Бог как иллюзия



бет17/26
Дата05.07.2016
өлшемі1.99 Mb.
#178761
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   26

Здесь важно правильно представлять себе сферу действия естественного отбора, пределы его возможностей. Отбор не может обеспечить появление разумного осознания того, что является полезным для генов индивидуума. Это осознание оставалось недоступным для разума вплоть до хх века, да и сей­час в полной мере им обладает лишь небольшое число ученых-специалистов. Естественный отбор благоприятствует развитию правил и шаблонов поведения, таких как умение мотыльков ориентироваться по небесным светилам, — шаблонов, обеспе­чивающих распространение генам, определяющим такое пове­дение. А шаблоны по своей природе не застрахованы от оши­бок. Укорененное в птичьем мозгу правило "присматривай за маленькими, пищащими существами в гнезде и бросай пищу в имеющиеся у них красные отверстия" обычно способствует выживанию обеспечивающих это правило генов, потому что маленькие пищащие существа в гнезде взрослой птицы — это главным образом ее собственные птенцы. Но это правило дает сбой, если в гнезде появляется птенец другой птицы, — ситуа­ция, широко используемая кукушками. Может быть, наши действия "добрых самаритян" являются такими же ошибками, как ошибочен инстинкт тростниковой камышовки, заставляю-


щий ее выбиваться из сил, выкармливая кукушонка? Еще более близкой аналогией может служить возникающее у людей жела­ние усыновить (удочерить) чужого ребенка. Спешу пояснить, что слово "ошибка" используется здесь строго в эволюцион­ном, научном контексте и, безусловно, не несет никакой уни­чижительной окраски.

Поддерживаемая мною идея "ошибки", или "побочного продукта", заключается в следующем. Давным-давно, когда мы, как нынче павианы, жили небольшими устойчивыми груп­пами, естественный отбор наряду с сексуальными желаниями, чувством голода, ненависти к чужакам запрограммировал в нашем мозгу склонность к альтруизму. Образованные, зна­комые с дарвиновской теорией эволюции супруги понимают, что основой их сексуального влечения является потребность размножения. Им известно, что, поскольку женщина прини­мает противозачаточные таблетки, беременности не произой­дет. Но это знание ни в коей мере не умаляет тяги любовников друг к другу. Сексуальное влечение есть сексуальное влечение, сила его воздействия на отдельного индивидуума не зависит от первичных факторов, вызвавших его возникновение в про­цессе эволюции. Это мощное чувство существует отдельно от породившей его причины.

Полагаю, что то же самое допустимо сказать о побуди­тельных причинах доброты — альтруизма, щедрости, сопере­живания, жалости. Наши предки имели возможность прояв­лять альтруизм только в отношении кровных родственников и соплеменников, реально способных отплатить добром за добро. Нынче это ограничение отпало, но шаблон поведения остался. Почему бы ему пропасть? Это — как сексуальное вле­чение. Мы так же не можем удержаться* от жалости при виде несчастного рыдающего человека (даже если он нам не род­ственник и вряд ли отплатит добром за добро), как не можем не испытывать вожделение по отношению к привлекательному представителю противоположного пола (даже неспособному
по каким-либо причинам к размножению). Оба эти чувства — ошибки дарвиновской эволюции, но какие драгоценные, пре­красные ошибки!

Пожалуйста, ни на секунду не допускайте, что эволюцион­ное объяснение как-то умаляет или обесценивает благородные чувства сострадания и милосердия. Или сексуальное влечение. Пропущенное сквозь призму речевой культуры, сексуальное чувство дарит нам величайшие произведения поэзии и дра­матургии: любовную лирику Джона Донна, например, или "Ромео и Джульетту". И конечно, то же самое можно сказать о проявлениях сочувствия, возникающих на основе "ошибок" родственного или взаимного альтруизма. Прощение долж­ника, если рассматривать его вне контекста, может показаться настолько же противоречащим эволюции, как и усыновление (удочерение) чужого ребенка:



Не действует по принужденью милость; Как теплый дождь, она спадает с неба На землю и вдвойне благословенна... *

Огромная доля человеческих амбиций и усилий объясняется сексуальными желаниями, и многие из них можно классифи­цировать как "ошибку". Это же можно сказать и о желании быть щедрым, проявлять сочувствие, если, согласно моему предположению, все это является "ошибочным следствием" полуизолированной жизни наших предков. Самым простым с точки зрения естественного отбора способом закрепить в людях эти желания было вмонтировать в их мозг поведен­ческие шаблоны. Эти давно возникшие шаблоны продолжают управлять нашим поведением и поныне, хотя обстоятельства жизни уже не соответствуют их первоначальному смыслу.

* Уильям Шекспир. Венецианский купец. Перевод Т. Щепкиной-Куперник. (Прим. ред.)
Эти шаблоны по-прежнему продолжают влиять на нас, но не кальвинистски предопределенным, а опосредованным спо­собом. Они пропущены через фильтр литературы, обычаев, законов и традиций — и, конечно, религии. Подобно тому как сексуальные вожделения примитивного мозга преобразуются, пройдя сквозь фильтр цивилизации, в любовные сцены "Ромео и Джульетты", примитивные правила мщения "мы или они" превращаются в нескончаемую борьбу Капулетти и Монтекки. Примитивные же законы альтруизма и сочувствия "допускают осечку", благодаря которой мы можем насладиться в шекспи­ровской пьесе благородной финальной сценой примирения.
Наглядное исследование происхождения нравственности
ЕСЛИ, ПОДОБНО СЕКСУАЛЬНОМУ ВЛЕЧЕНИЮ, наше моральное чувство действительно зародилось в процессе эволюции еще до появления религии, следует ожидать, что в ходе изучения человеческого сознания обнаружатся определенные общечелове­ческие нравственные ценности, преодолевающие географи­ческие, культурные и, что очень важно, религиозные барьеры. В книге "Нравственное сознание: организация природой общечеловеческого понятия о добре и зле" гарвардский био­лог Марк Хаузер развивает многообещающий подход, пред­ложенный ранее философами-моралистами и основанный на проведении мысленных экспериментов.

Помимо прочего, исследование Хаузера позволяет познако­миться с ходом размышлений философов морали. Они выдвигают гипотетическую моральную дилемму и на основе возникающих при ее решении трудностей делают выводы о нашем восприятии добра и зла. Хаузер, однако, пошел дальше философов. Посред­ством размещенных в Интернете анкет он провел психологиче­ские опросы, помогающие понять нравственные чувства реаль­ных людей. Для нашего рассуждения интересно, что, сталкиваясь с моральной дилеммой, большинство людей выбирает одно и то же решение, причем их согласие друг с другом в отношении выбора решения значительно превосходит их способность внятно объяснить причины, побудившие их сделать такой выбор.

Именно таких результатов и следует ожидать, если нрав­ственное чувство так же встроено в наш мозг, как сексуальное
влечение, страх высоты или, по любимому сравнению самого Хаузера, наша способность к обучению языкам (особенности которых варьируют от одной культуры к другой, но базовая глубинная грамматическая структура — универсальна). Как мы увидим, ответы людей на моральные тесты и неспособность сформулировать причины выбора, как правило, не зависят от религиозных верований индивидуума или отсутствия таковых. Основная идея книги, говоря словами самого Хаузера, состоит в следующем: "Нравственные решения основываются на уни­версальной нравственной грамматике — выработавшейся в течение миллионов лет способности разума, используя набор базовых принципов, строить на их основе ряд возмож­ных моральных систем. Как и в случае с языком, составляющие нравственную грамматику принципы работают вне доступной нашему сознанию зоны".

В качестве типичных дилемм Хаузер часто использовал разные варианты ситуации с отцепившимся вагоном, который бесконтрольно мчится по рельсам и угрожает жизни людей. В самом простом варианте один человек, скажем, Денис, стоит у стрелок и может направить вагон на боковую ветку, спасая таким образом жизнь оказавшихся на главном пути 5 человек. К сожалению, на боковом пути также находится один человек. Однако, поскольку жизнь одного человека противопостав­ляется жизни пятерых, большинство людей соглашается, что, с точки зрения морали, Денис может или даже должен переве­сти стрелку и спасти пять человек ценой жизни одного. При этом игнорируется вероятность того, что человек на боковой ветке может оказаться Бетховеном или близким другом.

Усложняя мысленный эксперимент, получаем все более изощренные моральные головоломки. Что, если вагон можно остановить, уронив на рельсы перед ним тяжелый груз с моста, проходящего над путями? Тут никакой трудности нет: есте­ственно, нужно уронить груз. Но что, если под рукой нет ника­кого подходящего груза, кроме сидящего на мосту и любующе-
гося закатом добродушного толстяка? Почти все соглашаются, что столкнуть толстяка с моста — безнравственно, несмотря на то что с формальной точки зрения дилемма похожа на ситуа­цию с Денисом, когда переключение стрелки позволяет спасти пятерых, убив одного. Тем не менее большинство из нас на интуитивном уровне чувствуют, что между ситуациями суще­ствует критическое различие, хотя не каждый сумеет сформу­лировать, в чем оно заключается.

Сталкивание толстяка с моста напоминает еще одну использованную Хаузером дилемму. В больнице из-за болезни важного органа, у каждого — разного, умирают 5 пациентов. Всех их можно бы было спасти, окажись под рукой подходя­щие донорские органы, но, к сожалению, таких органов нет. Неожиданно хирург замечает в приемном покое здорового мужчину, у которого все 5 органов в полном порядке и при­годны для пересадки. В этой ситуации практически никто не считает, что с точки зрения морали правильно убить одного и спасти пятерых.

Так же, как и в случае с толстяком на мосту, большинство людей интуитивно чувствуют, что невинного постороннего человека нельзя приносить в жертву ради других без его пред­варительного согласия. Эммануил Кант сформулировал знаме­нитый императив, гласящий, что разумное существо никогда нельзя использовать без его согласия как средство для дости­жения цели, даже если эта цель принесет благо другим. В этом, похоже, и заключается разница между толстяком на мосту (и пациентами в больнице) и человеком на боковой ветке желез­нодорожного пути в случае с Денисом. Сидящего на мосту тол­стяка просто-напросто использовали как средство остановить вагон. Налицо нарушение кантовского императива. Стоящего же на боковой ветке человека для спасения 5 других не использо­вали — использовали отвод дороги, на которой, по несчастному стечению обстоятельств, находился он. Но почему изложенное таким образом различие нас удовлетворяет? Кант объяснял это
моральным абсолютом. Хаузер полагает, что мы имеем дело со свойством, заложенным в нас в процессе эволюции.

С нарастанием сложности воображаемых ситуаций с беглым вагоном возникающие моральные проблемы стано­вятся все мучительней. Хаузер сравнивает дилеммы, с кото­рыми приходится столкнуться двум индивидуумам по имени Нед и Оскар. Нед стоит рядом с путями. В отличие от Дениса, который мог повернуть вагон на боковую ветку, Нед может пустить его только на боковую петлю, выходящую обратно на главный путь прямо перед 5 жертвами. Простое переключение стрелок не поможет: вернувшись на главный путь, вагон все равно убьет людей. Однако по воле случая на боковой петле оказался огромный толстяк, достаточно массивный, чтобы остановить вагон. Должен ли Нед перевести стрелку и изме­нить направление поезда? Большинство людей интуитивно отвечают отрицательно. Но в чем разница между дилеммой Дениса и Неда? Возможно, отвечающие интуитивно исполь­зуют императив Канта. Когда Денис уводит в сторону вагон и предотвращает его столкновение с 5 людьми, несчастная жертва на боковой ветке представляет, по изящному выра­жению Рамсфилда, "побочный ущерб". Нед же, по сути дела, непосредственно использует толстяка для остановки вагона, и большинство людей (скорее всего, бездумно), и в том числе Кант (безусловно, в результате длительных раздумий), видят в этом критическое отличие.

Ситуация меняется еще раз — с новой дилеммой прихо­дится столкнуться Оскару. Его положение аналогично поло­жению Неда, за одним исключением: на боковой петле лежит большая железная гиря, достаточно тяжелая, чтобы остано­вить вагон. Казалось бы, у Оскара не должно быть сомнений в необходимости переключить стрелку и поменять направле­ние вагона. Но, к сожалению, неподалеку от железной гири оказался пешеход. Переключи Оскар стрелку, и он так же неизбежно погибнет, как толстяк в примере с Недом. Разница
заключается в том, что Оскар не использует пешехода для оста­новки вагона; он — такой же "побочный ущерб", как и жертва в примере Дениса. Подобно Хаузеру и большинству отвечав­ших на анкеты участников, я считаю, что Оскару можно пере­вести стрелку, а Неду — нельзя. Но обосновать интуитивное чувство мне тоже нелегко. Идея Хаузера заключается в том, что такие интуитивные нравственные решения часто не продумы-ваются до конца, но благодаря эволюционному наследию мы тем не менее чувствуем себя вполне уверенными в правильно­сти выбранного варианта.

Проводя любопытный экскурс в антропологию, Хау-зер и его коллеги видоизменили вышеописанные моральные тесты, чтобы предложить их членам маленького центрально­американского племени куна, практически не имеющего связей с западной цивилизацией и не обладающего оформленной рели­гией. Мысленный эксперимент с "вагоном на путях" изменили, приноровив к местным реалиям, таким как каноэ и плывущие крокодилы. Оказалось, что, с учетом небольших расхождений, вызванных изменением условий задачи, нравственные решения членов племени куна ничем не отличались от наших.

Хаузер также исследовал — и это представляет для нас осо­бенный интерес, — отличается ли нравственная интуиция верующих от интуиции атеистов. Ведь если источник нрав­ственности — это религия, то такие различия должны быть налицо. Однако обнаружить их не удалось. Работая вместе с философом Питером Зингером87, Хаузер использовал вооб­ражаемые дилеммы и сравнивал ответы атеистов и верующих. В каждом случае испытуемым предлагалось выбрать, является ли предлагаемое действие нравственно "обязательным", "допу­стимым" или "запрещенным". Предлагались три дилеммы.

1. Дилемма Дениса. Девяносто процентов опрошенных за­явили, что перевести стрелку и убить одного человека, спа­сая пятерых, допустимо.


2. Вы видите, как в пруду тонет ребенок. Больше поблизости никого нет. Вы можете спасти ребенка, но ваши брюки при этом окажутся безнадежно испорченными. Девяносто семь процентов согласились, что нужно спасти ребенка (пора­зительно, но три процента предпочитают, по-видимому, спасти брюки).

3- Вышеописанная дилемма с пересадкой органов. Девяносто семь процентов опрошенных согласились, что с нравствен­ной точки зрения запрещается убивать ожидающего в при­емном покое здорового человека на органы, чтобы спасти пятерых других людей.



Главный вывод из результатов исследования Хаузера и Зингера заключается в том, что между ответами атеистов и верующих не существует статистически значимой разницы. Он под­тверждает разделяемое мной и многими другими мнение, что нам не нужен бог, чтобы быть хорошими — или дурными.
Зачем быть хорошим, если бога нет?
ЗАДАННЫЙ В ТАКОМ ВИДЕ, ВОПРОС ЗВУЧИТ ПРО­СТО подло. Когда верующие вопрошают меня подоб­ным образом (а это происходит нередко), так и под­мывает ответить: "Вы действительно хотите сказать, что стараетесь быть добрыми, только чтобы заслу­жить награду и похвалу господа или избежать его неудоволь­ствия и кары? Так это, извините, не нравственность, это — подхалимство, вылизывание сапог, постоянное оглядывание на большую небесную камеру наблюдения или маленького "жучка" в голове, которые следят за каждым вашим движением и каждой скрытой мыслью". Как сказал Эйнштейн, "если люди хороши только из-за боязни наказания и желания награды, то мы действительно жалкие создания". В книге "Наука добра и зла" Майкл Шермер называет этот аргумент "завершите­лем спора". Если вы утверждаете, что в отсутствие бога вас ничто не удержит от "совершения разбоя, насилия и убий­ства", ваша аморальность несомненна, и "остальным стоит посоветовать держаться от вас подальше". Если же, с другой стороны, вы сознаетесь, что будете продолжать быть хорошим и в отсутствие божественного надзора, то тем самым вы неиз­бежно подрываете заявление о необходимости бога для нрав­ственного поведения. Подозреваю, что очень многие верую­щие считают собственное стремление к добру исключительно заслугой религии, особенно если они принадлежат к одному из вероисповеданий, систематически эксплуатирующих тему личной вины.
По-моему, мысль о том, что, исчезни неожиданно в мире вера в бога, мы все тотчас превратимся в эгоистичных, бессер­дечных гедонистов, не знающих ни доброты, ни милосердия, ни щедрости — ничего, что можно назвать хорошим, слишком пессимистична. Широко бытует мнение, будто этого взгляда придерживался Достоевский — возможно, из-за следующего, вложенного в уста Ивана Карамазова, монолога:

[Иван] торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил чело­вечество не существует вовсе и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. Иван Федорович прибавил при этом в скобках, что в этом-то и состоит весь закон естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и вся­кая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, все будет позволено, даже антропофагия. Но и этого мало: он закончил утверждением, что для каждого частного лица, например как бы мы теперь, не верующего ни в бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противополож­ность прежнему, религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необ­ходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом

Считайте меня наивным, но я отношусь к природе человека менее цинично, чем Иван Карамазов. Неужели, чтобы не ска­титься к эгоизму и преступности, нам действительно требу­ется надсмотрщик — бог ли, сосед ли? От всего сердца надеюсь, что мне, как и вам, читатель, такой надзор не нужен. С другой стороны, чтобы не возомнить слишком много, привожу отрез-


вляющий рассказ из книги "Чистый лист" Стивена Линкера о полицейской забастовке в Монреале:

В романтические 1960-е годы, будучи подростком в славящейся миролюбием Канаде, я свято верил в анархизм Бакунина. Доводы родителей о том, что стоит правительству ослабить кон­троль и все полетит в тартарары, меня смешили. Наши про­тиворечивые точки зрения удалось проверить на практике в 8 утра 17 октября 1967 года, когда в Монреале забастовали полицей­ские. К 11/20 произошло первое ограбление банка. К полудню боль­шинство центральных магазинов закрылось из-за грабежей. Еще через несколько часов таксисты сожгли гараж компании лимузинов, перехватывающей у них пассажиров в аэропорту, снайпер застре­лил с крыши районного полицейского, толпы хулиганов ворвались в несколько гостиниц и ресторанов, доктор убил забравшегося в его загородный дом грабителя. К концу дня было ограблено шесть банков, разорена сотня магазинов, устроено двенадцать пожа­ров, разбит эквивалент сорока грузовиков витринного стекла. До прибытия вызванных городскими властями военных и, конечно, конной полиции общая сумма нанесенного ущерба достигла трех миллионов долларов. Эта внушительная наглядная демонстрация в корне подорвала мои политические убеждения...

Может, и я тоже неисправимый оптимист, смотрящий на мир сквозь розовые очки и верящий, что в отсутствие божьего над­зора и стражей порядка люди по-прежнему останутся хоро­шими. С другой стороны, полагаю, что большая часть населе­ния Монреаля были верующими. Почему тогда страх божий не помешал им нарушать закон, когда земные полицейские временно покинули сцену? Не была ли монреальская заба­стовка убедительным стихийным экспериментом по проверке гипотезы, что наше хорошее поведение проистекает из веры в бога? А может, прав циник Г. Л. Менкен, однажды язви­тельно заметивший: "Когда говорят о необходимости религии,


обычно имеют в виду, что нужна полиция". Естественно, не все жители Монреаля с исчезновением полиции пустились во все тяжкие. Интересно было бы проследить, имела ли место пусть даже небольшая статистическая тенденция к проявлению более законопослушного поведения со стороны верующих по сравнению с атеистами. В отсутствие проверенных данных рискну предположить обратное. Существует циничная пого­ворка "в окопах атеистов не бывает". Подозреваю, что атеистов не так много среди заключенных (тому имеются подтвержде­ния, хотя, возможно, делать из них далеко идущие выводы не стоит). Я не пытаюсь доказать, что атеизм способствует нрав­ственности, хотя о гуманизме — этической системе убеж­дений, часто сопутствующей атеизму, — скорее всего, такое можно сказать. Помимо этого есть вероятность, что атеизм связан с каким-то третьим фактором, понижающим позывы к преступному поведению, например с более высоким уров­нем образования и умственных способностей или склонно­стью к размышлениям. Имеющиеся на сегодняшний день ста­тистические данные, безусловно, не подтверждают бытующее мнение о положительной корреляции религии и нравствен­ности. Корреляционные доказательства никогда не бывают абсолютными, но нижеприведенные данные, взятые из книги Сэма Харриса "Письмо к христианской нации", тем не менее впечатляют:

Хотя приверженность той или иной политической партии США и не является идеальным показателем религиозности, не секрет, что "красные [республиканские] штаты" в основном обязаны своим цветом преобладающему политическому влиянию консер­вативных христиан. Если бы существовала реальная связь между христианским консерватизмом и общественным благонравием, мы должны были бы наблюдать какие-то признаки этого в "крас­ных" американских штатах. Увы. Из двадцати пяти городов с самым низким уровнем преступлений, связанных с насилием,
62 процента находятся в "синих" [демократических] штатах, а 38 процентов в "красных" [республиканских]. Из двадцати пяти самых опасных городов 76 процентов в "красных" шта­тах, а 24 процента в "синих". Более того, три из пяти наи­более опасных городов США расположены на территории набож­ного штата Техас. Двенадцать штатов с самым высоким уровнем ограблений "красные". Двадцать четыре из двадцати девяти штатов с самым высоким показателем ограблений "красные". Из двадцати двух штатов с самым высоким количеством убийств семнадцать "красные".

Результаты специальных исследований вполне соответствуют вышеприведенным статистическим данным. В книге "Раз­рушить заклятие" Дэн Деннет язвительно замечает, но не по поводу книги Харриса, а в целом по поводу исследований такого рода:



Без слов ясно, что подобные выводы сильно противоречат заяв­лениям о нравственном превосходстве верующих; для их опро­вержения религиозные организации инициировали целую волну дальнейших исследований... можно быть уверенным в одном: если действительно существует достоверная положительная корре­ляция между нравственным поведением и религиозными убежде­ниями, практиками или конфессиональной принадлежностью, ее открытие не за горами благодаря количеству религиозных орга­низаций, горящих желанием найти научное подтверждение своим традиционным убеждениям (эти господа очень высоко ценят спо­собности науки отыскивать истину, когда наука подтверждает то, во что они и так верили). И каждый месяц, не приносящий желаемого плода, усиливает подозрение в том, что искомой кор­реляции просто-напросто не существует.

'■' Здесь необходимо заметить, что цветовые ассоциации в Америке прямо проти­воположны английским, где синим цветом принято обозначать консерваторов, а красным, как и во всем остальном мире, — левые политические партии.


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   26




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет