Каип оторбаев: на разломе эпохи


Глава XII Первая ступень карьеры



бет6/11
Дата11.06.2016
өлшемі1.11 Mb.
#127635
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Глава XII
Первая ступень карьеры
д
В
екабре 1954 года по решению ЦК КПСС и Совета Министров СССР Киргизский филиал АН СССР был преобразован в Академию наук Киргизс­кой ССР. Началась структур­ная перестройка научного центра республики, которая сопровождалась перемещением кадров. Меня назначили заведующим вновь созданного Отдела географии.

Явилось ли это преобразование неожиданностью? Пожалуй, нет. Во всяком случае, для многих ученых, в том числе и для меня. И вот почему.

Еще в 1952 году председателем Киргизского филиала АН СССР становится член-корреспондент Академии наук СССР, доктор медицинских наук, профессор Иса Коноевич Ахунбаев. По существу он первый киргиз, получивший за свои научные достижения широкую извест­ность и признание в Союзе и в ряде других стран. С его при­ходом наметились перемены в научно-организационной дея­тельности нашего Филиала. Расширилась аспирантура, в крупные научно-исследовательские учреждения Москвы, Ленинграда, Киева и Новосибирска направлялись целевым наз­начением аспиранты по разным специальностям.

Находясь как-то в Москве, Ахунбаев собрал вместе всех киргизских аспирантов. Прежде всего, он проинформировал нас о том, что скоро в республике будет своя полноценная Академия наук. На базе существующего пока Филиала. Поэ­тому, сказал он, вам надо сосредоточиться на учебе и своевре­менной защите диссертаций. Перспективы развития науки в Киргизии теперь всецело отдаются в наши руки.

После общей беседы Иса Коноевич попросил нескольких аспирантов, среди них и меня, остаться. В разговоре со мной он рассказал о своей встрече с директором Института географии АН СССР академиком Иннокентием Петровичем Гераси­мовым. Уже тогда предварительно был решен вопрос о пере­даче Тянь-Шаньской физико-географической станции, соз­данной москвичами в селе Покровка Иссык-Кульской облас­ти, под начало будущей Академии наук Киргизской ССР, а также о новом образовании в составе Академии - Отделе ге­ографии.

Сообщив об этом, Иса Коноевич слегка прищурился: "А не догадываешься, кого мне здесь порекомендовали на место заведующего Отделом? Вижу, догадываешься, - сказал он, за­метив, что я смутился. - О тебе в Институте весьма лестного мнения. Считают, что с диссертацией справляешься успешно, да и вообще возлагают на тебя большие надежды. Так что ду­май, Каип, готовься. Чуть раньше, чуть позже, но Отдел геог­рафии у нас обязательно будет".

Я понимал: для руководства Отделом мало иметь научный склад ума, необходимы организаторские способности, позво­ляющие направлять усилия коллектива на полномасштабные научные исследования. Получится ли? Я особенно не сомне­вался в этом. На мой взгляд, преуменьшать свои возможности столь же пагубно, как и преувеличивать. Их надобно знать не хуже, чем знает хозяйка содержимое кошелька, когда направ­ляется за покупками. Кстати, любую должность, если поста­раться, вполне можно примерить и "на глазок". Самому при этом не следует раздуваться или съеживаться.
Свою работу в новом качестве я начал, естественно, с под­бора кадров. Оглядевшись, увидел: выбор не велик. На всю Академию было только три кандидата географических наук. Пришлось большей частью выбирать среди не остепенен­ных, тех, кто, как ученые, пока лишь становились на ноги. За­то я хорошенько изучил их, знал не только уровень научной подготовки, но и характеры. А это в деятельности коллектива не менее важно.

Большой интерес вызывала у меня работа Тянь-Шаньской физико-географической станции. Вот уж где исследование природных явлений проводилось, как говорится, в соавтор­стве с самой природой! Находилась станция на Иссык-Куле, в селе Покровка, а ее научно-исследовательская база - у под­ножья ледника Кара-Баткак, на высоте свыше трех тысяч мет­ров. Здесь изучались физико-географические особенности высокогорных районов Тянь-Шаня, прежде всего, конечно, Иссык-Кульской области, а также процессы, связанные с оле­денением и возникающие при этом проблемы гидрологичес­кого и гляциологического свойства.

Нам повезло с директором станции - Рашидом Джумалиевичем Забировым. Сам он был иссыккульский, фронтовик, окончил географический факультет МГУ, там же защитил кандидатскую диссертацию. И, несмотря на возможность ос­таться и работать в Москве, приехал в Покровку, много лет возглавлял станцию.

А для лабораторной базы на Кара-Баткаке, где нужен был молодой ученый с отменным здоровьем, чтобы мог ходить по ледникам, как по комнате, больше всех других по­дошел Анатолий Диких - выпускник географического фа­культета Киргосуниверситета, спортсмен, фанатично пре­данный географии. Став при мне руководителем Карабатка-кской базы, он резко поднял планку исследовательской де­ятельности ее сотрудников. Ему удалось основательно изу­чить ледники не только той зоны, но и всей Киргизии. Он уже тогда рисовал картину поведения ледников при потеп­лении климата, определял сроки прихода критического для их существования периода, сопровождая свои прогнозы не­обходимыми научными выкладками.

Все эти прогнозы начинают теперь сбываться. Устойчи­вый ледяной покров уменьшился в Кыргызстане на двадцать процентов. А ледники у нас - главный источник воды. Горные реки не только дают живительную влагу всему живому миру республики, но и обеспечивают население электроэнергией. И относиться нынче к тревожному факту уменьшения ледни­ков необходимо со всей серьезностью.

Помню, когда впоследствии Анатолий Диких стал докто­ром географических наук, меня его научные достижения иск­ренне порадовали. Вряд ли у нас еще найдется такой специа­лист по ледникам, как он.


А в те годы наш Отдел начал регулярную публикацию на­учных работ своих сотрудников. При подготовке их к печати я всегда старался обратить внимание авторов на усиление практической роли проводимых ими исследований. Я, види­мо, по натуре прагматик, и занятие "чистой" наукой, не име­ющей хотя бы отдалённого выхода к результату, для меня ма­ло привлекательно. Соответствующий научный тон задавался и во всем Отделе. Изданными тогда работами Р. Забирова, А. Диких, Э. Азыковой и других пользуются и поныне.

Деятельность нашего Отдела была замечена в Госплане Киргизской ССР. Меня пригласили его председатель С. Б. Бе­галиев и начальник сводного отдела этого ведомства Н.М. Лившиц. Разговор был долгий и сложный. Они пытались основательно прощупать наши возможности, а я, в свою очередь, гадал, чего же им от меня надо.

В конце концов, Сопубек Бегадиевич раскрыл карты. Мне предлагалось возглавить широкомасштабные экономико-ге­ографические исследования проблем размещения производи­тельных сил нашей республики на перспективу. Забегая впе­ред, скажу: в последующем наши исследования легли в осно­ву составления пятилетних планов развития народного хозяй­ства Киргизии.

Продолжал я также собирать материалы для завершения своей первой крупной монографии, которая планировалась к изданию. С этой целью мной и была организована летом 1955 года экспедиция на юг республики.

Предстояла поездка по Джалал-Абадской области, ее при­рода всегда пленяла меня, и вместе с собой я захватил Акматбека Нанаева, племянника Марии Токтогуловны. Ему тогда исполнилось четырнадцать лет, он только что окончил седь­мой класс, но был не по годам любознательный и смышле­ный. Акматбека интересовало все, что нам встречалось на пу­ти. И сама дорога через Джамбул, Чимкент и Ташкент; и про­мышленные предприятия, чьи трубы застилали дымом небо; и реки, берущие начало в горах и теряющие свою силу на бескрайних плантациях хлопка; и заваленные павшими де­ревьями некоторые участки орехово-плодовых лесов...

Его вопросы рождались не от праздного любопытства, они свидетельствовали о пытливом уме, пытающемся разобрать­ся, почему в мире столько противоречий, виновником кото­рых чаще всего является человек.

Эта экспедиционная поездка позволила нам, сотрудникам Отдела географии АН Киргизской СССР и студентам геофака Киргосуниверситета, побывать во всех районах Джалал-Абадской области, поглубже познакомиться с ее достоприме­чательностями - уникальными природными комплексами Сары-Челека, Арсланбоба, Кетмень-Тюбинской долины, с нижним течением Нарына... Благодаря собранным в этот период материалам по природным особенностям Чаткальского и Ферганского хребтов, их своеобразию и богатству, а также многочасовым беседам с ценителями и знатоками природы, с руководителями районов и области, мне удалось по возвраще­нию во Фрунзе расширить и дополнить свою монографию. Такого рода географических исследований в нашей отечест­венной науке тогда еще не проводилось. Монография "Джалал-Абадская область Киргизской СССР" вышла в свет в 1957 году объемом свыше 10 печатных листов.

После той экспедиции я с большим вниманием и понима­нием стал относиться к Акматбеку Нанаеву. Разница в возрас­те не служила препятствием. Мне нравились его общитель­ность, серьезность. Для поступления в институт после школы требовался тогда двухлетний трудовой стаж. Акматбек пошел работать учеником в инструментальный цех завода физичес­ких приборов, и за короткий срок он стал здесь же слесарем-инструментальщиком самого высокого разряда. По поруче­нию руководства завода ему приходилось изготавливать наи­более сложные и точные детали для приборов, которые поставлялись предприятиям союзного военного ведомства. А это, надо сказать, была большая ответственность.

Кроме того, Акматбек, будучи энергичным, активным че­ловеком, возглавлял комсомольскую организацию завода. В нем чувствовался истинный вожак молодежи. Постепенно именно это качество выходит у него на первый план, начина­ет играть главную роль в его жизни - качество человека, хоро­шо знающего истинные пружины общественного бытия и умеющего организовать людей для решения важных проблем. Об этом свидетельствует и его послужной список - второй секретарь Фрунзенского горкома комсомола, секретарь парт­кома родного приборостроительного завода, председатель Октябрьского райисполкома, первый секретарь Свердловско­го райкома партии, председатель городского исполнительного комитета столицы республики. И везде Акматбек добивается успеха, везде я слышал о нем только самые доб­рые слова.

В сложную перестро­ечную пору, когда рва­лись отлаженные некогда связи между республика­ми, руководство Кыргы­зстана направило Акматбека Нанаева в Москву -Председателем постоян­ного представительства нашей республики в со­юзном государстве. Он и здесь блестяще проявлял свою эрудицию, делови­тость и дипломатич­ность. И Аскар Акаев, первый Президент Кыр­гызской Республики, обретшей в 1991 году свой суверенитет, назначает его Чрезвы­чайным и Полномочным послом нашей страны в Российской Федерации. Хотя и на первых порах, едва придя к власти, и позже Президент частенько проводил основательную чистку и верхнего, и среднего эшелона власти, Акматбек Нанаев, как горный кряж, оставался непоколебим, продолжая всей своей деятельностью крепить и развивать отношения между Кыр­гызстаном и Россией. И высокой наградой - орденом Манаса - были отмечены его заслуги перед страной.

Как-то сам Акаев, говоря о достоинствах Акматбека, рас­сказал такой эпизод. Во время одной из встреч с Ельциным, тогдашним Президентом России, Борис Николаевич с любопытством спросил у него: "Аскар Акаевич, где вы нашли та­кого талантливого, прирожденного дипломата, как Акматбек Касымкулович Нанаев? Даже в этой, столь высоко почитаемой сфере деятельности, крайне редко попадаются диплома­ты его уровня. Он все знает, со всеми легко находит общий язык".

Что ж, так оно и было. В кругу дипломатов Акматбек поль­зовался большим авторитетом. На протяжении почти десяти лет его избирали дуайеном - главой дипломатического корпу­са в Москве, где аккредитованы послы более чем ста шести­десяти стран мира. Своей судьбой он очертил такую высоту, которую действительно редко кому удается взять.

Жаль только, что ему выпал слишком короткий земной путь. Он ушел от нас, когда ему не было и шестидесяти. На небесах, увы, далеко не всегда считаются с мнением людей, с их желанием, чтобы наиболее достойные из них оставались рядом с живущими как можно дольше. Кто знает, почему это так делается, кто знает... Видимо, и там, на небесах, нуждаются в равновесии, видимо, и там такие, как Акматбек, тоже высоко ценятся.

В честь поэта
а
Н
ш первенец, наш первый с Марией Токтогуловной сын родился 18 августа 1955 года. Трудно передать чувства, которые охватывали меня. С моего лица не сходила улыбка. Когда я шел, то буквально приплясывал от переполнявшей меня радости. Видимо, для тех, кто рано ста­новится отцом, это событие не столь значительно, не имеет столь ярко выраженного праздничного оттенка. А мне все-та­ки было тридцать три, и отцовство вовсю стучалось в двери. Поэтому приподнятость моего настроения вполне объяснима. Мы недолго думали-гадали, как назвать нашего сына. Хоть и необычное, редко встречающееся имя - Джоомарт, но оно как-то сразу пришло в голову, и ни у кого из нашей семьи не вызвало даже малейших возражений.

Еще когда в тридцатых годах мы жили на Лагерной, сосе­дом у нас был знаменитый поэт Джоомарт Бокомбаев. Он дружил с Токчоро Джолдошевым. Впрочем, тогда с моим зятем дружили многие: он работал Наркомом просвещения, был влиятельным человеком в республике. Но Бокомбаев ока­зался один из немногих, кто остался верен дружбе и после ареста Токчоро. Я рассказывал, как переменились по отноше­нию к нам соседи, знакомые, обходя нас стороной, держась от нас подальше. Бокомбаев ничуть не переменился.

Наоборот, с присущими ему тактом и теплотой он прояв­лял сочувствие, всячески помогал нам. Какое-то время Акима не могла устроиться на работу, и его помощь была для нас особенно ощутима. В нем сочетались божественный поэти­ческий дар и человеческая простота, щедрость.

Вот почему мы в его честь и назвали своего первенца Джоомартом. Кем он будет? Тогда мы не задумывались об этом. Нам только хотелось, чтобы наш сын рос здоровым и счастли­вым.

Та осень выдалась теплой, тучи лишь изредка заволакива­ли небо, и после короткого проливного дождя убирались вос­вояси. Деревья долго не сбрасывали листву, вдоволь напива­ясь из арыков, по которым постоянно бежала вода.
Наш одноэтажный дом на улице Дзержинской, 19, нахо­дился поблизости от пересечения ее с Московской, где потом построили гости­ницу "Пишпек" ("Бишкек"). До работы мне было рукой подать. Спустился по той же Дзержинке, только по противоположной стороне, и перед Токтогула стоит серая, мрач­новатого вида, двухэтажка – нынче здесь Институт геологии Академии наук. А тогда почти все ее научные подразделения там размещались. И наш Отдел ге­ографии в том числе.

Любопытно, что когда мы получили квартиру на Ленинс­ком (Чуйском) проспекте, то вскоре в эти же края перекоче­вал и Центральный корпус Академии наук. Как шутили мои домашние, я всегда живу в двух кварталах от своей любимой науки.

Да и Марии Токтогуловне ходить на работу тоже было не­далеко. Ее кафедра фармакологии располагалась на улице Логвиненко, в одном здании с моргом. Соседство, прямо скажем, не из приятных, но на характере моей жены оно ни­как не отражалось. В ней всегда кипела и кипит энергия. Бывало, только вернется с работы, а уже все прибрано, постирано, еда на столе. Ее, кандидата наук, не смущало, что выход из дома у нас был прямо на Дзержинку, и с выстиран­ным бельем приходилось огибать дом, чтобы попасть во двор, где его вывешивали для просушки. Она не мучилась комплексами, когда речь шла о деле. И этим резко отлича­лась от молодых женщин, причисляющих себя к элитному кругу, а потому избегающих домашней работы. Хотя и по происхождению, и по интеллекту Мария была на голову вы­ше них. Просто она знала истинную, а не мнимую цену все­му, чем наполнена наша жизнь.
Поужинав, мы выкатывали на улицу маленькую детскую коляску, сажали в нее Джоомарта и прогуливались по самому прекрасному в мире бульвару. Сколько я потом ни колесил по белому свету, но ближе моему сердцу, чудесней бульвара я больше не видел. Может, еще и потому, что слишком много дорогих мне, важных событий переплелось с ним, стало не­отъемлемой частью памяти.

Вот хотя бы те прогулки с Марией и маленьким еще Джоомартом... Мы беседовали, вольно перескакивая с темы на тему, а он внимательно смотрел на нас, причмокивал губами, будто бы с чем-то соглашался, а что-то отвергал. Выглядело это забавно, и мы смеялись, говоря, что теперь в любом спо­ре у нас есть свой невозмутимый арбитр.

Но со временем нас начали беспокоить его частые просту­ды. Я думал, что Мария Токтогуловна, как большинство ме­диков, будет пичкать его лекарствами. У врачей ведь обычно: от любой болезни - либо таблетки, либо уколы. Признаться, мне это было не по душе. Вот физическое закаливание, борь­ба с болезнью путем физического укрепления организма - совсем другое дело. Я на себе испытал, как таким способом можно на версту не подпускать болезни.

Но все обошлось без разногласий и споров. Оказалось, что Мария Токтогуловна вовсе не склонна к увлечению лекар­ственными препаратами. Меня это приятно удивило.

- Ты же фармаколог, - говорил я. - Вроде бы сама твоя про­фессия обязывает видеть в разного рода пилюлях панацею от всех болезней.

- Не все так однозначно, Каип, - она покачала головой. -Вот послушай. Приезжает один крупный начальник в колхоз. А тут как раз арбузы поспели. Вечером председатель выкатывает на дастаркан самый большой, самый тяжелый и пальцем по его боку пощелкивает, демонстрируя, насколько он спе­лый. Начальник был не только крупный, но и умный. Он го­ворит сидящему здесь же бригадиру овощеводов: "Принеси-ка ты лучше арбуз с той делянки, на которой выращиваешь их для своей семьи". И когда бригадир принес арбуз, гораздо, конечно, меньше первого, начальник разрешил: "Теперь раз­резай, этот не на показ и не на продажу, а значит без химии". Для чего я это, Каип, рассказываю? Никто лучше человека, в той или иной степени связанного с производством продук­ции, не знает о ее изъянах. Уж кому-кому, а медицинской на­уке хорошо известно: побочный эффект от лекарственных препаратов, как правило, очень велик. Химии в них много. Я не скрываю этого и от студентов, которым преподаю. А собственной "делянки" на кафедре фармакологии, как ты сам понимаешь, не предусмотрено. Поэтому...



  • Слава здравому смыслу! - шутливо провозгласил я. - Ук­репляя физические данные нашего малыша, мы поможем им­мунным силам его организма. Правильно я выразился, уважа­емый представитель научной медицины?

  • Витиевато, но в целом пойдет, - реакция на шутки у мо­ей супруги отменная. - Только не надо тянуть. Чем раньше займемся закаливанием, тем быстрее будет эффект.

Джоомарт довольно-таки легко стал нашим союзником при проведении процедур, укрепляющих его здоровье. Ма­лыш малышом, а чувствовал, что все это на пользу. И не противился ни обтираниям влажным полотенцем, ни упражнени­ям, которые были сообразны его возрасту. С годами он так втянулся, пристрастился к этому, что сам вставал пораньше, чтобы вместе со мной идти на стадион, разминаться, делать пробежку по несколько кругов, а потом, если позволяет вре­мя, еще и погонять в футбол. В его характере все больше ощущались настойчивость, упорство и целеустремленность. Я замечал: "хочу" и "надо" не вели в нем долгую, изнури­тельную борьбу, а свободно соединялись, как два притока од­ной реки. Стихия обстоятельств редко сбивала его с толку. Он приучался управлять собой, и у него это обычно неплохо по­лучалось.
Занятия физкультурой, спортом принесли свои плоды. Все детские болезни, которые, если их не одолеть, переходят во взрослую жизнь, постепенно отступили от сына. Его привле­кали футбол и легкая атлетика. Здесь он, как говорится, пода­вал большие надежды. В пятом-шестом классах выступал да­же за детскую сборную команду республиканской столицы, ездил в ее составе на соревнования в Ташкент, Самарканд. Прямо как я в школьные годы. Мне уже казалось, что Джоомарт пойдет в спорте по моим стопам. Во всяком случае, данные у него к этому были. Стоило увидеть его на футболь­ном поле - и все становилось ясным.

Но... Сын относился к спорту все-таки иначе, чем я. Хоть он и с удовольствием играл в футбол, но больше для укрепле­ния здоровья, а не для спортивной карьеры. И когда почувствовал, что это его увлечение начинает мешать учебе, он постепенно перестал участвовать в соревнованиях. Учеба для него была превыше всего. Точные предметы, к которым он тя­готел, требовали неотрывного внимания.

Меня это если и огорчило, то не очень. В конце концов, не всем же играть в футбол так, как в свое время довелось играть мне. Главного, чего нам хотелось с Марией, мы добились: бо­лезненный малыш стал крепким юношей. Добились не без его помощи. Разве этого мало?

Но вернемся к 1956 году, принесшему немало нового в на­шу семью. Меня избрали Председателем киргизского филиа­ла Географического общества СССР, что, как говорилось при избрании, подчеркивало не только мой научный, но и общест­венный авторитет. Слушать такие слова, конечно, приятно, я же твердо знал лишь одно: работы у меня теперь еще более прибавится.

Тогда же по предложению Исхака Раззакова Марие Токтогуловне была предложена учеба в докторантуре. И не где-ни­будь, а в Москве. Но почему предложение исходило от само­го первого секретаря ЦК Компартии Киргизии? Дело в том, что его жена, тоже кандидат медицинских наук, собиралась в докторантуру; он же, человек деликатный, посчитал, в общем-то, нескромным отправлять ее одну. Мария Токтогуловна подходила по всем статьям. Вместе они полетели в Моск­ву, вместе были на приеме у министра здравоохранения СССР Ковригиной. Мария Токтогуловна получила направление в докторантуру второго Московского медицинского института, где она уже прежде работала, где ее хорошо знали и ценили.
Джоомарт остался на попечении моей матери и Акимы. Память у детей коротка, привязанности переменчивы. Навер­ное, потому, что каждый день у них по насыщенности событиями, информацией, красками равен месяцу, а то и году в зрелом возрасте или старости. Когда через несколько месяцев Мария приехала, сын даже не узнал ее. Встретил насторожен­но, как постороннего человека. Помню, нас это поразило. Ед­ва переступив порог, она бросилась к сыну, чтобы взять его на руки, обнять, расцеловать, а он, словно испугавшись, заплакал и побежал от неё. Жена тоже заплакала. Она сильно рас­строилась. Потом, правда, все вошло в колею, они потянулись друг к другу... И все-таки после этого, хорошенько подумав и взвесив, Мария решила забрать его с собой в Москву. Нет, го­ворила она, я просто не выдержу, если и в следующий раз Джоомарт не узнает меня.

Мария даже упросила свою маму Сайну, которая находи­лась на джайлоо, переехать на какое-то время в Москву - присматривать за малышом днем, пока сама она на занятиях. Но вскоре вышло решение союзного правительства о ликви­дации докторантуры в научных учреждениях всей страны. И наша семья опять собралась вместе и в полном составе.


Культ личности
т
В
ом же 1956 году советские люди были буквально ошеломлены, потрясены решениями XX съезда КПСС. Доклад первого секретаря ЦК Никиты Сергеевича Хрущева на съезде, который сразу же провозгласили истори­ческим, развенчал культ личности Сталина. Почти трид­цать лет Сталин стоял у руля страны. Собрав в своем док­ладе все допущенные за этот период ошибки, особенно свя­занные с репрессиями, Хрущев по существу всю вину возло­жил на него. Речь шла о чрезмерной концентрации власти в одних руках, о болезненной подозрительности, мнительнос­ти и жестокости того, кого народ столько лет считал сво­им вождем. Получалось, будто бы руководящие звенья пар­тии, большинство из тех, кто работал рядом со Сталиным, в том числе и сам Хрущев, оставались как бы не при чем. Ге­ниальный вождь и учитель в одночасье стал гениальным зло­деем, узурпировавшим власть ради собственного возвеличи­вания.


Вина при смене власти никогда не делится поровну или хо­тя бы по степени причастности к совершенным грехам. Тот, кому выпало ее делить, старается, проявляя излишнюю щедрость, раздать ее всю до крошки, чтобы ничего себе и своим соратникам не досталось. Народ к подобным вещам относится как бы выжидательно. С одной стороны, он счи­тает, что если новая власть шерстит старую, то, значит, она должна быть лучше. Ведь критикуя других, поднимаешь планку для себя. С другой стороны, он теперь гораздо прис­тальней, чем прежде, присматривается: действительно ли новая власть старается улучшать его жизнь или только ще­ки надувает, кормя обещаниями?
В нашей партийной организации, как и во всех парторга­низациях страны, прошло собрание. Обсудив доклад Хруще­ва, резолюцию XX съезда партии, единогласно приняли реше­ние: поддержать! Тогда это было всеобщим и обязательным явлением, У каждого могли быть сомнения, но они дальше собственной кухни, как правило, не распространялись. Разб­рос мнений коммунистов по генеральной линии партии, да еще и на собрании? Такого что-то не припомню. При Стали­не, насколько мне известно, коммунисты поддерживали оп­ределяемый им курс, свято веря в его верховную справедли­вость. А при Хрущеве сомневались, но поддерживали. Вот и судите, что хуже.

Разоблачение культа личности сопровождалось изъяти­ем трудов Сталина из учебных программ, полным пересмот­ром его роли в истории Советского государства, свержени­ем его скульптурных изображений с постаментов по всей стране. Одновременно все газеты, программы радио и теле­видения заполнялись бесконечными речами Никиты Серге­евича. Его инициативы с целинными землями Казахстана, с повсеместным высаживанием кукурузы, вплоть до Севера, со строительством бетонных коробок, именуемых в народе "хрущевками", повсеместно подхватывали организационные и пропагандистские структуры на всех уровнях.

Но политического лидера не должно быть для людей не слишком много и не слишком мало. Его должно быть ровно столько, сколько достаточно, сколько надо для нормального восприятия. Лишний груз вызывает отвращение ко всему грузу. К тому же Хрущев, подняв руку на своего предшест­венника, вольно или невольно расшатал, осквернил тот трон, на который сам потом взобрался. У него не было такого ав­торитета, на какой, судя по всему, он сам рассчитывал. Ни в своей стране, ни за ее пределами. Впервые политические анекдоты появились у нас при Хрущеве и о Хрущеве. Потеп­ление общественного климата безусловно произошло. Но и порядка стало намного меньше. В основном страна поднималась за счет того ресурса веры, который был при Сталине и который еще не совсем оказался растрачен.

Разоблачение культа личности в той форме, в какой это произошло, отрицательно сказалось на наших отношениях с Китаем. Мао Цзе-дун, друживший со Сталиным и во многом перенимавший его философию власти, резко негативно восп­ринял доклад Хрущева на XX съезде КПСС. Отношения меж­ду Китаем и Советским Союзом стали портиться. Из друга №1 мы превратились во врага №1.

Возникает вопрос: а разве Хрущеву не надо было менять сталинский курс, при котором гибли тысячи, миллионы без­винных людей? Убежден: надо было! И хорошо, что он ре­шился. Но вряд ли следовало устраивать из этого всесоюз­ное громогласное политическое шоу с навешиванием ярлыков на Сталина, с демонстрацией своего бесстрашия перед дав­но уже почившим "тираном".

Люди отмечают перемены не тогда, когда их провозгла­шают, а когда они наступают в реальности. Зачем уподоб­ляться паровозу, у которого почти все КПД уходит в свис­ток? Лидерам полагается знать: удар, нанесенный предше­ственнику, бумерангом возвратится назад. Еще древние пре­дупреждали: не строй свою пирамиду на обломках пирамиды своих предков. Народ не прощает развенчания своих кумиров, даже если в основе это справедливо. И когда семь с лишним лет спустя в результате заговора ближайших его соратни­ков Хрущев оказался свергнут, народ, словно ожидавший это­го, особенно и не переживал, покачал головой и успокоился.

За кордон


О


дно из проявлений потепления климата в нашей стране - приоткрылся занавес, отделяющий Советский Союз от других государств. Прежде всего, социалистичес­ких. И в 1958 году я впервые выехал за пределы Союза. Буду­чи на хорошем счету в республиканском обществе "Знание", набиравшем тогда силу, я был включен в группу, которая формировалась Всесоюзным обществом "Знание". Видимо, была учтена не только моя активная лекторская деятельность, но и то, что как раз перед этим я организовал издание научно-попу­лярной книги "Природа Киргизской ССР", получившей приз­нание у читателей, особенно в высших учебных заведениях и школах республики. По существу это была первая монография по Тянь-Шаньской горной системе. Для иностранного слуша­теля, помимо всего прочего, экзотика тоже необходима.

Итак, вместе с лекторами из Москвы, других регионов Российской Федерации я отправился в Болгарию, Румынию. Или, как шутили друзья, за кордон. Чтобы попасть тогда в загранкомандировку, надо было пройти столько проверок, что нынче даже трудно себе представить. Кроме того, с нами, людьми, в общем-то, осведомленными, неоднократно прово­дился инструктаж: где и как себя вести, кому, что и при каких обстоятельствах следует отвечать, прорабатывались разные варианты наших зарубежных встреч. В группе был также представитель КГБ, внимательно следивший за каждым из нас. И это - при поездке в социалистические страны!


С лекциями мы выступали как в столицах Болгарии, Румы­нии, так и в ряде провинциальных городов этих стран: Ауди­тории были переполнены. Это свидетельствовало об интере­се, с которым болгары и румыны относились к тому, что про­исходило в дружественной им стране - великом СССР. В Бол­гарии мы выступали на русском языке, практически без пере­водчиков. Все-таки оба эти славянские языки - русский и бол­гарский - во многом похожи. Зато в Румынии нам и шагу нель­зя было ступить без переводчика. Но здесь все это было пре­дусмотрено. По лицам слушателей мы видели: нашими рас­сказами они довольны.

Вернувшись домой, мы получили благодарность общества "Знание". Его руководители отметили, что это была первая по­ездка лекторов нашего государства в Болгарию и Румынию, ставшими социалистическими после победы СССР в Вели­кой Отечественной войне, и прошла поездка на высоком уров­не. Таким образом, я мог теперь считаться, как говорится вы­ездным. А это по тем временам было большой редкостью.


Выговор за Шепилова

В

конце пятидесятых и начале шестидесятых годов по инициативе Госплана СССР и союзной Академии наук, работавших в тесном контакте, развернулись компле­ксные исследования по развитию и размещению производи­тельных сил, как во всей стране, так и в отдельных ее эконо­мических регионах и союзных республиках. В чем виделась актуальность этих исследований? Она была связана с поиском и научным обоснованием ведущей, направляющей специали­зации в различных экономических зонах, играющих каждый свою важную роль в общем отлаженном народнохозяйствен­ном организме Союза. Для этого необходимо было всесторон­не и глубоко учитывать их природно-экономические условия и особенности. Предполагалось, что разработки такого характера будут способствовать научному обеспечению государ­ственных планов, выполнение которых ускорит темпы прод­вижения СССР к развитому социалистическому обществу. Вот какими масштабными экономическими и политическими категориями мы тогда руководствовались.

То, что намечалось и проводилось в Центре, в Москве, неп­ременно находило отклик на республиканском уровне. Все это были звенья одной единой цепи. Госплан и Академия наук Киргизской ССР сразу же занялись исследованиями по комп­лексному развитию и размещению производительных сил на своей территории. Впоследствии наши научные разработки непременно использовались при подготовке народнохозяй­ственных планов республики. Венцом их стало формирование эффективной территориально-отраслевой структуры эконо­мики на основе научно-технического прогресса и радикально­го вовлечения природно-ресурсного потенциала Киргизии.

В эти же годы нашими научными учреждениями и проект­ными организациями уделялось серьезное внимание глубо­кой проработке программы, получившей название "Пробле­мы Большого Нарына". Если говорить коротко, то суть ее в следующем. Тянь-Шаньская горная система является носите­лем многочисленных источников гидроэнергетических ре­сурсов, потенциальные запасы которых составляют 142.5 млрд. кубических метров.

Это огромное богатство, дарованное нам природой. Раци­онально ли мы его используем? Конечно, нет. И особенно в энергетическом плане. Поэтому Программа предусматривала строительство на горных реках Киргизии, прежде всего на реке Нарын, целого каскада гидроэлектростанций. Тем более, что ни в самой республике, ни на смежных территориях со­седних республик электроэнергии явно не хватало.

Масштабность и актуальность замысла требовала и прив­лечения соответствующих специалистов различного профиля. В процессе осуществления научных и проектных разработок институтами Академии наук и Министерства водного хозяйства республики, Среднеазиатским и Ленинградским отделе­ниями Института Гидропроект" Министерства водного хо­зяйства СССР и Энергетическим Институтом имени Кржижа­новского была разработана "Схема комплексного гидроэнерге­тического использования бассейна реки Нарын". Она предус­матривала создание каскадов гидроэлектростанций - Верхне-Нарынского, Средне-Нарынского и Нижне-Нарынского.

На практике в последующие годы были построены все проектируемые гидроэлектростанции Нижне-Нарынского каскада - Токтогульская, Курпсайская, Таш-Кумырская, Ша-малды-Сайская и Уч-Курганская. Это положительно сказа­лось на развитии всего народнохозяйственного комплекса Киргизии, а также соседних братских республик - Узбекиста­на, Казахстана и Таджикистана.

Рассказываю обо всем этом я вовсе не случайно. Мне са­мому довелось участвовать в детальной разработке "Гене­ральной схемы комплексного использования водно-энергетических ресурсов Киргизской ССР" - от зарождения идеи до полного завершения проекта. Схема, естественно, отводила значительное место нашей главной горной реке - могучему Нарыну, на котором планировалось сооружение 24 гидроэле­ктростанций.

Конечно, нельзя сказать, что сама идея рождалась на голом месте. Еще учась в аспирантуре, я зачитывался трудами круп­ных ученых А. Александрова, Б. Федоровича, В. Васильева, посвятивших немало экспедиций исследованию рек Тянь-Шаньской горной системы. Особенно меня привлекала мо­нография А. Александрова, опубликованная в 1926 году. В ней довольно-таки детально рассматривались возможности освоения гидроэнергетических ресурсов Тянь-Шанской гор­ной системы путем строительства гидроэлектростанций и во­дохранилищ. Причем, главным образом, в бассейне все той же реки Нарын.

Изучение научного наследия этих выдающихся первопро­ходцев, поездки по Тянь-Шаню навели на мысль меня и моих коллег-ученых о том, что необходимо выводить гидроэнерге­тические и водохозяйственные проблемы горных рек в прак­тическое русло. Результатом такого подхода и явились в ито­ге как "Генеральная схема комплексного использования вод­но-энергетических ресурсов Киргизской ССР", так и прог­рамма "Проблемы Большого Нарына". Даже частичное их осуществление принесло народному хозяйству республики огромный экономический эффект.

В то самое время, когда наши исследования, касающиеся развития и размещения производительных сил, а так же осво­ения гидроэнергетических ресурсов, получили широкое приз­нание в Союзе, наш Институт экономики потрясло одно собы­тие, которое отразилось и на моей судьбе. Оно было связано с тем, что в Москву без согласования с ЦК КПСС уехал профес­сор Дмитрий Трофимович Шепилов, как бы отбывавший во Фрунзе, а заодно и в Институте экономики Академии наук Киргизской ССР своеобразную ссылку. Запахло большой по­литикой. Как запах горелого, этот запах разносится повсюду.

А предыстория здесь такова. На одном из пленумов ЦК КПСС, состоявшемся после XX съезда партии, Никита Серге­евич Хрущев со свойственным ему размахом и безапелляционностью объявил о разоблачении некой антипартийной группы. В нее входили Маленков, Каганович, Молотов, чьи имена знала вся страна. Они, якобы, поставили под сомнение выработанный партией курс на оздоровление советского об­щества, стряхнувшего с себя тяжелый груз сталинского пери­ода. Поэтому на Пленуме их решено было вывести из соста­ва Политбюро Центрального Комитета партии, где уже чувствовался диктат Никиты Хрущева.

На этом же Пленуме выступил секретарь ЦК по идеологии Дмитрий Трофимович Шепилов. По его мнению, позиция Маленкова, Кагановича, Молотова, много сделавших для со­ветского государства, не заслуживала столь жестких оценок, к ним следовало бы отнестись более лояльно.

В ответ Хрущев тут же предложил считать Шепилова примкнувшим к антипартийной группе. Его поддержали. Та­ким образом, Шепилов оказался в одночасье лишен всего: и работы секретаря ЦК КПСС, и возможности жить и трудить­ся в Москве. И, само собой, перестал быть кандидатом в чле­ны Политбюро ЦК.

По решению Пленума члены антипартийной группы бы­ли высланы подальше от Центра: Маленкова направили в Ка­захстан, Молотова в Монгольскую народную республику, "примкнувшего к ним Шепилова" - в Киргизию. Только Кага­новича из-за болезней и возраста оставили в Москве.

Естественно, обо всем этом знал и первый секретарь ЦК КП Киргизии Исхак Раззакович Раззаков. По его распоряже­нию Шепилову - профессору политэкономии, члену-коррес­понденту Академии наук СССР - определили работу в рес­публиканской Академии наук. Здесь он был избран директо­ром Института экономики. Но партийному руководству в Москве даже эта должность для Шепилова показалась слиш­ком высокой. И спустя короткое время его переместили на ступень ниже - заместителем директора. А руководителем Института вновь стал Д. Лайлиев, занимавший этот пост и прежде, до приезда Шепилова.

Ко всему этому Дмитрий Трофимович относился без обид и амбиций. Он прекрасно знал цену политическим играм. И отсиживаться на работе, пережидая срок своей ссылки, не со­бирался. Делом он занимался обстоятельно, с интересом, принимал меры по улучшению научно-организационной дея­тельности нашего Института.

Во Фрунзе Дмитрий Трофимович жил в одном доме со мной - по Ленинскому проспекту, 261. Я в двенадцатой квар­тире, а он в шестнадцатой. Мне он запомнился, как очень ин­теллигентный и широко эрудированный человек. С ним мож­но было свободно говорить на любую тему, которая волнова­ла. Своим поведением, отношением к окружающим он сильно напоминал мне моих московских преподавателей - такой же простой, доступный в общении, готовый подсказать, по­мочь, поддержать.

До приезда в Киргизию Шепилов проявил себя не только на высоких партийных должностях, будучи начальником Уп­равления пропаганды и агитации, секретарем ЦК КПСС, но и на поприще науки. Он работал заместителем директора Инс­титута экономики Академии наук СССР, профессором Моско­вского Государственного университете, своими научными трудами способствовал решению ряда проблем всесоюзного значения. Но сколько я ни встречался, ни разговаривал с ним, никогда не замечал и тени, намека на кичливость, некое пре­восходство. Он умел внимательно выслушать, старался по­нять собеседника, уважал мнения других людей, даже если оно расходилось с его собственным. Уже тогда я сделал для себя вывод: тот, кто добивается всего сам, упорным трудом, благодаря своим способностям, кто действительно интелли­гентен, тому чужды высокомерие, желание выпячивать свои былые или настоящие заслуги.

Через года полтора здоровье Дмитрия Трофимовича стало ухудшаться. Вряд ли на него повлиял фрунзенский климат. Скорее всего, сказалась утрата душевного равновесия, случившаяся после печально знаменитого Пленума ЦК. Мне хорошо было известно, что происходит при таких обстоятельствах. Те­ряются друзья, рвутся некогда прочные связи, даже в участли­вом внимании окружающих нет, нет, да и промелькнет подоз­рительность. А тут еще жена Шепилова наотрез отказалась переезжать в Киргизию, по сути, поставив ему ультиматум: или он любыми путями возвращается в Москву, или... Что ему оставалось делать? И он исподволь, зная все сложности, пре­поны и последствия стал искать варианты отъезда.

Меж тем деятельность нашего Института экономики наби­рала обороты, набирала не без помощи Дмитрия Трофимови­ча. В процессе длительных поисково-исследовательских ра­бот практически во всех высокогорных районах республики
Институтом был накоплен довольно обширный материал по естественно-историческим богатствам Киргизии и пробле­мам использования ее природных условий и ресурсов. Ведь каждый из районов, являясь региональной природной систе­мой, содержит все разнообразие уникальных ее даров - мине­рально-сырьевых, топливно-энергетических, биологических, земельно-водных, гидроэнергетических, ландшафтных, кли­матических... Познав их и приспособив служить человеку, причем, без насилия над самой природой, можно добиться ра­ционального развития производительных сил, экономическо­го подъема страны.

Наш Институт вел разработки по освоению природных ре­сурсов различных регионов республики и комплексному вовле­чению их в хозяйственный оборот, по охране окружающей сре­ды и горных экосистем, поиску наиболее эффективных путей практического решения социальных проблем высокогорья.

Надо же было так случиться, что в августе 1960 года меня, и без того загруженного, как говорят, по самую макушку на­учной работой, избрали секретарем партийной организации Академии наук. Хотя предварительно я своего согласия не давал. Но Фрунзенский обком партии и лично ТУ Усубалиев - первый секретарь столичного городского партийного комитета - настояли на моем избрании на эту должность.

Не успел я поработать около полумесяца, как понадоби­лось ехать на Всесоюзное совещание по ландшафтоведению в Ригу. За двадцать дней пребывания в Латвии мне удалось много узнать от своих коллег и о проводимых ими исследо­ваниях, и о проблемах, с которыми они сталкиваются, и о достопримечательностях этой прибалтийской республики, и о деятельности их академической партийной организации. Вместе с ними я неоднократно отправлялся в короткие экс­педиции, чтобы непосредственно на месте увидеть то, о чем они мне рассказывали.

Возвращаясь домой, я был полон впечатлений и новых за­мыслов. Но, увы, меня поджидали там большие неприятности. Едва появился в институте, как был огорошен: Дмитрий Трофимович уехал, а меня вызывают "на ковер" в Централь­ный Комитет партии. Кто именно? Сам первый секретарь Исхак Раззаков.

Аппарат ЦК Компартии Киргизии размещался тогда в се­ром здании на Старой площади. Исхак Раззакович не любил подолгу держать приглашенных в приемной. Обычно привет­ливый, доброжелательный он встретил меня весьма хмуро.



  • Что ж вы там натворили? - в упор спросил он.

  • Я только-только из командировки. И сразу к вам. Разоб­раться в происшедшем еще не успел.

  • А чего, собственно, тут разбираться? Все и так ясно, - ус­мехнулся Раззаков. - Сняли с партийного учета Шепилова, не поставив в известность ЦК. А мы за него перед Москвой в от­вете. Это как называется? Беспринципность, самоуправство.

Я объяснил ему, что меня избрали секретарем парткома пе­ред самой командировкой, что когда Шепилов уезжал в Моск­ву, я находился в Риге, и не мог каким-то образом повлиять на ситуацию. Но мои доводы звучали для Исхака Раззаковича не очень-то убедительно.

- Руководитель отвечает за все, что происходит в его орга­низации, - сказал он. - За хорошее и плохое. Когда он на мес­те и когда отсутствует. В связи с этим меняется иногда лишь степень ответственности. Не более. На то он и руководитель. Прошу запомнить. И еще имейте в виду: вопрос этот выно­сится на Бюро ЦК. Так что готовьтесь, сладко не будет. - Он


помедлил, думая о чем-то своем, потом добавил: - Ничего не поделаешь, с нас тоже есть, кому спросить.

Раззаков даже мог не говорить мне этого. Я и сам видел, как он относится к отъезду Шепилова. Ему-то наверняка док­ладывали и о болезни Дмитрия Трофимовича, и о его семей­ных делах. А человеком Исхак Раззакович был чутким, и пе­реживал, если в силу своих служебных обязанностей вынуж­ден был порой поступать вопреки этому.

На Бюро ЦК вопрос рассматривался довольно-таки жестко. Все члены Бюро придерживались мнения, что снятие с партийного учета Шепилова Д. Т. явилось серьезной ошибкой и виновные в этом должны понести строгое наказание. Мои аргументы - ничтожно малый срок нахождения на должности секретаря партийной организации, а также отсутствие при снятии Шепилова с партучета - не возымели действия. Чувствовалось, решение было принято заранее, и о нем уже сообщили в ЦК КПСС. Оставалось только соблюсти формальность.

В результате мне на заседании Бюро объявили строгий вы­говор "за проявленную беспринципность в отношении примкнувшего к антипартийной группе Шепилова и снятие его с партийного учета". Примерно так было записано в моей учетной карточке члена КПСС. Что ж, "строгач" для меня не в новинку. Слава Богу, подумал я, хоть заведующим Отделом ге­ографии Института оставили. Второго секретаря Фрунзенско­го горкома партии Хохлачева, давшего разрешение на снятие Шепилова с партучета, освободили от должности. Пострадал и директор нашего Института экономики Д. Лайлиев, который лишился своего поста и был направлен руководителем совхо­за "Чолпон" Кочкорского района Тянь-Шаньской (Нарынской) области.

Но и этим "дело Шепилова" не ограничилось. Все, кто имел к нему хоть какое-то отдаленное касательство, либо мог иметь, были наказаны. Скажем, получил "рядовой" выговор вице-президент Академии наук Киргизской ССР Федор Тихо­нович Каширин, в общем-то, никаким боком к этому не при­частный. Массовостью выговоров, увольнений и перемеще­ний ЦК Компартии Киргизии хотел, видимо, продемонстри­ровать перед ЦК КПСС свою принципиальную оценку слу­чившегося.

После снятия Лайлиева директором Института экономики Академии наук стал Бейшенбай Тоголокович Мураталиев, с которым мы находили общий язык всегда, какие бы посты в тот или иной период ни занимали.


Когда шум вокруг этого утих и я, освободив кабинет сек­ретаря парторганизации, вернулся к сугубо научным обязан­ностям, меня посетила вдруг странная мысль: а если бы ко­мандировки в тот момент не было, как бы я сам поступил? В конце концов, расклад обстоятельств лишь случайно отпра­вил меня в Ригу. А если бы я оставался на месте? Предста­вил, как ко мне, партийному секретарю Академии наук, при­ходит Дмитрий Трофимович и просит снять его с партучета. А я-то прекрасно знаю, что называется, из первых рук, в ка­ком состоянии он пребывает. Хотя ему удавалось постоянно держаться молодцом, ничем не выдавая тяжести наваливших­ся на него невзгод, но от меня, живущего рядом, разве могла укрыться душевная боль, что таилась в его глазах? Неужели я смог бы отказать ему, не выполнить его просьбу, которая для рядового партийца, надумавшего уехать, решается элементар­но? Наверняка не смог бы. Иначе как потом жить? Лучше нарушить чью-то нелепую установку, считал я, получить нака­зание, чем мучиться из-за собственной несправедливости, терзать себя из-за собственного бесчувствия или трусости.

Я не из тех людей (к сожалению или к счастью?), которые всегда и во всем найдут себе оправдание. А потому поведение мое в данном случае вполне предсказуемо: согрешил бы против формы, но не вопреки своей совести. Придя к такому выводу, я успокоился. Значит, второй "строгач" влепили мне поделом. Внутренне, если разобраться, я готов был совер­шить то, чего не совершил просто по стечению обстоя­тельств.


Пик многонациональности

П

ятидесятые годы у нас порой называют раззаковскими, учитывая не только сам факт его руководства республикой в это время, но и вклад в подъем ее эконо­мики и культуры. За эти годы тяжелая промышленность прочно заняла ведущее место в народном хозяйстве края.

Помнится, как мы гордились тогда такими крупными, вступившими в строй предприятиями, как завод сельскохо­зяйственного машиностроения имени Фрунзе, приборостро­ительный завод, объединение "Киргизавтомаш", Майли-Сайский электроламповый завод, Ошский шелковый комбинат, Кантский цементно-шиферный комбинат... Впервые были освоены многие виды совершенно новой для нас в ту пору продукции машиностроения. Среди них - сельскохозяйственные машины, электродвигатели переменного тока, автомати­ческие и полуавтоматические линии, низковольтная аппаратура, кузнечно-прессовое оборудование, магнитные пускате­ли, приборы для подводных лодок... Всего не перечесть.

Происходили перемены и в сельском хозяйстве. Осуще­ствлялась линия на значительное укрупнение колхозов, преоб­разование части колхозов в совхозы, повышались закупочные цены на сельхозпродукцию, стало поощряться развитие лич­ного подсобного хозяйства.

Но именно в те годы вводилась в практику так называе­мая помощь горожан селу, когда по указке директивных орга­нов десятки тысяч горожан отрывались от своей работы и отправлялись на поля для уборки урожая. Нам, ученым Ака­демии наук, тоже приходилось ездить то на сенокос, то на уборку сахарной свеклы или хлопка. Конечно, не всем поголов­но. И на более щадящие сроки.

Все это создавало нездоровую обстановку среди горожан, особенно студенчества, проводившего в колхозах чуть ли не половину учебного года, и порождало иждивенческие наст­роения на селе. Увы, подобная практика продолжалась не один десяток лет.

В тот период широкое распространение в республике, как, впрочем, и по всему Союзу, получило блочное домострое­ние. Многоэтажки из бетонных блоков росли в городах, как грибы после дождя. На юго-западе столицы стали появлять­ся первые микрорайоны. Понятно, что "хрущевки", в которых комнаты были проходные, а ванная и туалет совмеще­ны, вряд ли отвечали потребностям тех, кто рассчитывал на комфорт. Но для массы населения, не имеющего жилья, они все-таки явились спасением. За пятую и шестую пяти­летки - почти весь раззаковский период - четыреста тысяч жителей республики получили новые квартиры или улучшили свои жилищные условия.

По тем временам, когда большинство рабочих заводов и фабрик, приехавших сюда в годы войны, жили в бараках да глинобитных домишках, такой размах строительства жилья внушал оптимизм. А поскольку параллельно с этим шло сооружение индустриальных, других народнохозяй­ственных объектов, где требовались инженеры, техники и рабочие разных специальностей, республика пополнялась из России все новыми и новыми кадрами.

Развитие промышленности подстегнуло резкий рост го­родов. Население становилось все более многонациональным. Отношение человека к месту, где он живет, характеризова­ла строка из очень популярной тогда песни: "Мой адрес - не дом и не улица, мой адрес - Советский Союз". К 1959 году удельный вес русских в составе населения Киргизии достиг тридцати процентов. Это, если можно так выразиться, пик русского присутствия в нашем крае. Такой баланс сохранит­ся чуть более десяти лет, пока высокими темпами будет развиваться экономика республики, пока наряду с новыми от­раслями промышленности - электротехникой и электрони­кой, будет набирать обороты гидроэнергетика, которой не­обходима постоянная подпитка опытными специалистами.

На притяжение работали и природа нашего края, и, бе­зусловно, исторический характер киргизов, отличающийся толерантностью. В то время в общем приросте населения Киргизии приток извне составлял до 17 процентов. Ни у од­ной республики, за исключением Казахстана с его освоением целинных земель, не было такого интенсивного прироста. К 70-м годам, когда у нас появится достаточная армия своих кадров, подготовленных в институтах, техникумах и проф­техучилищах республики, приток извне значительно ослабе­ет и национальные пропорции станут меняться, естествен­но, в пользу коренного населения.

Нам, ученым Института экономики Академии наук, пору­чалась разработка планов развития народного хозяйства республики сначала на десять, затем на пятнадцать лет. И, само собой, плана по развитию и размещению производи­тельных сил. Первая схема, подготовленная нами по этой проблеме, охватывала период с 1956 по 1960 годы. Вскоре предложенный Институтом экономики план утвердили в Госплане Киргизской ССР, а затем он получил высокую оцен­ку в Госплане СССР. Наши разработки легли в основу государственного плана развития народного хозяйства республики на 1956-1960 годы. После плана ГОЭЛРО, составленного под руководством академика Кржижановского, это была первая подобная схема, созданная учеными и нашедшая свое практи­ческое применение.

В происходящих тогда преобразованиях велика была роль первого секретаря ЦК Компартии Киргизии Исхака Раззакова. Он был первым киргизом, возглавившим республиканскую партийную организацию, а, значит, и всю республику. При нем, экономисте по образованию и сути, резко возросли тем­пы роста промышленности, наметились заметные сдвиги в сельском хозяйстве, повысился жизненный уровень людей. Именно в его пору с аншлагом стали идти постановки в те­атре киргизской драмы, началось триумфальное шествие "Киргизфильма", первые шаги к мировому признанию сделали Бибисара Бейшеналиева и Чингиз Айтматов.

Родом Исхак Раззакович был из Ляйлякского района тог­дашней Ошской, а теперь Баткентской области. Потом он оказался в детском доме таджикского города Ходжент. Да­лее жизнь его была связана с Ташкентом, где он окончил среднюю школу и куда, успешно завершив учебу в Московском плановом институте, вернулся работать в плановые органы

Узбекистана. И только в 1945 году ему удалось возвра­титься в Киргизию. По решению ЦК КПСС и ходатайству секретаря ЦК КП Узбекистана У. Юсупова Раззаков стано­вится Председателем Совнаркома Киргизской ССР.

Он великолепно владел русским, узбекским и таджикским языками. К сожалению, свой родной, киргизский, язык, от ко­торого он был оторван в раннем детстве, Исхак Раззакович знал несколько хуже. И, видимо, поэтому, чувствуя некото­рую ущербность такого положения, он впоследствии, когда возглавил республиканскую парторганизацию, проявлял осо­бое внимание к преподаванию киргизского языка в школах и вузах Киргизии.

Ведь уже в то время многие городские киргизы, воспи­тываясь в русскоязычной среде, оканчивавая русские школы, стали забывать свой язык. Этого бы не происходило, если бы в системе образования, как того хотел Раззаков, удалось поставить изучение киргизского языка действительно на серьезную основу. Но здесь у него было немало противников, которые, искажая истинную картину, находили поддержку в Москве.

В девяностые годы, после раскола Союза и обретения Киргизией суверенитета, события, возможно, развивались бы куда менее болезненно, если бы языковая проблема не встала столь остро и неотвратимо. И для русских, и для многих городских киргизов.

Я не раз встречался с Исхаком Раззаковичем, слушал его выступления на различных совещаниях и пленумах. Он был блестящим оратором. Такие ораторы, эрудиты, организато­ры среди киргизов встречаются крайне редко. Жаль, что с ним, на мой взгляд, обошлись несправедливо. В мае 1961 года его освободили от занимаемой должности за либеральное от­ношение к некоторым руководителям и "проявление местни­чества в ущерб общегосударственным интересам". Первым секретарем ЦК Компартии Киргизии был избран Т. У. Усубалиев, который будет у руля республики почти четверть века.

Многие годы имя Раззакова замалчивалось, о его заслугах старались не упоминать, во всяком случае, в положительном контексте. Впрочем, такого правила придерживались и по всему Союзу: для общественного сознания существовал только действующий лидер. За исключением, правда, Ленина и кое-кого из ленинской когорты. На это работала вся мощ­ная идеологическая машина, включая прессу.

Изменения принесут девяностые годы. Вспомнят добром и об Исхаке Раззаковиче. Увы, уже после его смерти. Ныне именем Раззакова названа одна из улиц в центре столицы - бывшая Первомайская. А перед Центральным сквером Биш­кека на высоком мраморном постаменте установлен его бюст - в ряду выдающихся деятелей Кыргызского государ­ства.



Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11




©dereksiz.org 2024
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет