Учебное пособие Выпуск второй Советская классика. Новый взгляд Введение Социалистический реализм в контексте литературной эпохи


Чтоб не видеть лицо роковое, Чтоб подумать хоть миг об ином



бет11/23
Дата18.07.2016
өлшемі5.29 Mb.
түріУчебное пособие
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   23

Чтоб не видеть лицо роковое,
Чтоб подумать хоть миг об ином.

("Снова пьют здесь, дерутся и плачут").

Я уж готов. Я робкий.
Глянь на бутылок рать!
Я собираю пробки -
Душу мою затыкать.

("Грубым дается радость").

В вине поэт хотел забыться, "хоть на миг" уйти от мучивших его вопросов. Возможно, это не единственная причина, но одна из основных. Так Есенин вступает в кабацкий мир с его удушливой атмосферой пьяного угара, нашедший затем яркое воплощение в цикле "Москва кабацкая" (1923-1924).

Понять смысл "Москвы кабацкой", мотивы забвения в "кабацком чаду" поможет аналогия с А.А.Блоком, у которого в 1907-1913 г.г. тоже звучало: "Я пригвожден к трактирной стойке, Я пьян давно, мне все равно", или "И стало все равно, какие Лобзать уста, ласкать плеча..." Критика в этой странице блоковской поэзии видит особенность символизма с его установкой: "Смеясь над разбитыми иллюзиями, отомстить за них моральным падением" (Лурье ). Очевидно, такая позиция стала характерной чертой поэзии серебряного века, определенный этап которой представляет и поэзия С.Есенина.

В 1923 г. во время заграничной поездки в Берлине Есенин издал сборник "Стихи скандалиста". В книгу было включено 4 стихотворения, объединенные одним названием "Москва кабацкая". Туда вошли стихотворения "Снова пьют здесь, дерутся и плачут", "Сыпь, гармоника. Скука... Скука...", "Пой же, пой на проклятой гитаре", "Да! Теперь решено без возврата". Им уже дана им емкая и объективная оценка:

"Стихи этого цикла отличаются нарочито вульгарной фразеологией (...) Надрывные интонации, однообразные мотивы пьяной удали, сменяемой смертельной тоской,- все это свидетельствовало о заметных утратах в художественном творчестве Есенина. Не стало в нем той радуги красок, которою отличались его прежние стихи,- на смену им пришли унылые пейзажи ночного города, наблюдаемые глазами потерянного человека: кривые переулки, изогнутые улицы, едва светящиеся в тумане фонари кабаков... Сердечная искренность, глубокая эмоциональность лирических стихов Есенина уступили место обнаженной чувствительности, жалобной напевности цыганского романса" (41; 64).

В кратком предисловии к сборнику "Стихи скандалиста" автор писал: "Я чувствую себя хозяином в русской поэзии и потому втаскиваю в поэтическую речь слова всех оттенков, нечистых слов нет. Есть только нечистые представления. Не на мне лежит конфуз от смелого произнесенного мной слова, а на читателе или слушателе. Слова - это граждане. Я их полководец, я веду их. Мне очень нравятся слова корявые. Я ставлю их в строй как новобранцев. Сегодня они неуклюжи, а завтра будут в речевом строю такими же, как и вся армия" (27; 257).

Чуть позднее поэт говорил: "Меня спрашивают, зачем я в стихах употребляю иногда не принятые в обществе слова - так скучно иногда бывает, так скучно, что вдруг и захочется что-нибудь такое выкинуть. А впрочем, что такое "неприличные слова"? Их употребляет вся Россия, почему не дать им право гражданства и в литературе" (30; 2, 242).

И "гражданство" было дано:

Сыпь, гармоника. Скука... Скука...
Гармонист пальцы льет волной.
Пей со мной, паршивая сука,
Пей со мной.
Излюбили тебя, измызгали -
Невтерпеж.
Что ж ты смотришь так синими брызгами?
Иль в морду хошь? (...)
Сыпь, гармоника. Сыпь, моя частая.
Пей, выдра, пей.
Мне бы лучше вон ту, сисястую,-
Она глупей.
Я средь женщин тебя не первую...
Немало вас,
Но с такой вот, как ты, со стервою
Лишь в первый раз...

В данном стихотворении уже отмечена резкая смена интонаций, словаря, самого стиля обращения к женщине, всей структуры и мелодики стиха: "Как будто перед нами строки другого поэта. Дергающийся ритм, речитативный язык, вульгарная лексика, озлобленный цинизм - все это ничем не напоминает той нежности, поэтичности, временами даже сказочности, которые звучали в его прежних стихах о любви" (41; 109).

Действительно, во всем творчестве Есенина это единственное стихотворение, в котором выразилось столь неуважительное, оскорбительное отношение к женщине. Недостойные эпитеты ("паршивая сука", "выдра", "стерва"), обращенные в начале к подруге лирического героя, к концу принимают обобщенный характер и адресуются уже всем женщинам: "свора собачья". И чем вульгарней содержание стихотворения, тем удивительней его концовка, где герой неожиданно начинает проливать слезы сентиментальности и просит прощенья:

К вашей своре собачьей


Пора простыть.
Дорогая, я плачу.
Прости... Прости...

Здесь переход от оскорбительной интонации к просьбе о прощении столь быстр и резок, что искренность слез героя не вызывает у нас полного доверия. По-иному видится проблема И.С.Эвентову:



"Здесь любовь попрана, низведена до плотского чувства, женщина обезображена, сам герой деморализован, и его прерываемая буйством тоска лишь в самом конце сменяется ноткой жалостливого раскаяния (...)

Невольно напрашивается мысль об известной нарочитости, демонстративности изображаемой поэтом картины (и употребляемой им лексики), о том, что он как бы выставляет напоказ всю мерзость кабацкого омута, в которую он погрузился и который его ничуть не радует, не утешает, а наоборот - тяготит" (41; 109).

Все же следует отметить, что при всей "сниженности" лексики данного стихотворения, ей далеко до нецензурщины, хлынувшей в литературный поток в наши дни. А главное - "соль" стихотворения не в "неприличных словах", а в осознании героем вины и боли.

Двойственное отношение к "объекту" любви наблюдается и в стихотворении "Пой же, пой на проклятой гитаре", где, с одной стороны, поэт заглядывается на красивые запястья женщины и "плечей ее льющийся шелк", ищет в ней счастье, а - находит гибель. Герой готов примириться с тем, что она целует другого, называет ее "молодой красивой дрянью" и тут же: "Ах, постой. Я ее не ругаю. Ах, постой. Я ее не кляну..." И последующие прекрасные строки: "Дай тебе про себя я сыграю Под басовую эту струну"- раскрывают внутреннее состояние человека, спокойно, без надрыва осознающего свое увлечение "предметом", не достойным его внимания, но при этом не торопящимся с выводами, как будто и такое положение его тяготит не очень. Но во второй части стихотворения герой вновь сползает до пошлой бытовщины, бравируя перечислением своих побед над женщинами, низводя смысл и назначение жизни до "постельного уровня": "Наша жизнь - простыня да кровать, Наша жизнь - поцелуй да в омут". И несмотря на будто бы оптимистическую заключительную строку ("Не умру я, мой друг, никогда"), стихотворение оставляет тягостное впечатление. Становится понятно, что в этом "логове" "нет места человеческой радости, нет и надежды на счастье. Любовь здесь не праздник сердца, она приносит человеку гибель, она губит его, словно чума" (41; 109-110).

В стихотворении "Да! Теперь решено. Без возврата..." духовная опустошенность героя доведена до предела. Поэтика стиха удручает мрачными красками с самого начала: уже не будут звенеть крылатой листвой тополя, низкий дом ссутулится, старый пес издох...И как естественное развитие линии сгущения красок уже в конце второй строфы рождается спокойно констатируемое предположение: "На московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне бог". Даже описание месяца, как бы с избытком посылающего на землю свои лучи, кажется, введено в стихотворение лишь для того, чтобы лучше высветить фигуру человека, идущего со свесившейся головой в знакомый кабак. И затем уже в стихотворении мы не встретим ни одного проблеска света, далее все описывается одними черными красками:

Шум и гам в этом логове жутком,
Но всю ночь напролет, до зари,
Я читаю стихи проституткам
И с бандитами жарю спирт...

Удручает не только осознание происходящего нравственного падения героя на самое "дно", угнетает даже лексика сама по себе: шум, гам, логово, жутко, проститутки, бандиты, жарю, спирт... И как логическое замыкание кольца сюжета звучит последнее признание лирического героя перед бандитами и проститутками: "Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад". После этого даже повторяющаяся в конце вторая строфа с трагическим предсказанием своей гибели, предназначенная, вероятно, для усиления жути и ужаса стиха, цели не достигает, так как "усиливать" уже нечего, предел падения уже обозначен выше.

Мотивы безысходности будут звучать и в последующих произведениях цикла. Так, в стихах "Я усталым таким еще не был" мы опять встречаемся с картинами о непутево сложившейся жизни, бесконечных пьяных ночах, разгулявшейся тоске, приучившей к вину темной силе... У поэта как будто даже не хватает силы изумиться так драматично сложившейся ситуации, он совершенно бесстрастно, как о чем-то обыденном и привычном сознается в том, в чем здравомыслящему человеку без внутренней дрожи признаться невозможно:

Я устал себя мучить бесцельно,


И с улыбкою странной лица
Полюбил я носить в легком теле
Тихий свет и покой мертвеца...

Вероятно, поэтому у А.Воронского были основания в журнале "Красная новь" отозваться о "Москве кабацкой":



"В истории русской поэзии впервые появляются стихи, в которых с отменной изобразительностью, реализмом, художественной правдивостью и искренностью кабацкий угар возводится в "перл создания", в апофеоз". Он же назвал стихи этого цикла "висельными, конченными, безнадежными", утверждал, что в них совершенно отчетливо проступает "размагниченность, духовная прострация, глубокая антиобщественность, бытовая и личная расшибленность, распад личности" (27; 254).

Резкое несогласие с такой оценкой выразил В.Киршон: "Только нечуткий человек может сказать, что этот угар, эту болезнь Есенин возводил в апофеоз... Вчитайтесь в его стихи, и перед вами встает фигура (...) поэта, который в пьяном угаре, и в разгуле самогонного разлива среди институток и воров мучится и страдает от этой накипи, рвется из жизни и мерзости, жалеет так глупо растрачиваемые силы (...) Только тяжесть, только боль, которая навеяна пьяным разгулом, надрывно выражена в этих стихах".

С В.Киршоном можно согласиться в том, что поэт действительно не любуется и не восторгается ни картинами кабацкого разгула, ни собственным положением, что он глубоко ощущает трагичность своего падения, но при этом целиком отвергать суждения Воронского как безосновательные, думается, было бы не верно. Сегодня важно не только то, что поэт пережил "Москву кабацкую" ("Я это видел, я это по-своему пережил"), но и то, что он поднимается над пережитым и перечувствованным до типического обобщения ("Я должен был рассказать об этом в стихах"). Свидетельством тому - цикл стихотворений "Любовь хулигана".

"ЛЮБОВЬ ХУЛИГАНА"

В июле 1924 г. в Ленинграде Есенин выпустил новый сборник стихов под общим названием "Москва кабацкая", включающий четыре раздела: стихи как вступление к "Москве кабацкой", собственно "Москва кабацкая", "Любовь хулигана" и стихотворение как заключение.

В цикл "Любовь хулигана" вошло 7 стихотворений, написанных во второй половине 1923 года: "Заметался пожар голубой", "Ты такая ж простая, как все", "Пускай ты выпита другим", " Дорогая, сядем рядом", "Мне грустно на тебя смотреть", "Ты прохладой меня не мучай", "Вечер черные брови насопил". Все они были посвящены актрисе камерного театра Августе Миклашевской, с которой Есенин познакомился после возвращения из-за границы. "Любовь к этой женщине является целительной для больной и опустошенной души поэта, она ее гармонизирует, просветляет и возвышает, вдохновляет автора на творчество, заставляет снова и по-новому поверить в значительность идеального чувства" (28; 181).

Есенин не случайно расположил эти два цикла в одном сборнике один за другим, они продолжают, развивают и дополняют друг друга. Так, "Любовь хулигана" не свободна от мотивов "Москвы кабацкой". Например, в стихотворении "Мне грустно на тебя смотреть" мы явственно ощущаем отпечаток "кабацкого" периода:

Мне грустно на тебя смотреть,


Какая боль, какая жалость!
Знать, только ивовая медь
Нам в сентябре с тобой осталась.
Чужие губы разнесли
Твое тепло и трепет тела.
Как будто дождик моросит
С души, немного омертвелой (...)
Ведь и себя я не сберег
Для тихой жизни, для улыбок.
Так мало пройдено дорог,
Так много сделано ошибок...

И стихотворение "Ты прохладой меня не мучай" открывается признанием: "Одержимый тяжелой падучей, Я душой стал, как желтый скелет". Далее автор, противопоставляя детским мечтам действительность, в ироническом плане показывает реальное воплощение мечты о славе, популярности и любви. Перелом в рассуждениях начинается с громко заявленного "Да!", а затем следует перечисление "богатств" ("...Осталась одна лишь манишка С модной парой избитых штиблет"), характеризуется известность ("Мое имя наводит ужас, Как заборная грубая брань"), любовь ("Ты целуешь, а губы как жесть"). Но здесь снова намечается поворот мысли, связанный с желанием снова "мечтать по-мальчишески - в дым" "о другом, о новом", название которому поэт еще не может выразить словами. Так, от сознания одержимости "тяжелой падучей" поэт приходит к стремлению о мечте, которое придает окончанию стихотворения жизнеутверждающую настроенность (Юдкевич; 166). Но оптимистические ноты наблюдаются уже в предыдущем цикле. Несмотря на всепоглощающие мотивы тоски и духовной опустошенности, в "Москве кабацкой" обнаруживаются прорывы к свету, к желанию порвать с кабацким пропадом. Так, в финале стихотворения "Я усталым таким еще не был" привет шлет привет "воробьям и воронам, и рыдающей в ночь сове". Здесь же он кричит вовсю, как бы заново обретаемую мощь: "Птицы милые, в синюю дрожь Передайте, что я отскандалил..."

В стихотворении "Эта улица мне знакома", которое Есенин позднее включил в "Москву кабацкую" уже начинают преобладать светлые тона, любимые поэтом краски: "проводов голубая солома", "деревенская синь", "голубые накрапы", "зеленые лапы", "дым голубой"... В стихотворении ощущается ностальгия по родному краю, состояние умиротворения, полная гармония внутреннего мира героя при воспоминании о родительском доме:

А сейчас, как глаза закрою,


Вижу только родительский дом.
Вижу сад в голубых накрапах,
Тихо август прилег ко плетню.
Держат липы в зеленых лапах
Птичий гомон и щебетню...

Если ранее поэт твердо и однозначно заявлял: "Да! Теперь решено. Без возврата Я покинул родные поля...", то теперь он с тихой грустью осознает: "Только ближе к родимому краю Мне б хотелось теперь повернуть". И завершается стихотворение благословлением:

Мир тебе - полевая солома,
Мир тебе - деревянный дом!

Мотив "уходящего хулиганства", более того - отречения от скандалов, сожаление о том, что был он весь, "как запущенный сад", прозвучали в первом стихотворении цикла "Заметался пожар голубой":

Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить (...)
Я б навеки забыл кабаки
И стихи бы писать забросил,
Только б тонкой касаться руки
И волос твоих цветом в осень.
Я б навеки пошел за тобой
Хоть в свои, хоть в чужие дали...
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.

Здесь лирический герой недвусмысленно заявляет: "Разонравилось пить и плясать И терять свою жизнь без оглядки". Смысл своего существования он видит в том, чтобы смотреть на любимую, "видеть глаз злато-карий омут", касаться тонкой ее руки и волос ее "цветом в осень". Для героя становится важным доказать любимой, "как умеет любить хулиган, как умеет он быть покорным". Ради любви он не только отрекается от прошлого, он готов забыть "родимые дали" и отказаться от поэтического призвания. Герой чувствует возможность обновления под воздействием любви, и в стихотворении это выражено сослагательным наклонением "мне бы только смотреть на тебя", " я б навеки забыл кабаки", " я б навеки пошел за тобой" (1; 100-101).

Мотив "уходящего хулиганства" как уже свершающегося факта заявлен в стихотворении "Пускай ты выпита другим":

Я сердцем никогда не лгу,


И потому на голос чванства
Бестрепетно сказать могу,
Что я прощаюсь с хулиганством.

Стихотворение пронизано "осенним" настроением ("глаз осенняя усталость", "в окошко постучал сентябрь багряной веткой ивы" в соответствии с возрастом и душевным состоянием поэта. Но осенние мотивы в данном случае не только не привносят с собой печальных нот, они звучат необычайно свежо и молодо:

О, возраст осени! Он мне
Дороже юности и лета...

Герой находит в "возрасте осени" неповторимую прелесть, определяемую тем, что возлюбленная "стала нравиться вдвойне воображению поэта". Он приходит к осознанию, что любимый человек единственный, кто необходим герою; по его мнению, только она одна "могла быть спутницей поэта", она одна способна повлиять на изменение уже устоявшегося образа жизни:

... Что я одной тебе бы мог,
Воспитываясь в постоянстве,
Пропеть о сумерках дорог
И уходящем хулиганстве.

Любовная линия продолжает свое развитие и в стихотворении "Ты такая ж простая, как все", где портрет любимой представляется лирическому герою строгим иконным ликом богоматери. Любовь заставляет его ощутить в груди "сумасшедшее сердце поэта", рождает творческое вдохновение: "А теперь вдруг растут слова Самых нежных и кротких песен". Но кульминационной является центральная четвертая строфа, в которой герой однозначно отказывается во имя любви от "зенита" (славы) и где имя Августа прекрасно обыгрывается в соотнесении с августовской прохладой:

Не хочу я лететь в зенит.
Слишком многое сердцу надо.
Что ж так имя твое звенит,
Словно августовская прохлада?

В следующем стихотворении ("Дорогая, сядем рядом") лирический герой счастлив "слушать чувственную вьюгу" (прекрасная метафора любви!). Даже внешний облик любимой с ее "кротким взглядом" осознается им как "спасение":

Это золото осеннее,
Эта прядь волос белесых -
Все явилось как спасение
Беспокойного повесы...

Из воспоминаний современников известно, что отношения Есенина и Миклашевской последовательно отражены в стихотворениях цикла: начиная с первого "Заметался пожар голубой" до заключительного "Вечер черные брови насопил", где герой в риторическом вопросе "Разлюбил ли тебя не вчера?" недвусмысленно дает понять, что любовь прошла. Характерно, что при этом текст стихотворения снова насыщается мрачными красками: насопивший черные брови вечер, пропитая молодость, храпящая запоздалая тройка, больничная койка, которая может "успокоить" героя навсегда, мрачные силы, что терзали его, губя... и на этом фоне сгущающегося мрака заклинанием памяти звучат светлые строки, обращенные к разлюбленной:

Облик ласковый! Облик милый!
Лишь одну не забуду тебя!

"Прощаясь с молодостью и любовью, поэт сохраняет веру в жизнь и счастье. От надрывных вопросов и безысходных суждений (...) он приходит к убеждению, что это не конец жизни, но завершение определенного жизненного этапа - "былой жизни" (1; 104).

После долгого перерыва в творчестве Есенина любовная тема снова зазвучала в цикле "Любовь хулигана" и по сравнению со стихами ранней молодости обрела зрелую силу. К этой теме поэт вернется еще в самый последний период жизни и пополнит ее новыми поэтическими шедеврами: "Я помню, любимая, помню", "Плачет метель, как цыганская скрипка", "Ах, метель такая, просто черт возьми!" и др.

ОБРАЗ РОССИИ

"Моя лирика жива одной большой любовью, любовью к родине,- признавался Есенин И.Розанову в 1921г.- Чувство родины - основное в моем творчестве".

О Русь - малиновое поле


И синь, упавшая в реку,-
Люблю до радости и боли
Твою озерную тоску.

Образ России в стихах Есенина складывается из пейзажных зарисовок, отдельных сценок описаний национальных праздников и обычаев. В стихах Спас-Клепиковского периода родина виделась поэту "покойным уголком", где "все благостно и свято", она предстает беспечальной и светлой в стихотворении "О край дождей и непогоды", где "Ковригой хлебною над сводом Надломлена твоя луна. За перепаханною нивой Малиновая лебеда. На ветке облака, как слива, Златится спелая звезда".

На спокойное и умиротворенное описание смиренной и благочестивой Руси наслаивается нота молодого задора и веселья в стихотворении "Гой ты, Русь, моя родная". Здесь краски кажутся ярче, образы - конкретней и восходят к деревенским картинам: это и веселый пляс на лугах, и звонно чахнущие тополя, и запах яблока и меда, и девичий смех, звенящий, как сережки... А конец стихотворения превращается в страстный гимн во славу отчизны:

Если крикнет рать святая:


"Кинь ты Русь, живи в раю!"
Я скажу: "Не надо рая,
Дайте родину мою".

Итак, на первом этапе творчества тема Родины решается как безмятежное упоение ее красотой, благолепием. В стихах о ней превалирует мифопоэтика, вырастающая на осознании роли основополагающих мировых природных стихий, прежде всего, воды и специфики земледельческого труда (36; 35-51). В то же время образ Родины обретает и социальные контуры. Вглядываясь в лицо родной земли, Есенин все острее осознает ее нищету и заброшенность. В стихи все чаще проникают угрюмые и серые тона, печальные пейзажные зарисовки: "...Приютились к вербам сиротливо Избы деревень", или: "Край ты мой заброшенный, Край ты мой, пустырь. Сенокос некошеный, Лес да монастырь..."

Несмотря на грустные картины жизни и природы, что "обпечалили русскую ширь", поэт понимает: "Это все, что зовем мы родиной", и потому любит его со всей сыновней жалостью и нежностью:

Нездоровое, хилое, низкое,


Водянистая, серая гладь.
Это все мне родное и близкое,
От чего так легко зарыдать...

При всей своей любви к родной земле, лирический герой Есенина не ощущал ответного чувства. В своей отчизне он сам себе казался "пасынком" и "бесприютным", а после революции 1917 г. поэт еще больше ощущает трагический разрыв между собой и родиной. Вернувшись в "ту сельщину", где жил мальчишкой, лирический герой замечает, насколько все вокруг переменилось; он не может "распознать" отцовский дом, не узнает своего деда. "Ах, милый край! Не тот ты стал, не тот. Да уж и я, конечно, стал не прежний",- с горечью констатирует поэт и осознает себя лишним в этих местах: "Здесь жизнь сестер, сестер, а не моя". Но тут же, преодолевая печальные мысли, лирический герой, увидев любимые края, готов упасть на колени ("Возвращение на родину").

Грустная тема разлада, ненужности своей земле сквозит и в стихотворении "Русь советская":

Вот так страна!


Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.

Мучительно переживая свой отрыв от земли и народа, лирический герой горько усмехается над своим положением: "Ах, родина! Какой я стал смешной. На щеки впалые летит сухой румянец. Язык сограждан стал мне как чужой, В своей стране я словно иностранец".

Поэт пытается принять новую Россию ("Приемлю все. Как есть, все принимаю") и даже, как бы благословляя, в публицистически окрашенных стихах обращается к молодому поколению: "Цветите, юные! И здоровейте телом! У вас иная жизнь, у вас другой напев...", но и при этом он до конца осознает, что ему с ними не по пути: "А я пойду один к неведомым пределам, Душой бунтующей навеки присмирев".

И несмотря на состояние одиночества, ощущение ненужности и несоответствия новому времени, Есенин не изменяет себе и своему отношению к родине. Как и в стихотворении "Гой ты, Русь...", "Русь советская" завершается страстным признанием искренней любви к родной земле:

Но и тогда,
Когда на всей планете
Пройдет вражда племен,
Исчезнет ложь и грусть,-
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким "Русь".

В 1925 г. в стихотворении "Неуютная жидкая лунность" Есенин снова возвращается к теме России, но подходит к ней совершенно иначе, чем в рассмотренных выше произведениях. Здесь вдруг проявляются ноты, не свойственные Есенину до той поры: "Равнодушен я стал к лачугам, И очажный огонь мне не мил, Даже яблонь весеннюю вьюгу Я за бедность полей разлюбил..."

"Равнодушен", "не мил", "разлюбил" - вот слова, которые теперь выражают отношение поэта к родной стороне. Столь же негативную окраску обретают и эпитеты: лунный свет оказывается неуютным и чахоточным, равнины - наводящими тоску, вербы - усохшими, поля - бедными... "Совсем иные краски на поэтической палитре Есенина!" (22;111).

Откуда же появился этот неожиданный поворот?

В 1922-1923 г.г. Есенин совершил большое путешествие по Европе и Америке. Достижения индустрии на Западе не могло не впечатлить поэта, и ему "показался смешным и нелепым" тот мир, в котором он жил раньше: "Вспомнил про "дым отечества", про нашу деревню, где чуть ли не у каждого мужика в избе спит телок на соломе или свинья с поросятами, вспомнил после германских и бельгийских шоссе наши непролазные дороги и стал ругать всех цепляющихся за "Русь", как за грязь и вшивость. С этого момента я разлюбил нищую Россию".

Вот откуда выросло новое отношение Есенина к России. Поэт хотел, чтобы его родина из нищей и убогой страны превратилась в сильную и мощную державу, которая могла бы состязаться уровнем развития с западными государствами. И как заклятие звучит концовка стихотворения, в которой герой обращается к своей родине:

Полевая Россия! Довольно
Волочиться сохой по полям!
Нищету твою видеть больно
И березам, и тополям.
Я не знаю, что будет со мною...
Может, в новую жизнь не гожусь,
Но и все же хочу я стальною Видеть бедную, нищую Русь.

От воспевания патриархальной России Есенин в конце творческого пути приходит к осознанию: чтобы не отстать от времени, России необходимо стать "мощной" и "стальной". Возможно, здесь находит свое завершение спор Есенина с самим собой, с трагическим восприятием противоречий между городом и деревней, столь проникновенно воплощенном в образе красногривого жеребенка, проигравшего соревнование с паровозом:

Милый, милый, смешной дуралей,
Но куда он, куда он гонится?
Неужель он не знает, что живых коней
Победила стальная конница?

В 1920г. маленький жеребенок являлся для него "наглядным дорогим вымирающим образом деревни", и говорил он об этом с щемящей грустью в письме к Евгении Лифшиц: "Трогает меня в этом только грусть за уходящее милое родное звериное". В этом же стихотворении поэт проклинал незыблемую силу мертвого, механического: "Черт бы взял тебя, скверный гость!" и утверждал: "Наша песня с тобой не сживется..." По прошествии же четырех лет он понял необходимость того, что "полевая Россия" должна превратиться в "стальную" державу. Еще в "Стансах" (1924) лирический герой, полный "дум об индустрийной мощи", готов был клясться "чистым сердцем", что "фонари прекрасней звезд в Баку", и, как бы отряхиваясь от патриархальщины, заявлял: "Довольно с нас Небесных всех светил - Нам на земле Устроить это проще..."

Казалось бы, все однозначно и ясно. И тем не менее нельзя не признать наличие противоречия в поэтическом сознании Есенина этого периода.

В стихотворении "Спит ковыль. Равнина дорогая", созданном летом того же года, что и "Неуютная жидкая лунность" с его признанием: "Даже яблонь весеннюю вьюгу Я за бедность полей разлюбил", со всей беспрекословностью звучит совершенно иная мысль: "Но никто под окрик журавлиный Не разлюбит отчие поля". Поэтому думается, что желание и приветствие "каменного и стального" в родной стороне шло больше от головы, от сознания, душой же поэт оставался с милой сердцу старой живой деревней, о чем лишний раз свидетельствует то же стихотворение "Спит ковыль...", в котором Есенин как бы вопреки всему заклинает:

Все равно остался я поэтом
Золотой бревенчатой избы.

Еще одним доказательством тому является и верное наблюдение Куняевых над языком стихотворения "Неуютная жидкая лунность": шум мотора, в любви к которому признается поэт, называется "лаем" ("внимая моторному лаю"), а скрип колес, от которого он хочет отказаться, - "песней" (слушать песню тележных колес") (16; 9, 4). В этом отношении характерным является и признание в одной из есенинских автобиографий: "Америка - это тот смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества. Если сегодня держат курс на Америку, то я готов тогда предпочесть наше серое небо и наш пейзаж..." (41; 83).

Как видим, не только в политическом, но и социально-нравственном плане оправдываются другие строки Есенина из "Руси уходящей":

Остался в прошлом я одной ногою,


Стремясь догнать стальную рать,
Скольжу и падаю другою.

Таким образом, пройдя в течение десятилетия ряд этапов, тема родины в творчестве Есенина обретает неоднозначный, а порой и противоречивый характер.

"АННА СНЕГИНА"

Поэма "Анна Снегина" справедливо считается одним из наиболее крупных по значению и масштабу творений Есенина, произведением итоговым, в котором личная судьба поэта осмыслена в связи с народной судьбой.

Поэма писалась в Батуми осенью и зимой 1924-1925 г.г., и Есенин в письмах к Г.Бениславской и П.Чагину отзывался о ней как о самой лучшей из всего, что он написал, и жанр ее определял как лиро-эпическую. Но вопрос жанра поэмы в советском литературоведении стал дискуссионным. В.И.Хазан в книге "Проблемы поэтики С.А.Есенина" (Москва - Грозный, 1988) представляет ряд исследователей, придерживающихся мнения, что в поэме превалирует эпическое содержание (А.З.Жаворонков, А.Т.Васильковский - точка зрения последнего впоследствии эволюционировала в сторону отнесения поэмы к лирико-повествовательному жанру), и их оппонентов, признающих доминирующим в поэме лирическое начало (Э.Б.Мекш, Е.Наумов). Ученые В.И.Хазаном противопоставляются и по другому признаку: на тех, кто считает, что эпическая и лирическая темы в поэме развиваются рядом, соприкасаясь лишь временами (Е.Наумов, Ф.Н.Пицкель), и тех, кто усматривает "органичность и сращенность" обеих линий поэмы (П.Ф.Юшин, А.Волков). Сам же автор солидаризуется с А.Т.Васильковским, который на примере конкретного анализа текста показывает, как "взаимозавязываясь и взаимодействуя, органично чередуются в ней лирический и эпический способы художественного отображения жизни. В эпических фрагментах зарождаются лирические "мотивы" и "образы", которые, в свою очередь, внутренне подготавливаются эмоционально-лирическим состоянием автора-героя, и этот глубоко мотивированный общим поэтическим содержанием поэмы взаимопереход эпического в лирическое и наоборот составляет ее основной идейно-композиционный принцип" (35; 162).

В основу поэмы легли события пред- и послереволюционной России, что придало произведению эпический размах, а рассказ о взаимоотношениях лирического героя с "девушкой в белой накидке" придает поэме проникновенный лиризм. Эти два взаимопроникающих начала становятся определяющими в сюжете поэмы, сообразно сказываясь в стиле и интонации произведения:

"Передав чувство нежности, которое автор испытывал к некогда любимому человеку, рассказав обо всем, что пережил "под наплывом шестнадцати лет", он дал объективное и закономерное разрешение лирической теме. "Анна Снегина" - это одновременно и "объяснение с женщиной" и "объяснение с эпохой", причем первое явно подчинено второму, ибо в основе поэмы, вопреки ее локальному, именному названию, лежит рассказ о революционной ломке в деревне. При неослабном звучании лирической темы здесь достигнут широкий масштаб изображения народной борьбы и глубокое проникновение в человеческие характеры" (41; 93).

Но в сегодняшней полимике об "Анне Снегиной" на первый план выступают не теоретические проблемы, а вопросы современной интерпретации героев. И здесь маятник оценок качнулся в другую крайность: из деревенского активиста Прон превращается в преступника и убийцу:



Но в сегодняшней полимике об "Анне Снегиной" на первый план выступают не теоретические проблемы, а вопросы современной интерпретации героев. И здесь маятник оценок качнулся в другую крайность: из деревенского активиста Прон превращается в преступника и убийцу:

"... Прон - преступник и убийца в глазах не только мельничихи, а и, как мне кажется, любого нравственно здорового человека. Он лишен сострадания к старой Снегиной, потерявшей на войне зятя, неуважительно относится к односельчанам, считая "тараканьим отродьем". Но к своему ничтожному, утратившему элементарную гордость брату странно доброжелателен, допускает его в Совет. Это ли принципиальность "вожака масс", тем более в деревне, где каждый шаг на виду?" (18; 32)

С таким категорическим приговором вряд ли можно согласиться.

Отправной точкой для подобных трактовок образа Прона Оглоблина является нелицеприятный отзыв о нем мельничихи как о булдыжнике, драчуне, грубияне, а затем субъективное мнение старой женщины возводится в ранг объективной истины. Мельничиху нередко считают "воплощением крестьянского здравого смысла, с которым невозможно спорить" (16; 8, 138). Однако, это не совсем так. Ведь, если верить ее словам, то все криушане без исключения - "воровские души" и "их нужно б в тюрьму за тюрьмой". В ее оценках ощущается явное преувеличение, тем более, что зачастую она судит не по тому, что видела собственными глазами, а по словам "прихожан". Что же касается убийства Проном старшины, видимо, здесь были свои веские основания. Автор не разворачивает эпизод в подробную сцену и не объясняет мотивов поступка Прона, но свидетель произошедшего - возница - отмечает: "В скандале убийством пахнет И в нашу, и в их вину". И, говоря о Проне как об убийце, наверно, нельзя забывать и о том, что его самого "в двадцатом годе" расстреляли деникинцы, что придает его образу драматический оттенок. И утверждение о "странной доброжелательности" к брату Лабуте необходимо признать полным недоразумением, так как Прон испытывал по отношению к нему совершенно иные чувства, и об этом недвусмысленно сказано в поэме: "Он Прону вытягивал нервы, И Прон материл не судом". А о каком-либо "допущении" Лабути в Совет в поэме вообще не упоминается.

Нужно сказать, что новая интерпретация образа Прона независима от стереотипов, в ней присутствуют бесспорные и неопровержимые наблюдения, но излишняя полемическая резкость мешает судить о персонаже трезво и спокойно, как он этого заслуживает. Особенно это проявляется в обобщениях, которые тоже вряд ли можно признать оправданными: "... Победа революции привлекает Прона перспективой новых расправ, но уже не над одним старшиной, а над "всеми" (18; 32).

Более взвешена и не входит в противоречие с текстом оценка А.Карпова: облик Прона в поэме "не то, чтобы снижен, но, так сказать, несколько обытовлен. Старуха-мельничиха говорит о бедняцком вожаке: "Булдыжник, драчун, грубиян. Он вечно на всех озлоблен, С утра по неделям пьян". Но и поэт предпочитает иконописи ничем не прикрашенную правду: Прон "спьяну в печенки и в душу костит обнищалый народ", говорит, не скрывая "сварливой прыти", в его речи встречаются слова и выражения, которые способны покоробить слух, - он мастер "материть не судом..." (14; 79).

Дискуссионными стали и ленинские строки поэмы. Со свойственной им безапелляционностью отец и сын Куняевы обвиняют литературную науку в непроницательности по поводу расшифровки смысла вопроса крестьян "кто такое Ленин?" и ответа лирического героя "Он - вы". Авторы жизнеописания С.Есенина переводят вопрос в иную плоскость: "Поэт признает, что Ленин - вожак народных масс, плоть от плоти их. Но каковы они, эти массы в поэме - это никому не приходило в голову: голытьба, пьяницы, люмпены, участники коллективного убийства старшины, "лихие злодеи", "воровские души". "Их нужно б в тюрьму за тюрьмой". Далее повторяется резко негативная характеристика Прона и Лабути и делается вывод: "Вот такая картина вырисовывается нам при внимательном чтении, и если вспомнить тихую фразу героя поэмы о Ленине: "Он - вы!", то становится ясно, что мы, как говорится, просто в упор не видели всей глубины и всего драматизма, заложенного в ней" (16; 8, 137).

Нельзя сказать, чтобы подобное решение проблемы (буквальное прочтение метафоры) отличалось глубокомыслием, наоборот, оно слишком плоско и примитивно, чтобы походить на правду. Куняевы умышленно или неосознанно в ответе героя знак "-" заменяют на знак "=", и все получается очень просто: раз между Лениным и крестьянами стоит знак равенства, значит, все отрицательные эпитеты, адресованные крестьянам, механически переносятся на образ вождя. Но эта "простота", которая "хуже воровства". Напоминаем, что поэма писалась с ноября 1924г. по январь 1925г. Есенин, как известно, в "государственных" поэтах не числился и, естественно, никто не мог заставить его, специально отлучившись из больницы, провести несколько часов у гроба Ленина, а затем в неоконченной поэме "Гуляй-поле" написать искренние строки:

И вот он умер...
Плач досаден.
Не славят музы голос бед.
Из меднолающих громадин
Салют последний даден, даден.


Каталог: storage -> files
files -> Календарно-тематическое планирование учебно-тренировочных сборов по искусству (мхк) Время Количество часов
files -> Ключи к ответам 7 класс
files -> Тематическое планирование учебно-тренировочных сборов по французскому языку
files -> Календарно-тематическое планирование учебно-тренировочных сборов по французскому языку (предмет) Дата Время
files -> Календарно-тематическое планирование учебно-тренировочных сборов по английскому языку (предмет) Дата


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   23


©dereksiz.org 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет