Бог как иллюзия



бет15/26
Дата05.07.2016
өлшемі1.99 Mb.
#178761
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   26

То, что мы находим такие изощренные догадки об умозаключе­ниях другого человека смешными, вероятно, может помочь нам обнаружить некие важные, сформировавшиеся путем естествен­ного отбора особенности работы нашего мозга в реальном мире. В случае интенциональности высоких порядков целевой уровень, подобно проектному, позволяет ускорить предсказание поведения окружающих, а это, в свою очередь, помогает выжить. Поэтому естественный отбор благоприятствовал использо-
ванию мозгом предсказаний на целевом уровне для ускорения работы. Таким образом, мы просто-напросто запрограммиро­ваны приписывать намерения объектам, от чьего поведения зависит наше существование. У того же Пола Блума мы находим экспериментальное подтверждение повышенной предрасполо­женности детей размышлять на целевом уровне. Когда малыши видят, что один объект движется следом за другим (например, на экране компьютера), они заключают, что перед ними — наме­ренное преследование одним целеустремленным агентом дру­гого, и изумляются, обнаружив, что мнимый преследователь вдруг сворачивает в сторону, отказавшись от погони.

Проектный и целевой уровни -— это полезные механизмы сознания, позволяющие ускорить предсказание поведения важ­ных для выживания объектов, таких как хищники или потенци­альные партнеры. Но, подобно другим полезным приспособле­ниям, эти механизмы могут дать осечку. Дети и примитивные народы приписывают целенаправленное поведение погоде, волнам, течениям, падающим камням. Да и все мы частенько рассуждаем подобным образом о машинах, особенно когда они нас подводят. Многие с улыбкой вспоминают эпизод комедии, когда машина Бейзила Нетак, главного героя и хозяина ресто­рана, сломалась во время важнейшей операции по спасению "Обеда гурманов". Честно предупредив ее, что считает до трех, он вылез наружу и, схватив палку, отлупил упрямицу до полу­смерти. Думаю, каждый когда-то вел себя подобным образом, разъярившись если не на машину, то на компьютер. Джастин Баррет придумал для этой ментальной функции термин "сверх­активное устройство для обнаружения целеустремленных аген­тов" ("hyperactive agent detection device" — HADD). Мы сверх­активно занимаемся поисками целенаправленности и чьей-то воли там, где ее нет, и подозреваем злой или благой умысел в равнодушии природы. Порой и я ловлю себя на яростной ненависти к какому-нибудь безобидному куску металла, напри­мер соскочившей велосипедной цепи. А в недавно опублико-


ванной статье говорилось об одном посетителе кембриджского музея Фицвильяма, который, наступив на развязавшийся шну­рок, скатился по лестнице и разбил три бесценные вазы дина­стии Цин: "Он приземлился прямо на разлетевшиеся вдребезги вазы, и, оглушенный, по-прежнему сидел среди них, когда при­бежали служители. Немая сцена, все в шоке, и лишь посети­тель, указывая на шнурок, продолжал повторять: "Это он все устроил, это он виноват"83.

Объяснения религии как побочного продукта также пред­лагают Хайнд, Шермер, Бойер, Атран, Блум, Деннет, Келеман и другие. Деннет упоминает одну особенно интересную гипо­тезу о том, что религия может оказаться побочным продуктом некоего иррационального механизма, свойственного мозгу, — нашей способности влюбляться, имеющей, очевидно, генети­ческие преимущества.

В книге "Почему мы любим" антрополог Хелен Фишер пре­красно описала безумства романтической любви и излишества ее проявлений по сравнению с тем, что может считаться абсо­лютно необходимым. Подумайте сами. С точки зрения нор­мального человека весьма невероятно, что одна-единственная из всех знакомых мужчине женщин окажется в сотни раз более достойной любви, чем ее ближайшая конкурентка, однако, влюбившись, мужчина начинает утверждать именно это. По сравнению со свойственной нам, как правило, моногамной преданностью "многолюбие" того или иного рода выглядело бы более рациональным ("многолюбие" — это убежденность в том, что человек может одновременно любить несколько лиц противоположного пола, подобно тому как он может одновре­менно любить несколько вин, композиторов, книг или видов спорта). Мы не находим ничего странного в любви к двум родителям, нескольким детям, братьям и сестрам, учителям, друзьям, домашним животным. Но если принять во внимание вышеизложенное, не начинает ли казаться странной ожидае­мая от супружеской любви абсолютная преданность одному
партнеру? И тем не менее мы ожидаем и всеми силами доби­ваемся именно этого. В чем здесь причина?

Хелен Фишер и другие исследователи показали, что мозг влюбленного человека находится в уникальном состоянии — это выражается в появлении специфичных и характерных именно для данного состояния нейроактивных химических веществ (по существу природных наркотиков). Эволюционные психологи согласны с тем, что такое иррациональное смятение чувств, вероятно, является механизмом, обеспечивающим достаточно продолжительную для успешного совместного выращивания детей преданность одному партнеру. Несомненно, что с эволю­ционной точки зрения выбрать удачного партнера очень важно по целому ряду причин. Но после того как выбор — даже неу­дачный — сделан и ребенок зачат, более важно держаться вместе, чтобы пройти сквозь огонь, воду и медные трубы, по крайней мере до тех пор, пока ребенок не станет на ноги.

Не может ли иррациональное религиозное чувство ока­заться побочным продуктом иррациональных механизмов, которые естественный отбор встроил в наш мозг для того, чтобы мы могли влюбляться? Религиозная вера, безусловно, имеет определенное сходство с влюбленностью (и оба эти состояния по многим признакам сходны с наркотическим "кайфом"'1). Несмотря на то что, по словам нейропсихолога Джона Смай-тиса, два эти вида мании активизируют разные участки мозга, между ними наблюдается определенное сходство:

Одним из многочисленных проявлений религиозной веры является сильнейшая любовь, направленная на сверхъестественное существо, то есть бога, а также преклонение перед связанными с этим су­ществом объектами. Человеческая жизнь во многом определяется

* См. мое разоблачение опасного наркотика "ГельЯрий": D AW к IN s R. GerinOil. Free Inquiry, 24, i, 2003. P 9—11. ("Гель Ярий" — вымышленный Докинзом нарко­тик; его название представляет собой анаграмму английского слова "религия". — Прим. ред.)


эгоистичным поведением генов и механизмом подкрепления. Рели­гия широко использует механизм положительного подкрепления: состояние тепла и комфорта, порождаемое чувством защищен­ности и любви в опасном мире, потеря страха смерти, надежда на помощь свыше в ответ на молитву и т. п. Подобным же образом романтическая любовь к другому человеку (обычно противополож­ного пола) вызывает сосредоточение чувств на этом индивидууме и служит источником подкрепления. Эти чувства пробуждаются также связанными с любимым человеком объектами: письмами, фотографиями и даже, в прошлом веке, его локонами. Чувство влюбленности сопровождается многими физиологическими прояв­лениями, например вздохами, способными загасить пожар9*.

Я уже сравнивал в 1993 году влюбленность и религию, отметив, что поведение пораженного религией индивидуума "часто поразительно напоминает поведение, свойственное влюблен­ным. Влюбленность способна задействовать очень мощные механизмы разума, и неудивительно, что появились вирусы, паразитирующие на этих механизмах (под "вирусом" в дан­ном контексте я имел в виду религию: моя статья называлась "Вирусы сознания")". Откровенно оргазмическое видение свя­той Тересы Авильской слишком хорошо известно, чтобы пере­сказывать его еще раз. Философ Энтони Кенни более серьезно и без явной сексуальной символики трогательно описывает наслаждения, ожидающие сумевшего поверить в таинство пре­существления. Рассказав о своем рукоположении, после чего, став католическим священником, он мог служить мессу, Кенни с живостью вспоминает

... восторг первых месяцев после получения благодати читатьмессу. Будучи по природе сутра ленивым и сонным, я раным-ранешенько выскакивал тогда из постели, переполненный бодростью и вос­торгом при мысли об исключительном деянии, совершить кото­рое дарует мне судьба...
Более всего меня очаровывал момент прикосновения к телу Хри­стову, близость священника к Иисусу. После освящения я, как влюбленный в глаза невесте, зачарованно смотрел на облатку... Эти первые дни пребывания в сане запомнились мне абсолют­ным, трепетным счастьем; это было что-то драгоценное, но недолговечно-хрупкое, как романтическая любовь, которой суж­дено умереть в буднях неудачного брака.

Эквивалентом использования мотыльком небесного компаса в данном случае является на первый взгляд иррациональная, но на самом деле полезная способность влюбляться не более чем в одного индивидуума противоположного пола. Досадная ошибка — эквивалент сгорания на свечке — пылкая страсть к Яхве (или Деве Марии, или облатке, или Аллаху) и соверше­ние диктуемых этой страстью поступков.

В книге "Шесть невероятных дел с утра пораньше" био­лог Льюис Волперт делает предположение, которое можно рассматривать как обобщение идеи конструктивной ирра­циональности. По его мысли, иррационально сильное убеж­дение охраняет от нерешительности, свойственной рассудку: "Если бы полезные для выживания знания и представления не сохранялись твердой рукой, это было бы невыгодно на ранних этапах эволюции человека. Например, во время охоты или изготовления орудий труда постоянные колебания и пере­мена решений были бы крайне вредны". Из аргумента Вол-перта следует, что, по крайней мере в некоторых ситуациях, более выгодно продолжать придерживаться иррациональных убеждений, даже если новые данные или обстоятельства дают повод их пересмотреть. Влюбленность можно рассматривать как частный случай "конструктивной иррациональности", которая, в свою очередь, представляет собой еще один пример полезного свойства психики, способного породить в качестве побочного продукта иррациональное религиозное поведе­ние.
В книге "Социальная эволюция" Роберт Трайверс развил предложенную им в 1976 году эволюционную теорию самооб­мана. Самообман — это

...укрывание правды от себя, чтобы лучше скрыть ее от других. Среди представителей нашего вида известно, что бегающие глаза, потные ладони и хриплый голос могут быть признаками стресса, испытываемого человеком, сознательно говорящим неправду. Если обманщику удастся скрыть обман от себя самого, он сможет скрыть эти признаки от наблюдателя и продолжать лгать без выдающей ложь нервозности.

Антрополог Лионел Тайгер делает аналогичное замечание в книге "Оптимизм: биология надежды". В разделе о "защит­ной блокировке восприятия" находим связь с обсуждавшейся выше конструктивной иррациональностью:



У человеческого сознания есть тенденция принимать желаемое за действительное. Люди в буквальном смысле слова не замечают неприятные им факты, но с готовностью видят все позитив­ное. Например, слова, вызывающие тревогу либо в связи с личным прошлым человека, либо в силу специальной организации экспери­мента, испытуемым удается прочесть только при более яркой подсветке.

Связь веры в желаемое с религиозным мышлением не требует пояснения.

Теория о том, что религия является случайным побочным продуктом — досадным проявлением чего-то полезного, пред­ставляется мне наиболее убедительной. Разные варианты этой теории различаются в деталях, и подробности могут быть сложными и спорными. Для простоты изложения я буду в даль­нейшем в качестве примера теории "религии как побочного продукта" использовать свою идею "доверчивого ребенка".
Некоторым читателям теория о том, что, в силу определенных причин, сознание ребенка оказывается уязвимым для "вирусов мозга", может показаться недостаточно обоснованной. Даже если сознание уязвимо, почему оно пасует именно перед этим вирусом, а не другим? Возможно, некоторые "вирусы" осо­бенно удачно приспособлены для "заражения" восприимчи­вого сознания? Почему "заражение" проявляется в виде рели­гии, а не в виде... в виде чего? Суть моей мысли в том, что неважно, какой чепухой заразится детское сознание. Но, раз заразившись, ребенок вырастет и заразит этой чепухой, что бы она собой ни представляла, следующее поколение.

В антропологических работах, подобных "Золотой ветви" Фрейзера, можно найти описание поразительно разнообраз­ных иррациональных верований. Однажды укоренившись в какой-нибудь культуре, они затем распространяются, эволю­ционируют и порождают новые вариации посредством про­цессов, напоминающих биологическую эволюцию. Фрейзеру тем не менее удалось выделить ряд общих принципов, напри­мер "гомеопатическую магию", то есть символическое исполь­зование в заклинаниях и заговорах характеристик объекта, на который направлено колдовство. Печальным примером явля­ется безосновательная вера в способность толченого носоро­жьего рога увеличивать сексуальную потенцию. Происхож­дение этой легенды нетрудно обнаружить в определенном сходстве рога с возбужденным пенисом. Факт повсеместного распространения "гомеопатической магии" заставляет пред­положить, что чепуха, заражающая восприимчивое сознание, не является совершенно произвольной, первой попавшейся чепухой.

По аналогии с биологическими процессами возникает соблазн разобраться, не имеем ли мы дело с механизмом, похожим на естественный отбор? Не может ли оказаться, что, в силу изначальной привлекательности, ценности или совме­стимости с существующими психическими характеристиками,
одни идеи распространяются лучше других? Не может ли это объяснить природу и свойства существующих в настоящее время религий, подобно тому как естественный отбор позво­ляет объяснить природу живых организмов? Добавлю, что под "ценностью" здесь подразумевается только способность к выживанию и распространению, а не положительная оценка феномена, не что-то, чем можно по-человечески гордиться.

Даже в рамках эволюционной теории естественный отбор не является единственной возможной силой, направляющей изменения. Биологам известно, что в популяции может полу­чить распространение не только "полезный", но и просто "удач­ливый" ген. Этот процесс называется дрейфом генов. О его значимости по сравнению с естественным отбором долго шли споры. Но в настоящее время он получил широкое признание в виде так называемой нейтральной теории молекулярной эво­люции. Если в результате мутации возник новый вариант гена, функционально не отличимый от старого, то различие между ними — нейтрально, и естественный отбор будет не в состоя­нии отдать предпочтение тому или другому. Тем не менее из-за процесса, называемого в статистике ошибкой выборки в ряду поколений, новая форма гена может со временем вытеснить первоначальную из генофонда популяции. В результате про­изойдет вполне реальное эволюционное изменение на моле­кулярном уровне (даже если на уровне целых организмов это изменение никак не проявляется). Это изменение нейтрально, потому что никак не влияет на шансы выживания организма.

Найти эквивалент генетического дрейфа в культурной эво­люции — заманчивая перспектива, о которой нельзя умолчать, обсуждая эволюцию религии. Эволюция языков идет похожим квазибиологическим образом, ее блуждающее направление напоминает дрейф генов. Медленные, протекающие столетия­ми, аналогичные генетическим культурные процессы в конце концов приводят к расхождению языков, имеющих общего предка, до уровня взаимного непонимания их носителями
друг друга. Возможно, естественный отбор также играет опре­деленную роль в эволюции языка, однако свидетельств в пользу этого немного. Ниже я расскажу, как эту гипотезу пытались использовать для объяснения крупных языковых изменений, таких как Великий сдвиг гласных, случившийся в английском языке с xv no xviii век. Однако для объяснения большей части наблюдаемых фактов такая "функциональная" гипотеза вовсе не обязательна. Вполне возможно, что нормальное развитие языка представляет собой культурный эквивалент случайного дрейфа генов. В различных уголках Европы дрейф латинского языка привел к появлению испанского, португальского, ита­льянского, французского, ретороманского, а также разноо­бразных диалектов этих языков. Но, честно говоря, не удается заметить в таких эволюционных изменениях проявление гео­графически обусловленных преимуществ или отбора "полез­ных для выживания" признаков.

Полагаю, что эволюция религий, как и языков, проис­ходит со значительной долей случайности, что отправные точки — весьма произвольны и это приводит впоследствии к наблюдаемому нами изумительному — а порой опасному — разнообразию. В то же время не исключено, что какое-то про­явление естественного отбора, а также известная общность человеческой психики обуславливают присутствие в разно­образных религиях сходных существенных черт. Многие рели­гии, например, содержат объективно невероятные, но субъ­ективно желанные доктрины о сохранении нашей духовной сущности после физической смерти. Идея бессмертия живет и ширится благодаря своей привлекательности. А привлека­тельность работает благодаря почти повсеместной тенденции человеческого сознания верить в то, чего хочется ("Отцом той мысли было желание твое", как сказал сыну король у Шекспира в "Генрихе iv", часть п*).



* Шутка здесь не моя, она позаимствована из книги "Год юбб и прочее".
Не вызывает сомнения, что многие атрибуты религии способствуют ее выживанию, равно как и выживанию самих этих атрибутов, в водовороте человеческой культуры. Нужно, однако, разобраться, вызвана ли эта их приспособленность "разумным замыслом" или естественным отбором. Ответ, ско­рее всего, лежит посередине. Что касается "замысла", рели­гиозные лидеры, безусловно, в состоянии придумать уловки, способствующие выживанию веры. Мартин Лютер хорошо сознавал, что наиглавнейшим врагом религии служит разум, и неустанно предостерегал о его опасности: "В лице разума религия имеет самого страшного врага; он никогда не помо­гает нам в духовных вопросах, но гораздо чаще борется с боже­ственным Словом, обращая презрительный взгляд на все исхо­дящее от Создателя"8'. И далее: "Желающий стать настоящим христианином должен вырвать глаза у разума". И еще: "Всем христианам нужно уничтожить в себе разум". Лютера не затруднило бы разумно разработать неразумные, необходимые для выживания аспекты веры. Но это еще не означает, что он или кто-то другой действительно это сделали. Данные аспекты вполне могли развиться в результате (негенетического) есте­ственного отбора, где Лютеру вместо творца отводилась бы роль внимательного оценщика эффективности его работы.

Несмотря на вероятное участие обычного дарвиновского генетического отбора в формировании психологической пред­расположенности сознания к созданию религии как побочного продукта, маловероятно, что генетический отбор играл зна­чительную роль в оформлении конкретных деталей религии. Выше уже говорилось, что при попытке применения теории отбора для объяснения этих деталей необходимо оперировать не генами, а их культурными эквивалентами. Не окажется ли, что религии сделаны из такого материала, как мемы?


Осторожно, не наступи на мои мемы

В вопросах религии правда это та точка зрения,

которой удалось выжить.

Оскар Уайльд

ПОЗВОЛЬТЕ НАЧАТЬ ЭТУ ГЛАВУ С НАПОМИНА­НИЯ о том, что естественный отбор терпеть не может попусту транжирить ресурсы, и потому любое универсальное для вида свойство — как, например, религия — должно обеспечи­вать какое-либо преимущество, иначе оно бы давно исчезло. Однако, еще раз заметим, это преимущество вовсе не обяза­тельно должно способствовать выживанию или размножению того самого индивида, у которого наблюдается данное свой­ство. Как мы уже видели, распространенность простуды среди представителей нашего вида убедительно объясняется выго­дой, получаемой генами вируса этой противной болезни. Но получателями выгоды не обязательно должны быть гены, сго­дится любой репликатор. Гены — это лишь самые известные образчики репликаторов. В качестве других кандидатов можно назвать компьютерные вирусы и предмет данного раздела — мемы, единицы культурного наследования. Чтобы понять, что такое мемы, сначала нужно получше разобраться в том, как работает естественный отбор.

Если говорить в самых общих чертах, естественному отбору приходится выбирать между альтернативными репликаторами.

* Особенно среди моих сограждан, судя по тому, как они понимают французскую фразу "Voici l'anglais avec son sang-froid habituel" ("А вот идет англичанин со своей обычной мерзкой простудой" вместо "А вот и англичанин со своим неизменным хладнокровием") — это отрывок из книги Ф. С. Пирсона "Ломаный француз­ский". Там можно найти и другие перлы, вроде "coup de grace" — "газонокосилка" вместо "последний удар".
Репликатор — это массив закодированной информации, спо­собный создавать свои точные копии, иногда совершая при этом ошибки — "мутации". Далее следует дарвиновская мо­дель. Число репликаторов с хорошими способностями к раз­множению растет за счет уменьшения числа репликаторов с худшими способностями к размножению. В этом вкратце и заключается естественный отбор. Самым известным репли­катором является ген — отрезок ДНК, копируемый бесчислен­ное количество раз, почти всегда с исключительной точностью, от одного поколения к другому. Главный вопрос теории мемов заключается в том, существуют ли единицы-репликаторы куль­турной информации, подобные генам. Я не пытаюсь заявить, что мемы непременно должны быть очень похожи на гены; просто чем выше их сходство, тем лучше будет работать тео­рия мемов. В данном разделе мы попробуем выяснить, будет ли теория мемов работать в частном случае религии.

Происходящие время от времени ошибки копирования (мутации) генов приводят к появлению в генофонде различ­ных версий одного и того же гена — аллелей, о которых можно сказать, что они соревнуются друг с другом. Соревнуются за что? За особый, предназначенный для данного гена (набора аллелей) участок хромосомы, или локус. Как идет соревнова­ние? Молекулы не вступают в прямое единоборство, оно про­является опосредованно. Посредниками являются "феноти-пические признаки" — скажем, длина ног или цвет шерсти: проявления гена в анатомии, физиологии, биохимии или поведении. Как правило, судьба гена зависит от тех организ­мов, в которых он последовательно обитает. Способствуя успеху этих организмов, ген повышает собственные шансы на выживание в генофонде. Увеличение или уменьшение частоты встречаемости гена в генофонде, происходящее в череде поко­лений, зависит от успеха посредника — фенотипа.

Не окажется ли это верным и для мемов? Одной явно отличающей их от генов особенностью является отсутствие
у мемов аналогов хромосом, локусов и аллелей, а также поло­вой рекомбинации. Меметический пул ("мемофонд") гораздо более расплывчат и не так четко организован, как генетический. Однако использование понятия меметического пула, в кото­ром "частота встречаемости" определенных мемов меняется в зависимости от результатов соревнования и взаимодействия с другими мемами, не будет ошибкой.

Возражения против использования концепции мемов воз­никают по разным причинам, но в основном потому, что мемы не во всем аналогичны генам. Например, в настоящее время нам известно, что представляют собой гены (это участки моле­кулы ДНК); по поводу же природы мемов ведутся дискуссии. Ученые пока не могут прийти к соглашению о физической природе мема. Существуют ли мемы только в нашем мозге? Или любую напечатанную или электронную копию, скажем, какого-нибудь четверостишия, также можно считать мемом? И еще: при репликации генов копирование обычно проис­ходит с высочайшей точностью, тогда как репликация мемов, если она имеет место, часто бывает далеко не так точна.

Проблемы мемов преувеличены. Наиболее важным возра­жением является утверждение о том, что точность копирова­ния мемов недостаточна для того, чтобы они могли работать как репликаторы в дарвиновском эволюционном процессе. Считается, что при слишком высокой "скорости мутирования" в каждом поколении мем изменится до неузнаваемости еще до того, как на его частоту в "мемофонде" сможет оказать влия­ние дарвиновский отбор. Но это только кажущаяся проблема. Представьте опытного плотника или доисторического изго­товителя кремниевых ножей, обучающего новичка приемам ремесла. Если ученик будет стараться бездумно повторять каж­дое движение рук мастера, то действительно через несколько поколений передачи от мастера к ученику данный мем изме­нится до неузнаваемости. Но ученик не просто механически повторяет каждое движение рук учителя. Это было бы глупо.
Осознав цель, которую пытается достичь мастер, он старается имитировать эту попытку. Скажем, чтобы забить гвоздь по самую шляпку, он ударяет молотком столько раз, сколько для этого нужно, а не обязательно сколько ударил мастер. Через череду "имитирующих поколений", не меняясь, передаются именно такие правила, тогда как детали исполнения могут меняться от случая к случаю и от индивидуума к индивидууму. Петли вязания, веревочные узлы и изготовление рыбацких сетей, способы складывания оригами, полезные плотницкие и гончарные приемы — каждый из этих видов деятельности можно свести к ряду отдельных элементов, способных переда­ваться без изменений через бесчисленное количество имити­рующих поколений. Выполнение элементов может варьиро­вать от одного индивидуума к другому, но сущность действия передается в неизменном виде, и этого вполне достаточно, чтобы аналогия между генами и мемами работала.

В предисловии к книге Сьюзан Блэкмор "Меметическая машина" я привел пример оригами — изготовления из бумаги модели китайской джонки. Это довольно сложная процедура, состоящая из з2 операций складывания бумаги. Конечный результат (сама китайская джонка) — красивая игрушка; то же можно сказать и о трех промежуточных стадиях ее "эмбрио­нального развития" — "катамаране", "коробочке с двумя крышками" и "рамке". Весь процесс действительно напоми­нает складывание и впячивание зародышевых листков в про­цессе формирования бластулы, гаструлы и нейрулы. Скла­дывать китайскую джонку меня научил отец, научившийся этому примерно в том же возрасте в школе-интернате. В его время поветрие изготовления джонок пошло от школьной заведующей; подобно эпидемии кори, оно охватило учени­ков, а затем, как и подобает эпидемии, угасло. Через двадцать шесть лет, когда заведующей уже не было и в помине, в той же школе выпало учиться мне. На этот раз поветрие пошло от меня, и оно опять распространилось, как новая вспышка кори,


чтобы затем снова угаснуть. Такое стремительное, похожее на эпидемию распространение усваиваемого навыка показывает высокую эффективность механизма распространения мемов, их высокую "заразность". Не вызывает сомнения, что джонки, которые складывали сверстники моего отца в 1920-х годах, практически не отличались от корабликов, которые мои свер­стники изготавливали в 1950-х.

Данный феномен можно исследовать подробнее при помощи эксперимента, напоминающего игру в "испорчен­ный телефон" (в Англии она называется "китайский шепот"). Выберем 2оо человек, не умеющих делать китайскую джонку, и разделим их на 2О групп по десять человек в каждой. Собе­рем лидеров групп и наглядным путем научим их складывать джонку. Затем попросим каждого выбрать по одному чело­веку из своей группы и опять же наглядным путем обучить его или ее приемам складывания. Каждый представитель "вто­рого поколения" в свою очередь обучит третьего члена своей группы — и так далее до тех пор, пока мы не охватим всех членов каждой группы, до десятого. Соберем получившиеся джонки и для дальнейшего изучения пометим их номером группы и "поколения".

Я еще не проводил такого эксперимента (но хотел бы), однако думаю, что довольно уверенно могу предсказать его результат. Полагаю, что не всем 2О группам удастся передать навык до десятого члена без изменений, хотя многие этого добьются. Скорее всего, в некоторых группах обнаружатся ошибки; возможно, какой-нибудь рассеянный индивидуум забудет важную деталь процедуры, и все последующие члены группы, естественно, уже не смогут ее воспроизвести. Воз­можно, группа 4 дойдет только до стадии "катамарана", не дальше. Возможно, восьмой член 13-й группы сложит "мутант-ный" вариант — что-то среднее между "коробочкой с двумя крышками" и "рамкой", и оставшиеся члены его группы повто­рят эту мутацию.
Что касается групп, которым удалось успешно передать навык до десятого поколения, могу предсказать еще следующее. Выстроив джонки по порядку "поколений", мы не обнаружим систематического ухудшения качества с увеличением номера поколения. Но если бы мы проводили эксперимент, анало­гичный во всех отношениях, кроме передаваемого навыка — на сей раз это было бы не оригами, а рисунок джонки, — то налицо оказалось бы явное ухудшение точности результата в ю-м поколении по сравнению с i-м.

В варианте эксперимента с рисунком все рисунки ю-го поколения будут иметь определенное сходство с рисунками 1-го. Но в каждой группе с каждым последующим поколением в разной степени, но неизбежно сходство будет слабеть. В вари­анте оригами, напротив, ошибки будут либо иметься, либо нет — так называемые дискретные мутации. Либо команда не сделает ошибки, и джонка ю-го поколения будет в среднем не лучше и не хуже джонки j-ro или 1-го поколения; либо в одном из поколений произойдет мутация, и все попытки последую­щих поколений окажутся неудачными, в лучшем случае — точ­ным повторением мутации.

В чем заключается основное различие между двумя выше­описанными навыками? Навык оригами состоит из ряда отдельных действий, каждое из которых само по себе несложно. Большую их часть легко описать командами типа "согните края к центру". Какой-то член группы, возможно, выполнит команду неаккуратно, однако следующий за ним участник поймет суть того, что тот пытался сделать. Инструкции ори­гами являются "самоупорядочиваемыми". Именно это свой­ство делает их дискретными. Это аналогично тому, как наме­рение плотника забить гвоздь по шляпку понятно ученику вне зависимости от количества нанесенных мастером ударов. Либо ты выполняешь шаг оригами правильно, либо нет. Навык рисования, с другой стороны, является "аналоговым". Любой может попытаться, но одним удастся скопировать оригинал
лучше, другим хуже, и никто не сделает абсолютно точную копию. Точность копирования также зависит от затраченных на работу времени и усилий, а это — постоянно варьирующие переменные. Помимо этого, некоторым членам групп захо­чется не просто скопировать, а слегка подправить и "улучшить" предыдущую модель.

Слова — по крайней мере, когда их понимают, — такие же "самоупорядочиваемые" единицы, как и шаги оригами. В настоящей игре в "испорченный телефон" первому ребенку рассказывают историю или говорят фразу и просят повторить услышанное следующему малышу и так далее. Если длина фразы не превышает семи слов, а язык является родным для всех участников, вероятность передачи в неискаженном виде через ю человек становится довольно высокой. Если же фраза произносится на незнакомом иностранном языке и детям приходится копировать звучание, а не составляющие ее слова, смысл неизбежно теряется. Характер искажений от одного участника к другому аналогичен искажениям при копиро­вании рисунка. Если фраза имеет смысл на родном языке детей и не содержит незнакомых слов, таких как "фенотип" или "аллели", она "выживает". Вместо фонетического копи­рования звуков каждый ребенок распознает каждое слово как смысловую единицу, как элемент конечного множества известных ему слов и при повторении следующему воспро­изводит именно это слово, пусть даже со слегка отличным акцентом. Письменный язык также является "самоупорядо­чиваемым", потому что, как бы ни отличались в деталях наца­рапанные на бумаге каракули, все они сделаны с использова­нием алфавита, ограниченного, в случае английского языка, двадцатью шестью буквами.

Исключительная устойчивость, порой проявляемая мемами благодаря самоупорядочиванию, достаточно убедительно опровергает возражения, наиболее часто выдвигаемые против аналогии мемов и генов. Но в любом случае на данной началь-
нои стадии развития первоочередной задачей теории мемов не является выработка всеобщей теории культуры, аналогич­ной генетической теории Уотсона и Крика. Разрабатывая идею мемов, я главным образом хотел оспорить мнение, согласно которому гены — это единственный и уникальный объект, с которым только и может работать дарвиновская эволюция. Иначе у читателей книги "Эгоистичный ген" могло возник­нуть именно такое впечатление. То же самое подчеркнули названием своей ценной, глубокой книги "Не генами одними" Питер Ричерсон и Роберт Бойд, хотя они и не используют термин "мем", предпочитая заменить его на "культурные вари­анты". Книга Стивена Шеннана "Гены, мемы и история чело­вечества" отчасти навеяна другой, более ранней, замечатель­ной книгой Бойда и Ричерсона "Культура и эволюционный процесс". Помимо этого, мемам посвящены такие книги, как работа Роберта Ангера "Электрический мем", Кейт Дистин "Эгоистичный мем" и Ричарда Броди "Психические вирусы: новая наука мемов".

Дальше, чем кому-либо, продвинуть теорию мемов удалось Сьюзан Блэкмор в книге "Меметическая машина". Мир в ее изображении представляется скоплением мозгов (или дру­гих приемников и проводников мемов, таких как компьютеры и радиоканалы) и борющихся за преобладание в них мемов. Подобно генам в генофонде, победа достанется мемам, наи­лучшим образом приспособленным для воспроизведения. Воз­можно, они более привлекательны, как, например, для многих людей — мем личного бессмертия. А может, их распростра­нению помогают уже присутствующие в мемофонде мемы. В данном случае могут возникнуть меметические комплексы, или "мемплексы". Как обычно в случае мемов, их легче понять, вернувшись к аналогии с генами.

Для простоты я описывал гены как отдельные, действующие независимо друг от друга элементы. Но они, конечно, не неза­висимы друг от друга, и это проявляется двояко. Во-первых,
поскольку гены являются линейными участками хромосом, они, как правило, передаются из поколения в поколение в ком­пании других генов, расположенных в соседних локусах хро­мосомы. Мы, ученые, называем такое соседство сцеплением, и далее я рассматривать его не буду, потому что у мемов нет хромосом, аллелей и половой рекомбинации. Другой спо­соб проявления зависимости генов друг от друга значительно отличается от генетического сцепления, и ему имеется заме­чательная аналогия в мире мемов. Речь пойдет об эмбрио­логии — науке, вопреки распространенному заблуждению, совершенно отличной от генетики. Организмы не складыва­ются, подобно мозаике, из отдельных, определяемых разными генами "кусочков" фенотипа. Поведение и анатомию индиви­дуумов невозможно соотнести по принципу "один к одному" с имеющимися в их ДНК генами. В программе процессов раз­вития, приводящих к появлению живого организма, каждый ген работает совместно с сотнями других генов, подобно тому как слова, из которых состоит кулинарный рецепт, работают совместно, описывая приготовление изысканного кушанья. Ведь нельзя сказать, что определенное слово рецепта соответ­ствует определенному кусочку полученного блюда.

Таким образом, при создании организмов гены объединя­ются в группы; в этом заключается один из главных принципов эмбриологии. Возникает желание заявить, что естественный отбор происходит на уровне групп генов, что имеет место сво­его рода групповой отбор генных комплексов. Но это не так. На самом деле другие гены генофонда образуют значительную часть той среды, в которой данный аллельный вариант гена подвергается отбору, конкурируя с другими аллелями того же гена. Поскольку каждый выбранный ген успешно работает в присутствии других, также отобранных аналогичным путем, возникают группы совместно работающих генов. Весь процесс больше напоминает свободный рынок, чем плановую эконо­мику. На улице есть сапожник, пирожник и может оказаться


свободная ниша для молочника. Пустующее место заполнит невидимая рука естественного отбора. Но это отличается от спуска "сверху" планового приказа о назначении тройки: сапожника, пирожника и молочника. Идея сотрудничающих, собранных "невидимой рукой" групп является ключевой для понимания сущности и работы религиозных мемов.

В разных генетических пулах возникают различные группы. В генетических пулах хищников присутствуют гены, програм­мирующие органы чувств и когти для обнаружения и поимки дичи, зубы и переваривающие мясо белки — для ее пожирания, а также огромное количество других, слаженно работающих друг с другом генов. Одновременно с этим в генетических пулах травоядных естественный отбор благоприятствовал дру­гим наборам совместимых, вместе работающих генов. Хорошо известно, что успех гена зависит от совместимости определяе­мого им фенотипа со средой обитания вида: пустыней, лесом и так далее. Но нужно также подчеркнуть зависимость его успеха от совместимости с другими генами данного генетиче­ского пула. Ген хищника не выживет в генетическом пуле тра­воядных, и наоборот. С точки зрения гена видовой генетиче­ский пул — набор генов, постоянно перемешиваемых в новые комбинации в процессе полового размножения, — представ­ляет собой генетическую "окружающую среду", в которой отбор гена производится на основе его способности к сотруд­ничеству с другими. И хотя меметические пулы менее упо­рядочены и систематизированы, чем генетические, их тем не менее можно считать важной частью "окружающей среды" каждого мема — участника мемплекса.

Мемплекс представляет собой набор мемов, необязательно приспособленных к успешному выживанию поодиночке, но успешно выживающих и работающих в присутствии других членов мемплекса.

В предыдущем разделе выражалось сомнение в том, что естественный отбор влияет на конкретные детали в эволю-


ции языков. Полагаю, что в эволюции языков главную роль играет случайный дрейф. Можно, конечно, предположить, что определенные гласные или согласные легче передавались в гористой местности и поэтому они получили распростране­ние в швейцарских, тибетских и андских диалектах, тогда как другие звуки, более удобные для шепота в густых лесах, харак­теризуют языки пигмеев и амазонских племен. Но вышеупо­мянутый пример естественного отбора в эволюции языков — теория о возможном функциональном значении Великого сдвига гласных — такими причинами не объяснишь. Скорее всего, сдвиг гласных произошел по причине группирования совместимых мемов в мемплексы. Сначала, по неизвестной причине, возможно — как подражание индивидуальным речевым особенностям популярного или влиятельного чело­века (существует мнение, что так появилась испанская шепе­лявость), изменилась одна гласная. Да и неважно, что вызвало изменение первой гласной; важно, что, по данной теории, изменение одной гласной вызвало неизбежное, каскадное изменение всех остальных, чтобы избежать неясности про­изношения. На следующей стадии произошел отбор мемов с учетом уже имеющихся в меметическом пуле, в результате чего образовались новые, состоящие из совместимых мемов, мемплексы.

Теперь наконец мы готовы обратиться к меметической тео­рии религии. Некоторые религиозные идеи, подобно неко­торым генам, могли выжить благодаря собственным достоин­ствам. Такие мемы выживают в любом пуле, вне зависимости от окружения (хочу еще раз сделать важное пояснение, что "достоинство" в данном контексте означает лишь "способность выживать в пуле"; никаких других оценок здесь не предпола­гается). Некоторые религиозные идеи выживают по причине совместимости с другими, уже широко распространенными в пуле мемами, то есть как часть мемплекса. Ниже приводится перечень религиозных мемов, выживание которых в мемети-


ческом пуле можно объяснить либо собственным "достоин­ством", либо совместимостью с имеющимся мемплексом.

  • Вы переживете собственную смерть.

  • Приняв мученическую смерть, вы попадете в самую луч­
    шую часть рая и получите в свое распоряжение семьдесят
    две девственницы (посочувствуйте судьбе несчастных дев­
    ственниц).

  • Еретиков, богохульников и богоотступников нужно уби­
    вать (или наказывать другим образом, например изгнанием
    из семьи).

  • Вера в бога является высшей добродетелью. Если она
    пошатнулась, необходимо приложить все усилия для ее
    восстановления, умоляя при этом бога искоренить неве­
    рие. (В обсуждении пари Паскаля уже упоминалась стран­
    ная уверенность в том, что богу больше всего импонирует
    наша вера в него. Тогда это казалось странным, но вот вам
    и объяснение!)

  • Вера (бездоказательная уверенность в чем-то) является
    добродетелью. Чем крепче ваша вера перед лицом дока­
    зательств обратного, тем больше ваша добродетель. Осо­
    бенно высоко награждаются религиозные виртуозы, спо­
    собные верить в совсем уж нелепые, неподтвержденные
    и, по сути, неподтверждаемые вещи вопреки всем фактам
    и здравому смыслу.

  • Любой, даже неверующий человек должен автоматически
    и без рассуждений уважать религиозные верования больше,
    чем он уважает любые другие убеждения (об этом говори­
    лось в главе i).



  • Существуют странные вещи (такие, как Троица, пресу­
    ществление, боговоплощение), которые нам не полагается
    понимать. Лучше даже не пытаться, ибо попытка понять
    может привести к их разрушению. Называйте их таинством
    и научитесь удовольствоваться этим.

  • Прекрасная музыка, искусство и Священное Писание
    являются самотиражирующимися выражениями религиоз­
    ных идей'.

Некоторые из перечисленных идей, возможно, имеют доста­точную ценность для собственного выживания, чтобы пре­успеть в любом мемплексе. Но, по аналогии с генами, неко­торые мемы выживают только в группе с другими мемами, в результате чего образуются альтернативные мемплексы. В качестве двух альтернативных мемплексов можно рассматри­вать две альтернативные религии. Ислам, к примеру, можно сравнить с группой генов хищников, буддизм — с группой генов травоядных. Строго говоря, идеи одной религии не "лучше" идей другой, подобно тому как гены хищников не "лучше" генов травоядных. От религиозных мемов не требу­ется абсолютной способности к выживанию; им лишь нужно хорошо работать в присутствии других мемов своей религии, но не мемов других религий. Согласно этой модели, скажем, католицизм и ислам не обязательно должны быть плодом твор­чества отдельных индивидуумов; они могли развиваться как две альтернативные группы мемов, процветающих в присут­ствии других мемов данного мемплекса.

Художественные школы и жанры можно рассмотреть как альтернативные мем­плексы, поскольку художники копируют друг у друга идеи и сюжеты и новые выживают только в случае удачного смешения с предыдущими. Весь предмет истории искусства, с ее изучением сложных вопросов иконографии и символизма, можно рассматривать как углубленное исследование мемплексов. Определенные детали сохранялись или отсеивались на основе присутствия в меметическом пуле тех или иных мемов, часто религиозных.


Организованные религии организуются людьми: свя­щенниками, епископами, раввинами, имамами и айятол-лами. Но, возвращаясь к примеру с Мартином Лютером, хочу подчеркнуть: это не означает, что религии были людьми при­думаны и "спроектированы". Даже если власть имущие экс­плуатируют религию и манипулируют ею в собственных целях, существует значительная вероятность того, что боль­шая часть деталей каждой религии появилась в результате бес­сознательной эволюции. Причина этому — не генетический естественный отбор: он происходит слишком медленно и не может служить объяснением стремительной эволюции и раз­деления религий. Генетический естественный отбор играет в этой истории одну роль: он "обеспечивает" мозг, с его склон­ностями и погрешностями, — аппаратное средство, снабжен­ное системным программным обеспечением нижнего уровня, необходимое для протекания меметического отбора. Про­ходящий в данной среде меметический естественный отбор, по моему мнению, предлагает разумное объяснение деталей развития конкретных религий. На ранних стадиях эволю­ции религии, до ее формальной организации, простые мемы выживают благодаря их универсальной привлекательности для человеческой психики. На данном этапе меметическая теория религии и теория религии как побочного продукта работают параллельно. Для более поздних стадий, на которых появля­ются формальная организация и тщательно разработанные, специфичные для каждой религии особенности, можно с успе­хом использовать теорию мемплексов — групп совместимых мемов. При этом не исключается дополнительное воздействие намеренной манипуляции со стороны священников и других заинтересованных лиц. Не исключено, что религии, подобно школам и направлениям в искусстве, по крайней мере частично представляют плод "разумного замысла".

Одной практически полностью намеренно созданной рели­гией является сайентология, но полагаю, что это исключение


из общего правила. Другим кандидатом на роль намеренно созданной религии является мормонизм. Ее предприимчиво лживый изобретатель Джозеф Смит не поленился написать целую новую священную книгу, Книгу Мормона, в которой фальшивым английским языком xvn века изложил новую, высосанную из пальца фальшивую версию американской исто­рии. Со времени своего появления в xix веке мормонизм эво­люционировал и сегодня является в Америке одной из наибо­лее уважаемых и популярных религий — говорят, что число ее приверженцев растет самыми быстрыми темпами, и уже идут разговоры о выставлении кандидата на пост президента.

Эволюция свойственна большинству религий. Какой бы теории эволюции религий мы ни придерживались, она должна суметь объяснить поразительную скорость процесса религиоз­ной эволюции в благоприятных условиях. Рассмотрим это на примере.


Карго-культы
В фильме "Житие Брайана по Монти Пай-тону" одной из множества верно подмеченных деталей является то, с какой поразительной ско­ростью может возникнуть тот или иной религи­озный культ. Появившись буквально в одночасье, он закрепляется в культурной жизни и с пугающей быстро­той начинает играть все более важную роль. Самыми знаме­нитыми из реальных примеров подобных культов являются карго-культы тихоокеанской Меланезии и Новой Гвинеи. Еще свежа вся история этих культов — от появления до угасания. В отличие от культа Иисуса, достоверных свидетельств о про­исхождении которого не сохранилось, в данном случае все события разворачивались у нас на глазах (но даже здесь, как убедимся, некоторые детали оказались утрачены). Порази­тельно, что культ христианства почти наверняка зародился подобным же образом и распространялся вначале не менее стремительно.

Мой главный источник информации о карго-культах — книга Дэвида Аттенборо "Поиски в раю", любезно подарен­ная мне автором. Все культы — от самых ранних, девятнад­цатого столетия, и до более известных, возникших уже после окончания Второй мировой войны, — следовали одной и той же схеме. По-видимому, в каждом случае островитяне были глубоко поражены чудодейственными предметами, принад­лежавшими белым пришельцам — управляющим, солдатам и миссионерам. Возможно, они пали жертвами Третьего


закона Артура Кларка, который я приводил в главе 2: "Любая достаточно развитая технология неотличима от волшеб­ства".

Островитяне замечали, что владевшие этими чудесами белые люди никогда не изготавливали их сами. Для починки их отсылали прочь, а новые предметы появлялись в качестве "груза" на кораблях и, позднее, самолетах. Никто никогда не видел белого человека, занятого производством или почин­кой чего-либо; более того, белые люди вообще не занимались какой бы то ни было полезной деятельностью (сидение за столом и перебирание бумажек явно было каким-то религи­озным ритуалом). Сверхъестественное происхождение "груза" не вызывало сомнения. Словно в подтверждение этой гипо­тезы, некоторые действия белых людей можно было расценить только как религиозные церемонии:



Они строят высокие мачты и закрепляют на них проволоку; сидят и слушают маленькие коробочки, мигающие огоньками и испускающие загадочные звуки и сдавленные голоса; уговаривают местное население надевать одинаковую одежду и шагать взад-вперед более бессмысленного занятия и представить нельзя. И вдруг туземцы нашли разгадку тайны. Все эти непонятные действия и есть ритуалы, при помощи которых белый чело­век убеждает богов присылать "груз". Туземцу, чтобы получить "груз", тоже нужно совершать эти действия.

Поразительно, что похожие карго-культы независимо зароди­лись на островах, далеких друг от друга не только географи­чески, но и в культурном плане. Дэвид Аттенборо пишет, что



антропологи зафиксировали два отдельных случая в Новой Кале­донии, четыре на Соломоновых островах, четыре на Фиджи, семь на Новых Гебридах и более сорока в Новой Гвинее, при­чем, как правило, они возникли совершенно независимо друг от
друга. В большинстве этих религий утверждается, что в день апокалипсиса вместе с "грузом" прибудет некий мессия.

Независимое зарождение такого числа никак не связанных, но схожих культов указывает на определенные особенности чело­веческой психики в целом.



Один хорошо известный культ на острове Танна архипелага Новые Гебриды (с 1980 года носящем название Вануату) существует до сих пор. Центральная фигура культа мессия по имени Джон Фрум. Первые упоминания о Джоне Фруме в официальных доку­ментах датированы 194° годом, однако, несмотря на молодость этого мифа, никому не известно, существовал ли Джон Фрум на самом деле. Одна из легенд описывает его как одетого в пальто с блестящими пуговицами невысокого человека с тонким голосом и белесыми волосами. Он делал странные пророчества и прила­гал все усилия к тому, чтобы настроить население против мис­сионеров. В конце концов он возвратился к предкам, пообещав свое триумфальное второе пришествие, сопровождаемое изоби­лием "груза". В его видении конца света фигурировал "великий катаклизм": упадут горы и засыплются долины", старики вновь обретут молодость, исчезнут болезни, белые люди будут навеки изгнаны с острова, а "груз" прибудет в таких количествах, что каждый сможет взять сколько захочет.

Но более всего правительство было обеспокоено пророче­ством Джона Фрума о том, что во время второго пришествия он принесет с собой новые деньги с изображением кокосового ореха. В связи с этим все должны избавиться от валюты белого человека. В 1941 году это привело к повальной трате денег

Сравните с Книгой Исайи (40:4): "Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся..." Объяснение данного сходства вовсе не обязательно искать в осно­вополагающих свойствах человеческой психики или в коллективном бессознатель­ном Юнга — просто острова десятилетиями кишели миссионерами.
среди населения; все бросили работать, и экономике острова был нанесен серьезный ущерб. Администрация колонии аре­стовала зачинщиков, но никакие действия не могли искоре­нить культ Джона Фрума. Церкви и школы христианской мис­сии опустели.

Чуть позже распространилась новая доктрина, гласившая, что Джон Фрум — король Америки. Как нарочно, приблизи­тельно в это время на Новые Гебриды прибыли американские войска, и — о чудо из чудес — среди солдат были черноко­жие люди, которые не бедствовали, подобно островитянам, но

... имели "груз" в таком же изобилии, как и белые солдаты. Волна радостного возбуждения захлестнула Танну. Апокалипсис неиз­бежно должен был вот-вот наступить. Казалось, все готовятся к прибытию Джона Фрума. Один из старейшин объявил, что Джон Фрум прилетит из Америки на самолете, и сотни людей принялись расчищать кустарник в центре острова, чтобы его самолету было куда приземлиться.

На аэродроме установили диспетчерскую вышку из бамбука, в которой сидели "диспетчеры" с деревянными наушниками на головах. На "взлетно-посадочной полосе" соорудили макеты самолетов, призванные заманить на посадку самолет Джона Фрума.

В пятидесятые годы молодой Дэвид Аттенборо приплыл на Танну вместе с оператором Джеффри Муллиганом, чтобы исследовать культ Джона Фрума. Они собрали много фак­тов об этой религии и в конце концов были представлены ее первосвященнику — человеку по имени Намбас. Нам-бас по-приятельски называл своего мессию просто "Джон" и утверждал, что регулярно говорит с ним по "радио" ("радио­хозяин Джон"). Это происходило так: некая старушка с обмо­танными вокруг талии проводами впадала в транс и начинала нести околесицу, которую Намбас затем толковал как слова
Джона Фрума. Намбас заявил, что знал о приезде Дэвида Аттенборо заранее, потому что Джон Фрум предупредил его "по радио". Аттенборо попросил разрешения взглянуть на "радио", но ему (по понятным причинам) отказали. Тогда, сме­нив тему, он спросил, видел ли Намбас Джона Фрума.

Намбас страстно закивал:

Моя видеть его куча раз.



  • Как он выглядит?
    Намбас ткнул в меня пальцем:


  • Похож как твоя. У него белый лицо. Он высокий человек.
    Он жить в Южная Америка.


Это описание противоречит упоминавшейся выше легенде о том, что Джон Фрум был небольшого роста. Так эволюцио­нируют легенды.

Считается, что Джон Фрум возвратится ц февраля, но год его возвращения неизвестен. Ежегодно 15 февраля верующие собираются на религиозную церемонию, чтобы поприветство­вать его. Возвращение еще не состоялось, но они не падают духом. Дэвид Аттенборо как-то сказал одному приверженцу Фрума по имени Сэм:

Но, Сэм, прошло уже девятнадцать лет с тех пор, как Джон
Фрум сказал, что "груз" придет. Он обещал и обещал, а "груз" все
равно не приходит. Девятнадцать лет не слишком ли долго вы
ждете?

Сэм оторвал глаза от земли и посмотрел на меня:

Если вы можете ждать Иисус Христос две тысячи лет, а он не


приходит, то я могу ждать Джон Фрум больше, чем девятнад­
цать лет.

В книге Роберта Бакмана "Можно ли быть хорошим без бога?" цитируется тот же восхитительный ответ почитателя Джона


Фрума, данный канадскому журналисту примерно через 40 лет после встречи Сэма и Дэвида Аттенборо.

В 1974 Г°ДУ острова посетили королева Елизавета и принц Филип, и принц был впоследствии обожествлен в рамках культа "Джон Фрум — дубль два" (и снова заметьте, как быстро меняются детали в религиозной эволюции). Принц — импо­зантный мужчина, без сомнения выглядевший впечатляюще в белой форме военно-морских сил и шлеме с плюмажем, и, пожалуй, неудивительно, что объектом почитания стал именно он, а не королева, — не говоря уже о том, что особенности местной культуры не позволяли островитянам принять в каче­стве божества женщину.

Не хочется делать из карго-культов Южной Океании далеко идущие выводы. Тем не менее они представляют крайне интересную современную модель зарождения религии почти на пустом месте. Что особенно важно — они указывают на четыре особенности происхождения религий вообще, которые я кратко изложу здесь. Во-первых, это поразительная скорость, с которой может возникнуть новый культ. Во-вторых, ско­рость, с которой теряются подробности возникновения культа. Джон Фрум, если он вообще существовал, жил совсем недавно. Несмотря на это, трудно установить, жил ли он вообще. Тре­тья особенность — независимое возникновение похожих культов на разных островах. Систематическое изучение этого сходства может обнаружить новые данные о человеческой психике и ее подверженности религиозной вере. В-четвертых, карго-культы похожи не только друг на друга, но и на более ранние религии. Можно предположить, что христианство и другие древние религии, ныне распространенные по всему миру, зародились как местные культы, подобные культу Джона Фрума. Некоторые ученые, например, профессор еврейской культуры Оксфордского университета Геза Вермес, высказы­вали предположение о том, что Иисус был одним из многих появившихся в то время в Палестине пылких проповедников,
которых окружали похожие легенды. От большей части этих культов не осталось и следа. Согласно данной точке зрения, сегодня мы имеем дело с тем из них, которому удалось выжить. В течение столетий в результате дальнейшей эволюции (или меметического отбора, если вам импонирует этот термин) он преобразился в сложную систему — или даже в разветвленный набор потомственных систем, господствующий в настоящее время на большей части земного шара. Гибель таких обаятель­ных фигур современности, как Хайле Селассе, Элвис Пресли и принцесса Диана, также позволяет исследовать быстрое воз­никновение культов и их последующую меметическую эволю­цию.

Вот и все, что мне хотелось сказать об истоках возникнове­ния религии как таковой, за исключением небольшого добав­ления в главе ю, где, анализируя удовлетворение религией психологических "нужд", мы обсудим распространенный среди детей феномен "воображаемого друга".

В следующей главе мы рассмотрим широко бытующее убеждение в том, что нравственность обязана своим проис­хождением религии. Хочется с этим поспорить. Я считаю, что происхождение нравственности также можно исследовать с эволюционной точки зрения. Подобно тому как мы спра­шивали, "в чем состоит ценность религии для выживания", зададим теперь тот же вопрос о нравственности. Нравствен­ность, скорее всего, старше религии. Рассматривая религию, мы, отрешившись ненадолго от проблемы, перефразировали постановку вопроса; занимаясь нравственностью, мы также увидим, что она является побочным продуктом другого фено­мена.



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   26




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет