.

— Да вы… вы… вы… социалист?!

Полицеймейстер опешил:

— Как социалист?

— Да как же вы смеете мне такие вопросы задавать? Как вы смеете такие вещи спрашивать? Протокол составляйте! Вы социалыст, если не знаете, кто такой Рощин-Инсаров!

Полицеймейстер спрашивал уже о Рощине-Инсарове почтительно:

— А «они» скоро к нам приедут?

Вся жизнь Рудзевича была «одним мученьем» благодаря Рощину.

— Боже ж, каким мученьем!

Как жизнь суфлера Соломона.

— Сбору полторы копейки в кассе, а он подъезжает в коляске. Говорит: «Заплати». Он иначе, как в коляске, не может!

— Спектакль начинается! Занавес поднимать! А он в Останкино поехал даму провожать! А? Даму? Лечу. «Бога вы не боитесь, Николай Петрович!»

— В другой город ехать надо. Афиши выпущены. А он: «Не поеду, — я здесь влюблен!»

Одни «мучения».

Но за все Голконды805 мира, — и даже за хороший театр, — не отдал бы Рудзевич этих воспоминаний:

— О мучениях с Рощиным.

И если бы я захотел доставить Н. А. Рудзевичу, по случаю его юбилея, действительно, настоящее удовольствие, — я должен быть бы написать статью не о нем, а о Рощине-Инсарове.

Так любил этот Соломон нашего милого, милого Кина.

И живет его памятью.

Если бы на свете была справедливость, сколько городов должны были бы благодарить Н. А. Рудзевича 14 го января, в день его юбилея, — скольким городам сколько хороших актеров он показал.

Но Бог с ней, с публикой.

— Разве ж она что понимает!

Я пишу это, чтобы подать весть друзьям-актерам. Юбилей застал Рудзевича в оперетке.

Лучшие силы оперетки собираются чествовать старого друга и слугу театра.

И спеть в честь него свои радостные песни.



{360} Но было бы сиротливо, если бы на его празднике не было драмы.

Московские драматические артистки и артисты поступили прекрасно, — как должен поступить Божией милостью артист, — пожелав выступить на юбилее старого драматического антрепренера.

Для вас, артисты, рассеянные по провинции и зажигающие в ее тусклой жизни огни радости, красоты и искусства, это — памятка.

Артисты — беспечный народ Но не там, где касается сердца.

Вспомните день и не забудьте о привете:

— Старому другу.

У актера много поклонников.

Но друг, настоящий друг, большая редкость.


1   ...   44   45   46   47   48   49   50   51   ...   135


©dereksiz.org 2016
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет